1.

В колыбели рук твоих

молился быть погребённым…

Прощай, моя любовь.

Тик-так. Часы показывают 19:30, когда Аки на ходу проверяет время. Солнце где-то далеко уже спотыкается о косые надгробия, утопает в седой ряби горизонта. Возвращаться сегодня придётся по темноте. А пока впереди - только узкая, наизусть выученная тропа. Носки кедов вспарывают рыхлую кладбищенскую землю, напоминая: совсем скоро она укроет и его бледное лицо, оставляя один лишь путь - глубоко во тьму, под панцирь почвы, во влажные объятия червей. Это, конечно, в лучшем случае, если от него хоть что-то останется. От неё вот не осталось. Хаякава ухмыляется, спешно утирая лицо: тяжёлый кислотный запах невыносимо щиплет глаза. Здесь всегда смердит горькой, неизбывной скорбью. Тропа ведёт чуть западнее вверх, на пустынный холм к одинокой плите из камня, где обманчиво нежный закат блестит и зовёт поближе. И Хаякава слушается, тянется к нему, как бабочка к очагу; как смертник бредёт на эшафот под рядами прицелов. Десятки, нет, сотни этих наспех сколоченных ёбаных крестов держат его на мушке, каждый день провожают на помост - только попробуй сделать шаг в сторону прежде, чем залезешь в петлю, ублюдок! И, в принципе, к этому даже можно привыкнуть. Как он привык быть частью этого уродливого пейзажа, быть впаянным в эту местность как условно-обязательный атрибут - ещё одно звено в веренице крестов, могильных плит и древних, как сам мир, кипарисов. Ощущать себя “своим” в таком месте паршиво до тошноты. С другой стороны, приятно знать, что ты хоть куда-то вписываешься. С тем же ощущением он появился здесь впервые. Не бабочка - кокон, сотканный из горечи утраты и жажды возмездия; молча плёлся за капитаном, вперившись взглядом в большую, сутулую спину в старом пальто, шаркая всё теми же стоптанными кедами, злой и бесконечно одинокий. Когда они подошли, Химено даже не обернулась. - С тебя прок будет? - спросила она Хаякаву тогда, и вся его злость вмиг подступила к горлу, окутала лёгкие, выскребла звуки. “Откуда я знаю?!”, - почти сорвалось с языка, но сказал он только: - Ну как… Да. Он до сих пор не знает - был ли?.. На каменной плите вместо эпитафии - всего парочка кандзи, под ней - нетронутая земля. Какой смысл погружать в её недра гроб без тела? Но и лишить Химено уголка памяти было бы нравственным преступлением. Благо, капитан Кишибе его идеалы разделил - и почти в буквальном смысле выбил у владельца похоронного бюро местечко на кладбище без всей этой мишуры с прощальной церемонией и погребением. - Ты был её шестым напарником, - взгляд у Кишибе мутный, как осадок на дне его фляжки, - но твою смерть она бы не пережила. Ты, Аки-кун, не смей умирать. - И не потому что устала терять близких, - продолжал капитан, - а потому что по-настоящему близок ей был только ты. Дура, - беззлобно подытожил он. Глаза его совсем потухли. - Как и все бабы. Хаякава и хотел бы возразить, да не успел: Кишибе поставил рядом с надгробием банку её любимого Yamato и удалился, хлопнув напоследок подчинённого по плечу. Это был последний раз, когда они встретились на кладбище. “Баб” у Аки было в разы меньше, чем у нового главы четвертого спецподразделения. Но единственное, в чём он был уверен в своей проклятой жизни, это то, что Химено никогда, никогда не была как все. С первой их встречи здесь - и до последнего мгновения жизни.

