2.

Они снова на кухне. За окном ночь - вязкая, тёмная, густая, как соевый соус в сковороде. Хаякава готовит жареную лапшу со свининой. Давно обещал, но всё как-то не до того было. Сегодня Химено буквально выкрала его из дома сразу после работы и увезла в супермаркет за продуктами, долго гуляла с ним между рядами, делала вид, что помогает выбирать. А на кассе вдруг вспомнила, что, кажется, не выключила двигатель - и ускользнула из магазина, оставив Аки расплачиваться. Он стоит у раковины, режет зелёный лук. Движения медленные, почти медитативные. На плите греется вода для лапши. Химено сидит на столе, болтает ногами, пьёт пиво из банки и жует сухой рамен прямо из пачки. Крошки падают на столешницу, но у Хаякавы нет сил даже вздыхать. - Аки-кун, - он знает этот тон: сейчас будет какая-то совершенно безумная идея. - Пойдёшь ко мне личным поваром? Жалованье не очень большое, но продукты обещаю покупать. И выпивку. Да, тебе придётся проводить тут много времени, но…, - она с причмокиванием отхлебывает из банки. - Ты ж и так у меня почти живёшь. - Нет, спасибо, - отзывается он, не отрывая взгляда от ножа. Зелёный лук тихо шуршит под лезвием. - Мне ещё за тобой посуду мыть придётся, а это уже внештатная нагрузка. Оплата сверхурочных у тебя предусмотрена? Химено смеётся, шлёпает пяткой по шкафчику. - Ты вообще когда-нибудь хотел стать кем-то нормальным? - Нормальным - это каким? — Аки бросает лапшу в кастрюлю, не оборачивается. - Ну… С девяти до шести, обычный офис с кучей бумажек, кофе из автомата, пятничное бухалово, ипотека, собака. Или кошка, - она хрустит лапшой с наслаждением. - Или попугай. Мне кажется, ты был бы отличным хозяином попугая. Унылым, молчаливым — но заботливым. Аки скосил на неё взгляд. - Спасибо. - Ещё и кольца тебе в уши купим, к попугаю. Считай, пират! - она вскидывает руку вверх, словно в победном жесте, пиво выплёскивается из банки на пол. - Готова даже одолжить свою повязку. Хаякава качает головой и бредёт в ванную за тряпкой. Такие разговоры Аки не нравятся. Он знает: если Химено что-нибудь взбрело в голову, она этого точно добьётся. Как, например, добилась того, чтобы он вообще решился сделать пирсинг. - Проколи уши, - заявила она как-то ему. - С чего бы? - Красиво будет. Один - на правом. Или два. Мальчик с серьгой, грустный взгляд. Ветер в волосах… - она щёлкает языком. - Прямо готовый постер. Тебя раскупят. - Меня уже купили, - сухо отвечает он. - Бюро. Контракт. Всё как надо. Химено закатывает глаза: - Ну хоть раз живи не по приказу, Аки-кун. Или хочешь - это будет мой приказ. - Это шантаж, - говорит он, но губы дрогнули. Почти улыбка. На следующий же день они поехали в салон. - Ну так что? - спрашивает Химено, когда Аки возвращается на кухню с тряпкой. Он убавляет огонь на плите и садится на корточки, чтобы протереть пол. - Я не буду пиратом. Она хохочет, болтая ногами, проливая ещё больше пива. - Да я не об этом. Ты не ответил - хотел бы стать нормальным? - Я нормальный, - отвечает Хаякава, так твёрдо, как будто и сам в это верит. Оставляет тряпку на полу на случай новых непредвиденных ситуаций и моет в раковине руки. Химено вытягивает ноги и ставит банку на стол между собой и плитой, как будто теперь разговор требует собранности. - Если ты нормальный - значит, все вокруг давно съехали с катушек, - замечает она лениво, но без насмешки. Словно констатирует: температура кипения воды - сто градусов, Аки Хаякава считает себя нормальным. Он не отвечает, и тишина между ними вдруг становится странно громкой. Химено бросает на него взгляд - быстрый, внимательный. Потом, чуть растянувшись на столешнице, наклоняется к нему, всматривается. - Ты не офисный планктон, Аки-кун. Ты волк, которого зачем-то в костюм запихнули. И всё ждут, что он научится лаять. Он моргает несколько раз подряд, будто не знал, что ждёт от неё такого сравнения. Потом чуть качает головой. - Волки не лают, а воют. Ты меня с собакой спутала. - Нет, Аки-кун, ты именно что волк. Собаки преданнее, - ухмыляется она. - А ты - кто-то, кто останется, только если сам захочет. Никто тебя не удержит. Ни контракт, ни значок, ни я. Ни даже Стерва-сан. Она говорит это просто. Не обиженно, не требовательно. Почти нежно. Аки вглядывается в её лицо, будто пытается понять, не шутит ли. Потом берёт её пустую банку, идёт к мусорке. Слышен металлический звон. - Но если однажды ты решишься завести