3.

Сейчас ему кажется, что всё это происходило не с ним, в другом измерении и в другое время. Тысячелетия назад. Очень, очень давно. Он ощущает себя как последний свидетель исчезнувшей эпохи, истлевшей до праха. И вот теперь, спустя столько лет, на закате уже собственной жизни Хаякава жалеет об одном: что так и не смог по-настоящему остаться. Тик-так. - Денджи мне вчера рассказал про ваш план. Сокрушался, что ты перед смертью не успела свести его с Макимой-сан. Но, отдаю тебе должное, семпай - придумано ловко, - Аки чувствует, как голос слегка дрожит, и тянет задумчиво в пустоту: - Всегда добиваешься своего… Да? По-настоящему близок ей был только ты. Дура. Влажный воздух на кладбище тяжелеет. Мелкий, почти незаметный дождь прилипает к лицу как пепел. Небо затянуто серым до безличия, и кажется, что не существует ни горизонта, ни завтрашнего дня. Низко стелется туман. Хаякаве кажется, что это и не туман вовсе - ядовитый дым, который ползёт в его лёгкие, выжигает изнутри. Грудь сдавливает свинцом. Он кашляет - тихо, надтреснуто - и глотает воздух, будто в последний раз. Ком подступает к горлу, давит, ломает изнутри. Аки задыхается. И, наконец, перестаёт держаться. Он закрывает лицо ладонями, как будто так можно спрятать всё, что расползается под кожей: вину, горечь, тоску. Затем клонится вперёд, опуская голову очень низко, зарывается пальцами одной руки в чернозём и начинает дрожать. Беззвучно сотрясается всем телом. Первый всхлип срывается неожиданно. Как звук из сломанного инструмента. Больше нет ничего, за что можно было бы держаться: ни имени, ни миссии, ни долга. Только этот клочок земли, где мелкие корни, как пальцы мёртвых, обнимают его запястья. И где-то в этом полусгнившем мире, среди ветра, что свистит как зубы призраков, звучит её голос. "Аки-кун… ты слишком живой, чтобы так жить." Он слишком мёртвый, чтобы так продолжать. - Прости, - громко, сквозь рыдания произносит он, но, на самом деле, не издаёт ни звука. - Прости, — говорит Аки. Просто, спокойно. Как будто речь о задержке на миссии. В комнате пахнет табаком и шампунем, за окном мерцает мертвенно-серый рассвет. Химено сидит, закутавшись в простыню, и на мгновение кажется, что она даже не расслышала. Не поднимает глаз, просто медленно тушит сигарету. - Да что уж там, - её губы трогает улыбка. Аки стоит в проёме комнаты, всё ещё в рубашке, лишь манжеты расстёгнуты. Он не двигается, только смотрит куда-то мимо - как будто уже вышел, как будто его здесь и нет. - Я не хочу… - он замолкает, подбирает слова, как оружие - тщательно, осторожно. - Не хочу начинать то, что не смогу закончить. Химено не отвечает сразу. Поворачивает голову к окну, сжимает пальцами край ткани у ключиц. - Значит, лучше никак? - негромко спрашивает она, почти с усмешкой. - Чем… хоть как-нибудь? Хаякава молчит. Он боится, что если заговорит - скажет не то. Или, хуже, скажет всё. Он впустил это чувство чересчур глубоко. Привык, прикипел, сжился с ним, как с шрамом, который не болит - пока не тронешь. И теперь выкорчёвывает это из себя, как гвоздь из кости. Нужно решаться, пока не стало поздно. Тик-так. - Мы охотники, - наконец говорит он. - Мы не живём, мы доживаем. Связи делают нас уязвимыми. Этого… Я себе позволить не могу. По крайней мере, пока. Химено кивает. “Всё так, Аки-кун. Всё правильно”. И улыбается. - Что ж. Волк всё-таки одиночка, да? - беззаботно замечает она и подходит к