***

Аки не пялится. Не пялится, нет - просто бегло шарит взглядом по идзакае, по противоестественно счастливым лицам сослуживцев и совершенно случайно задерживает внимание на Химено дольше положенного. Бесит. Хаякава оттягивает ворот: ебучая рубашка - накрахмаленная, белоснежная - липнет к телу, потому что в баре невыносимо жарко. Хочется пить, и свалить поскорее хочется. А ещё очень хочется зарядить капитану Кишибе между глаз. Старый мудак днём едва не в пояс кланялся, Богом - вот смеху-то! - клялся, что придёт на приветственную попойку для новичков, “чтоб не оставлять зверушку со стаей оборотней”, а в итоге позвонил за три минуты до начала, когда все уже собрались, и отмазался диареей. Аки с каменным лицом положил трубку, в красках представляя, как тот сбрасывает звонок и заливается скрипучим гоготом. Провёл сосунка, надо же! Вот потеха-то на закате лет. “А разве закат этот здесь не у каждого?” - трещит навязчивая мысль, но Аки гонит её. И вот он сидит здесь, совсем один, неуместный, как фейерверк в морге, в окружении странных незнакомцев, связанных с ним лишь долгом службы. От непрерывного сидения в сейдза невыносимо ноют колени, лопатки сводит от напряжения. Рубашка ещё эта ебучая. Липкая, как смола. Будь у Хаякавы чуть меньше гордости и понимания норм приличия, он бы даже сплюнул от злости, но куда там - этикет, чтоб его. Он делает огромный глоток остывшего чая, который бармен по абсурдному недоразумению налил в пол-литровый стакан для пива, и снова цепляет взглядом сидящую напротив наставницу. Если бы Аки попросили представить женщину, он бы, пожалуй, подумал о Химено в последнюю очередь. Её причёска, манера говорить, жестикулировать, одеваться… Ничто не выдаёт в ней эту хрупкость, присущую женскому полу. Её не хочется оберегать. От неё хочется защищаться. Наверное, поэтому Кишибе поставил их в пару: Аки необходимо было научиться держать оборону. Она что-то воодушевлённо рассказывает сидящему рядом коллеге - имя которого Хаякава, конечно, не помнит, - размахивая руками. Лямка майки спускается по её плечу точно стрелка на бомбе замедленного действия. Тик-так. Тик-так. Невыносимо жарко. Аки смотрит в открытое окно: улица ласково блестит, в окно тянет мокрым асфальтом. - Прошу простить, - выдавливает из себя Хаякава и поднимается на ноги под взглядами присутствующих, накидывает на плечи форменный пиджак. - Куда?! - рычит тот самый охотник рядом с Химено, и Аки едва не закатывает глаза. - Совсем новички страх потеряли. Мы это тут для вас, щенков, вообще-то расстарались! Хаякава чувствует, как из его рта само собой лезет “А не потому ли, что вам просто нужен повод бухнуть?”, но его на удивление опережает Химено: - Будет тебе, Михара-сан, пускай сходит, проветрится. Душно тут, - улыбается она, опуская руку на плечо коллеге. Лямка майки уже безвольно болтается на сгибе локтя. Плечо Химено - бледное, тёплое, живое - сверкает в барной тени, как мишень. Оторвать бы эту лямку нахуй, думает Хаякава. Зубами бы выдрать. - Ты только не задерживайся, Аки-кун. Хорошо? - слышит он вслед. И злится, злится, злится. Улица встречает его сырой прохладой и фоновым шумом ночной пятницы в центре Токио. Хаякава прислоняется спиной к стене и выдыхает, будто стараясь выдуть из лёгких остатки напряжения. Всё происходящее кажется ему пустой тратой времени. Прямо сейчас он должен быть на миссии вместе с этими, так называемыми, охотниками на демонов, стирать ноги и разрывать жопу в поисках жалких осколков Огнестрела, чтобы как можно скорее