попугая - я всё равно приеду к тебе в гости, - говорит Химено. - Даже если будешь пить растворимый кофе и жаловаться на ежемесячный платёж по кредиту. Даже если станешь "нормальным". - Не волнуйся, - говорит Хаякава и откидывает лапшу на дуршлаг. И добавляет тихо: - Не стану. Химено ничего не говорит. Аки ставит сковороду на огонь, высыпает мясо. Слышен резкий, аппетитный звук. В кухне становится теплее. Не от газа - от запаха: чеснок, соус, немного кунжута. Домашность, которой не бывает у охотников на демонов. Химено спрыгивает со стола, потягивается, вставая на цыпочки. Краем глаза Хаякава замечает светлое пятно - живот, сверкнувший из-под задранной майки. Аки сосредоточен: он помешивает мясо и смотрит, как оно схватывается, как тает жир. Ему некогда отвлекаться. Она заходит к нему за спину. Хаякава напрягается, весь обращается в слух. Он научился держать оборону. Пожалуй, даже слишком хорошо. Шкворчит свинина на сковородке. Тихо воет сквозняк. Скрипит дверь холодильника. - Ещё пива? - спрашивает Химено. - Нет. Мне завтра рано, - Аки словно оживает, закидывает шиитаке в сковородку. - О, завтра. Завтра - это вообще роскошь. У нас не завтра. У нас - “ещё живы” или “уже нет”. Устричный соус, сахар, мирин… Имбиря маловато, нужно нарезать ещё. - Не передумал? - Аки кажется, что голос её дрожит. Как свет от лампы в коридоре старой больницы. Тусклый, жёлтый. - Уйти в частники. Последние штрихи. Где-то тут была пачка с нори… - Там спокойнее. Без всей этой мясорубки. Денег больше. Никто не умирает за государство. - Я умру не за государство, - получается слишком громко. В такой тишине это можно даже счесть за грубость. - Уйти сейчас - значит, признать, что всё было зря. Хаякава перекидывает лапшу из дуршлага к мясу, выключает огонь. И чувствует внезапный удар в спину. Удар ли?.. Через секунду он понимает. Химено уткнулась лбом между его лопаток. Не шевелится. Он словно видит эту сцену со стороны, не изнутри себя, а откуда-то из угла кухни: свет лампы выхватывает их фигуры - две тени, стоящие почти вплотную. Он - вытянутый, прямой, будто собранный из одних углов. Химено, чуть наклонённая, руки безвольно болтаются, колени согнуты. Будто его позвоночник - теперь и её единственная опора тоже. - У меня плохое предчувствие, - почти шепчет она. - Либо сейчас, либо никогда. Это не только про смену деятельности. Аки всё понимает. Он не шевелится тоже. Вперился взглядом в поднимающийся пар над лапшой. - С тобой сложно, Аки. Ты молчишь, как будто хочешь раствориться. Будто тебя и нет вовсе. А я хочу, чтобы ты был. Ты нужен. Хаякава слышал подобное и раньше, только не так. Там была обида, раздражение, попытка расколоть его стену силой. Почему-то обществу не плевать на чужое спокойствие: сдержанность воспринимается как грубость, замкнутость - как странность, молчание - как вызов. А тут - хрупкость. Чистое: не уходи. - Я не умею, - слова наждачкой обжигают горло. Хаякава это чувствует, слышит в собственном голосе этот ёбаный надрыв. Но почему-то даже не злится. Он надеется, что Химено всё понимает: это не только про навык “быть”. Он всё ещё чувствует её лоб между лопаток, даже когда она отстраняется - медленно, как будто с усилием. Рука легко касается его запястья. Задевает мизинец, гладит предплечье, спотыкается о край закатанного рукава, забирается под хлопковую ткань. Аки, наконец, заставляет себя повернуться, и сделать это сейчас - сложнее любой схватки с демоном. Химено смотрит на него снизу вверх, в упор. Её взгляд - как тёплая ладонь на его груди. “Остановись. Останься”. Он уже всё решил. - Ты всё время держишься, - сказала она ему однажды. - Но даже меч - в ножнах только железо. Без цели. Без толку. Хаякава сейчас уже и не помнит, зачем держался. Его первый порыв, когда они встречаются лицом к лицу, - не обнять, не притянуть Химено к себе. Хаякава делает то, о чём думал годами - позволяет себе сделать то, что хочется: провести большим пальцем по изгибу, где шея переходит в тело, подцепить тонкую лямку майки на плече и спустить осторожно вниз. Медленно, по очереди. Сперва левое. Затем - правое. Её кожа светится в полумраке, тонкая, с лёгкой дрожью, как поверхность воды во время дождя. Гладкие, хрупкие, изящно очерченные плечи. Гипнотически, незаконно красивые. Хаякава берёт её за руку и тянет ближе, потом склоняется осторожно. Не к губам - к шее, к ключице, к точке за ухом, куда