достичь своей цели и свершить, наконец, праведное возмездие за невосполнимую утрату. Впрочем, что эта кучка алкоголиков вообще знает о потерях? - Не куришь? Хаякава вздрагивает от неожиданности. Химено подкралась бесшумно, словно призрак, возникла рядом из ниоткуда. Всё ещё с бессовестно голыми плечами. - Нет. - Это хорошо, - сбоку щелкает зажигалка. - Но всё равно держи. Химено протягивает ему зажженную сигарету и смотрит прямо в глаза. - Я же сказал, я не… - Не хочешь - не кури. Просто держи. Иногда это помогает. Сам не понимая, для чего, Аки вынимает сигарету из её пальцев и молча крутит её в руках. Химено прикуривает ещё одну и глубоко затягивается. - Ты уж не сердись на Кацуо. Для него такие вечера - прям отдушина. И новичков он на самом деле любит, просто иногда перегибает с суровостью. Прежде чем до Хаякавы дошло, что тот самый Михара-сан из бара и есть Кацуо, она продолжила: - Он на днях напарника потерял. Демон Зубов, чтоб его, крепкий оказался, зараза. Выпотрошил пацана на глазах у бедняги Кацуо и повесил на его же кишках себе как медальон. Михаре всю битву пришлось смотреть, как его друг, наизнанку вывернутый, на пузе у демонюги болтается. Как тут не быть злюкой. Скажи? Хаякаве сказать нечего. Он думает, как можно говорить о таких вещах настолько будничным тоном, и чувствует, как немеют ноги, но ни за что не признается, что это - от дикого ужаса. Всё-таки, холодно тут, как никак. А она стоит себе в одной майке, рассуждает о демонюгах и чьих-то внутренностях. Ну куда это годится? Хаякава свободной рукой стаскивает с себя пиджак и молча протягивает наставнице. Химено с искренним удивлением смотрит на него и смеётся, но пиджак, тем не менее, берёт. - Джентльмен, - весело бросает она и кутается в ткань. Аки предпочитает проигнорировать это подобие комплимента и с изумлением отмечает для себя странную вещь: какая, оказывается, Химено всё-таки хрупкая, и плечи у нее в его пиджаке такие крошечные. Хорошо, что теперь хотя бы прикрытые. - Аки-кун. Как думаешь, - она глубоко затягивается, улыбка сходит с лица, - если бы демоны исчезли, мы бы смогли просто жить? - Не знаю, - ответил он не сразу, но честно. - А вы? - Вот как, - задумчиво тянет она и бросает окурок в лужу. - А я… Я бы, наверное, скучала. - По чему? Она снова улыбается. - По чувству нужности. Иногда легче, когда точно знаешь, что ты - нужна. Хоть кому-то. Хоть чему-то. Пусть даже для того, чтобы убивать. Пауза. - Ты ведь, Аки-кун, тоже поэтому здесь, да? - спрашивает она, повернув к нему лицо. - Не потому что хочешь победить зло. А потому что тогда, может, тебе скажут: “Ты нужен”. Хаякава не отвечает. Он, загипнотизированный этими откровениями, долго смотрит на красный сигнал светофора впереди, пока руку внезапно не обжигает болью - сигарета истлела. Он разжимает пальцы. - Когда-нибудь начнёшь. Все начинают, - кивает Химено на окурок и задерживает взгляд внизу. - Это не про табак. Это про пустоту. И, как бы подводя черту, добавляет: - Только обещай, что пока не начнёшь - поживёшь чуть дольше. Она разворачивается и уходит обратно в бар, утопая в его пиджаке. Аки остается на улице с ноющей болью в пальцах и с этой странной фразой, навечно врезавшейся в память. Больше нет ни запаха асфальта, ни душного смрада идзакаи. Воздух над кладбищем пахнет только увядшими хризантемами и землёй. И скорбью. Хаякава садится на корточки, стряхивая с плиты жёлтую сухую листву. Рельеф гравировки приятно щекочет подушечки пальцев. Пачки Wild Raven, которую он принёс сюда накануне, нигде не видно, и он кладёт на землю новую, услужливо снимая с неё целлофан и фольгу. - Не многовато куришь, семпай? По пачке в день. Больше, чем при жизни, - машинально выпаливает он и осекается - до чего глупая вышла шутка. Сигареты ведь наверняка ещё вчера стащили или подростки, или бездомные. И те, и другие почти всегда лишены морали - в силу возраста или жизненных обстоятельств. О масштабе пиздеца, образующего обстоятельства его жизни, Аки сейчас старается не думать. - Ты много куришь, - сказал он ей однажды, наблюдая, как Химено тянется за второй подряд. На сигарете остаётся багровый отпечаток пальца - они только что закончили миссию и даже не успели вымыть руки. - А ты - нет. Вот и баланс, - отшутилась она и прикусила фильтр. Аки тогда отметил, как ей идёт красный на губах. Хаякава садится прямо на мёрзлую землю, вытягивая ноги вперёд, вытаскивает новенькую зажигалку из кармана. Оранжевую. Она бы её не выбрала. Её цвет был серебристый — как дымка в зимнем утреннем свете. - Поделишься? - еле слышно спрашивает он и достаёт из только что принесённой им же пачки сигарету. Крутит её между пальцев, но не прикуривает. Словно ждёт этого “Просто держи. Это помогает”. Ему всё чаще кажется, что в этом весь смысл. Не в курении - в ритуале. На среднем пальце виднеется розовое пятно - след от ожога. Как напоминание о том самом первом вечере в баре. О времени, которое не вернуть. Тик-так. Тик-так. - Я стал меньше курить. Почти бросил. Парадокс, да? - спрашивает он в пустоту. - Ты меня научила, и остановила тоже ты. Голос хрипит, как будто заржавел. - Ну, не сразу. Просто после тебя всё как-то обострилось. Эти двое стали ещё более несносными. Веришь? - Аки не смог сдержать усмешки. - Пауэр тут где-то вычитала, что один из десяти курильщиков заболевает раком лёгких. Теперь достаёт меня, сигареты прячет. Он вспоминает, как недавно, вернувшись из штаба, едва добрался до балкона, сел на стул. Уставший, вымотанный, разбитый. Хотел прикурить - рука дрожала. Пауэр появилась в проёме из ниоткуда, швырнула в него подушкой и заявила: «Если ты сдохнешь от рака, мне придётся жить с идиотом вдвоём. А он на ужин караагэ не приготовит! Живи давай». И ушла. Твою смерть она бы не пережила. - Два года, семпай. Как сказал мне Демон Проклятия. Какой рак? Меня в больнице обследовали: кроме резаных ран от Катаны - из меня хоть гвозди делай. Здоров. За два года рак меня точно не сожрёт. Будущее - пушка! - Денджи кстати туда же, - продолжает Аки. - Как будто вместе с Одержимой по приколу не даёт мне курить. И это не говоря о том, как они шумят, спорят, ломают мебель, дерутся… В общем, заебали. Всё как обычно. Хаякава усмехается снова. Вот это он выдал! “Обычно” - это не про него. “Обычно” уже никогда не будет. И её рядом - не будет тоже. Жить с этими двумя и правда всё ещё мучительно — шум, грязь, вонь кошачьего корма и постоянные перепалки, будто у них во рту по петарде. Но теперь это - хотя бы привычно. А порой - почти выносимо. Особенно по сравнению с тем, что было в самом начале, когда Денджи только переехал к нему. Химено знала об этом, как никто другой. Сейчас бы тоже, наверное, усмехнулась в ответ - мягко, по-своему, как будто сквозь дым. Мол, вот видишь, Аки-кун, даже из ада можно выбраться. Если рядом кто-то совсем невоспитанный. Химено открывает дверь сразу, как только он убирает палец от звонка, будто этого и ждала. Что в общем-то даже в теории невозможно: они не договаривались о встрече, а о визитах, тем более, ночных, Аки