падает тень. Касается - носом, щекой, всем собой. Чужие пальцы сжимают его плечо, соскальзывают к шее и прячутся за ворот рубашки - тоже медленно, почти с почтением. И это так по-настоящему. На долю секунды всё замирает: небо за окном, гул холодильника, дым от сигареты в переполненной пепельнице. Время. Хаякава поворачивает голову. Химено что-то шепчет, не словами - дыханием. И, не дожидаясь ответа, легко, по-женски точно, касается губами его губ. Утягивает, но не хватает бездумно, и в этом - вся правда: Химено никогда не давила. Просто оставалась рядом - тёплым дыханием у уха, мягкой тенью на грани молчания. Он прижимается и целует её медленно, но достаточно чувственно, чтобы дать ей понять: он есть. И его руки на её бёдрах, и его желание, спрятанное за тканью форменных брюк, и тихие выдохи, почти переходящие в стоны, - это всё тоже есть. Полутень прячется в углах маленькой кухни, и Аки кажется, будто сама комната дышит - медленно, в такт с каплями, что сбегают с крана. И лампа над вытяжкой - не просто источник света, а фокус памяти: в нём только они двое, как будто весь остальной мир остался далеко за пределами. В спальне нет даже этого света - почти полная темнота, размытая лишь бледной синевой, льющейся сквозь щель в шторах. Ни одного лишнего звука. Только их дыхание и скрип досок, когда Химено отступает назад и без слов забирается на кровать - вольно, по-хозяйски, но не грубо. Сбивает пятками простыни. Она тянет его за собой - чуть дрожащей рукой, за край галстука. Приглашает, не требует. Аки поднимается на кровать следом, нависает над ней - но не ложится сверху: боится задеть, сбить дыхание, обрушиться всей тяжестью, как будто она - что-то слишком тонкое, сложенное из ветра и света. Знала бы Химено, о чём он думает - в лучшем случае, назвала бы дураком. Он целует её, пока пальцы ловко распутывают узел на его горле. Хаякава помнит, как в один из первых рабочих дней она взглянула на его небрежно затянутый, перекошенный галстук и усмехнулась: - Так не пойдёт, Аки-кун. Я тебя научу. И он просто стоял с опущенной головой, чувствуя, как её руки возятся у горла, поправляя узел. Чувствовал запах её шампуня. Мягкое дыхание в районе ключиц. Именно тогда, стоя у окна в коридоре Штаба, он впервые понял, что доверие бывает физическим. Тактильным. Теперь её руки вновь у него на груди. Она не рвёт, не торопит, а будто отмеряет каждый миллиметр: расстёгивает пуговицы одну за другой, точно знает, где он затаит дыхание. Где дрогнет. Где не выдержит и сам коснётся её в ответ. Аки ловит её запястье - не чтобы остановить, а просто потому что больше не может не прикасаться. Она откидывается на подушки и снова тянет за собой - за воротник, за взгляд, за всё, что внутри него дрожит. Химено тянется к его волосам, ловит хвост, распускает резинку. Пряди мягко падают на лицо, на плечи. Что-то в этом жесте - пугающе личное. Он знает, как она любит его волосы. Всегда знал. Даже тогда, когда делал вид, что не замечает, как её руки задерживаются у его затылка дольше, чем нужно. Сейчас в её пальцах не просто пряди - нити, которые связывают их в этом полумраке. Он склоняется к ней ближе, опираясь на локоть, другой рукой опускает майку с её плеч целиком, до самого живота, оголяя грудь. Химено никогда не любила носить бюстгальтер, и какая-то часть Хаякавы сейчас чувствует облегчение: не придётся возиться с застёжкой. Как и ожидалось, Химено нисколько не смущается, не пытается закрыться или отвести взгляд. Глаза прикрыты, взгляд устремлён на него, щёки горят пунцовым, но только от жара и волнения. Аки проводит ладонью по её боку, словно проверяя, не исчезнет ли она, если дотронуться слишком резко, ведёт рукой до груди. Химено вздыхает, тихо, почти беззвучно, и изгибается к его прикосновению - без просьбы, но с доверием, которое почти страшно не оправдать. Что ж, Хаякава был человеком надёжным, тем, кто всегда оправдывал ожидания, поэтому он склоняется ниже и пробует её кожу губами. Сверху раздаётся первый настоящий стон. Всё остальное тонет в тишине и нежности, которую он так и не научится называть вслух. Следующие несколько часов Хаякава пробует всё, что годами таилось в тени его сознания, и даже больше. Открывает себя заново: свои грани, желания и таланты. Впервые сбегает из прежней жизни, где всё контролируемо. Где он целиком в броне - из привычек, ритуалов, дисциплины. Хаякава учится быть.