предпочитал предупреждать заранее. У неё слегка вьющиеся, слипшиеся от влаги волосы, белая майка в разводах мыльной воды и совершенно бесстыжая ухмылка. “Куда ж тебе ещё бежать, Аки-кун, если не ко мне?” Обиднее всего, что это правда. - Совсем демонёнок довёл, да? Аки переминается на пороге, отводя взгляд, коротко прокашливается в кулак. - Ну… Типа того, - уклончиво отвечает он и ненавидит себя в этот момент. Не “типа того”. Денджи остохуел до зубовного скрежета, до белых пятен перед глазами - настолько, что Аки забывает о всех приказах Макимы-сан и мести Огнестрелу и хочет лишь одного: вколотить пацану зубы в глотку так глубоко, чтобы тот ими подавился и заткнулся навсегда. И в этом недостатке самообладания невыносимо стыдно признаться. Но Химено не нужны никакие детали: она всё понимает по взгляду, ухмыляется шире и тактично отодвигается с дороги. - Прошу прощения, - по застарелой привычке бормочет Аки, проходит в узкий коридор и выковыривает носки из промокших кедов. - Не хотел портить тебе вечеринку. - Шутник, - хитро щурится она. - Пива? - Да, пожалуйста, - он прокрадывается на цыпочках в ванную, чтобы не оставить мокрых следов на паркете. Оборачивается в проходе. - А вообще, если есть, можно что-то покрепче. - Океюшки! - громко отвечает Химено. Хаякава не видит её в этот момент, но более чем уверен: она бежит на кухню почти вприпрыжку и с улыбкой на лице. Аки улыбается тоже. Окно в кухне нараспашку. Улица гудит где-то вдалеке, как чужая планета. Капли воды лениво стекают из крана. Тикают часы. Основной свет в помещении не горит - лампа под потолком мертва уже несколько месяцев. Химено не чинит её нарочно. Аки предлагал, но она сказала: “Так уютнее”. Хаякава спорить не стал. И вот, теперь вместо люстры на кухне - одинокий круг света у плиты, тусклая лампочка над вытяжкой. Она не освещает, а будто касается: льнёт к бокалу, гладит алюминий раковины, тает на обоях. Тени сливаются с мебелью, и ему кажется, что кухня - это не место, а ощущение. Как сон, в котором всё немного зыбко, но страшно правдиво. И Химено, как всегда пронзительно настоящая: на излюбленном барном стуле, с прижатыми коленями к груди и бокалом в руке. Сигарета болтается в уголке губ, глаза прищурены. - Ты же ведь не веришь, что доживёшь до старости? - спрашивает она, не глядя. Аки сидит за столом, облокотившись на руку, перекатывает остатки льда в полупустом бокале с джином. Молчит. Как всегда сначала молчит. Потом отвечает тоже как всегда - скупо: - Не думал об этом, - враньё. - Но, наверное, нет. Какой всё-таки глупый вопрос с учётом, чем именно они занимаются. Химено смеётся, выдыхает дым смехом. Её смех - свободный, низкий, почти хриплый - цеплял за живое. Он не вписывался в этот мир, слишком искренний для их грязной работы. - Я иногда фантазирую, - она поднимает глаза к выемке в потолке, где должна висеть люстра. - Что вот - доживаю. Становлюсь ворчливой старухой. Пугаю детей в подъезде. Сажаю базилик. И всё время думаю: как же мне повезло, что никто меня не убил. Аки смотрит на её ноги. На тонкую линию ключиц. - Какая же из тебя тогда принцесса, семпай. Ты ведьма, - Хаякава допивает джин, пряча улыбку за кромкой бокала. Химено кидает в него кожуру от лайма. - Даже не помечтаешь с тобой, - наигранно обиженным тоном говорит она и забирает у него из рук бокал, чтобы наполнить снова. - Ну, ведьма. Ну и пусть! А ты сам-то, осенний мальчик, - улыбается она. - О чём мечтаешь? Хаякава замирает на долю секунды. - Увидела-таки, - спокойно говорит Аки. - Где и когда? - Недели две назад, после миссии. В рапорте подсмотрела. Не понимаю, чего там стесняться? Аки не отвечает сразу. Протягивает руку к пепельнице, тушит сигарету медленно. Прижимает к стеклу не окурок, а что-то более хрупкое - случайную мысль, от которой хочется избавиться. Он ведь с самого начала стал подписываться катаканой - с первого рапорта в Бюро. Коротко, сухо, отстранённо. Как кодовое имя. И дело отнюдь не в стеснении. “Осень” - это про увядание, про пустые деревья, про готовность к концу. А он тогда не был готов. Хоть и знал уже: долго не протянет. Под катаканой легче было быть кем угодно. Быть глухим к потерям. В последний раз, видимо, сплоховал, торопился - и записал в рапорте иероглиф вместо слогов. Кандзи в имени он вычеркнул из своей жизни тихо, будто крал у себя прошлое. С фамилией было сложнее. Течение его жизни было стремительным, как воды Могамигавы, словно сама фамилия обрекла его на эту участь. Вот только воды в его реке - бурные, тёмные, багряные. Страшные. Они неслись неумолимо быстро, огибая пороги, снося всё на своём пути - деревья, дома, людей - за секунды. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Он вырос в этом потоке. Вода научила его многому: быть гибким и покорным - когда дело касается приказов, безжалостным и смертоносным - когда приходит бой. В этой фамилии было всё: приговор, маршрут, ритм сердца. А ещё - принадлежность к роду. К семье. - Осень, - задумчиво тянет Химено, глядя в никуда. - Осень тебе идёт. Ты как раз про это. - Про увядание? - Про покой, - она делает глоток. - Про паузы между ветрами. Про горькое, красивое и недолгое. Про запах костров. Аки смотрит на неё. В этом тусклом круге света над плитой она действительно похожа на ведьму: домашнюю, слегка взлохмаченную, пьяную от тепла и вечера. Ведьму, в чьём доме время замирает. - Ты пьяна, семпай, - отмахивается Хаякава и снова прячется в бокале. На этот раз, взглядом. - И что? Могу себе позволить, - игриво замечает Химено. - Тебе бы тоже иногда не мешало. - Что? - Позволять себе. То, что хочется. Аки всё понимал. Глупо было делать вид, что не понимает - давно уже не сопливый пацан. Это приглашение остаться всегда было между строк, и всегда было самым очевидным из сказанного за весь вечер. Оно звучало в этой квартире десятки раз, и десятки раз оставалось без ответа. - Я был бы тогда совсем другим человеком. - Может, это тебе и нужно? Хаякава снова молчит. Встаёт со стула, допивает одним глотком, забирает со спинки пиджак. Химено не смотрит. Думает о чём-то, глядя в окно, на тёплые предрассветные сумерки. Когда Аки подходит сзади, она даже не оборачивается. Как дым, тянется вверх прядь её волос, подсвеченная теплым светом вытяжки. Линия шеи, едва обозначенная тенью, кажется хрупкой, как стебель. Хаякава наклоняется и касается губами у её основания. Россыпь мурашек на голых, женственных плечах Химено кажется ему невыносимо милой. - Может, - наконец, отвечает он и выходит из кухни. Снимая высохшие носки с обогревателя в коридоре и надевая кеды, Хаякава думает, что сделал всё правильно. И его уход сейчас - это тоже правильно. Уже на улице он ощущает, как в груди нарастает странная, горькая лёгкость. Как будто отказался от чего-то важного. Как будто спасся. В очередной раз сумел избежать той самой точки невозврата, о которой так много думал, так боялся и так желал. Как оказалось вскоре, всё это было лишь отсрочкой неизбежного. Как неизбежен восход. Как новая миссия. Как смерть каждого из них. Тик-так.