нему. Тонкая простыня просвечивает её кожу, волочится по полу как кафедральная фата. Химено останавливается в полушаге. Близко - пахнет теплом и джином, как в те редкие ночи, когда им казалось, что всё можно отложить. Он не смотрит на неё. Смотрит в точку над её плечом, в закат с обратной стороны утра, в придуманный выход из комнаты, где нет дверей. - Волки, знаешь ли, тоже воют, - негромко добавляет Химено, запрокидывая голову, чтобы заглянуть ему в лицо. В её голосе нет ни упрёка, ни надежды. Только светлая усталость, как у человека, который давно знает ответ, но всё равно задаёт вопрос - просто чтобы услышать, как звучит. Пальцы касаются его щеки - мимолётно, как ветер. Он не отстраняется. Но и не тянется в ответ. И это хуже, чем оттолкнуть. - Серьёзный ты, Хаякава, - говорит она с улыбкой, - такой серьёзный, что даже боль у тебя по уставу. На том, что она впервые в жизни назвала его по фамилии, Хаякава старается не фокусироваться. - Приходить я всё равно буду, как и раньше, - говорит он, и добавляет неловко: - Если ты не против. Химено забирает пачку Wild Raven с края стола, достаёт сигарету и тянет к губам Хаякавы. - Куда ж тебе ещё бежать, Аки-кун? Если не ко мне. И вот он здесь. Снова. Каждый день Хаякава возвращается к ней, тянется, как по привычке, к очагу оранжевого солнца на закате, словно к выцветшему пятну света на кухне, которое когда-то называл домом. Вот только здесь нет лампы над вытяжкой, которая светилась тускло, неуверенно, как последняя искра догорающего костра. В этой слабости была какая-то теплая, хрупкая честность. А этот костёр - для мёртвых. Могила молчит. Солнце давно село. Хаякава медленно поднимается на ноги. Стоит, слушая собственное дыхание, ещё неровное, но уже не рвущееся изнутри. Ветер цепляет край его пальто. Где-то вдали каркает ворона. И в этой тишине, тяжёлой, как крышка гроба, - приходит покой. Он тянется к внутреннему карману за зажигалкой. Сигарета всё ещё в руке. Он прикуривает наконец, но не ради никотина и даже не ради ритуала. Ради неё. И ради того, кто он был тогда, рядом с ней. - Потерпи немного, семпай. Скоро встретимся, - Аки кладёт ладонь на холодную каменную плиту на прощание. Домой он возвращается по темноте. Квартира встречает его, как всегда, баррикадой из кроссовок, пустых пакетов, запахом пыли и кошачьего лотка, который Пауэр “забыла” вынести. - Да не трогал я твою жвачку, клянусь! - орёт Денджи из глубины спальни. - Тогда откуда на ней твои зубы, идиот?! - вопит в ответ Пауэр. - Я видела след! След! Хаякава сбрасывает ботинки, аккуратно вешает пальто. Медленно идёт на кухню, ставит чайник. Им похуй, что он пришёл. Им вообще похуй почти на всё - но это их делает настоящими. Он садится за стол. Через пять секунд Пауэр и Денджи вваливаются следом, перебивая друг друга, спор перерастает в драку. Аки не вмешивается. Смотрит, как они двигаются - живые, бессмысленные, шумные. И что-то внутри вдруг смягчается. - Эй, - бросает он. - Угомонитесь. У меня голова болит. Они замирают в неестественной позе. - О. Хаяшеф вернулся. - А Денджи разбил твою любимую кружку! - Опять пиздишь, блохастая! Это ты своими скользкими ручонками в шкаф залезла! Эти двое снова сцепляются в драке. Аки улыбается - устало, по-настоящему. Он не скажет им, как много они значат. Как вытаскивают его каждый день - просто тем, что есть. Что он за ними следит, бесится, стирает за ними одежду и ставит границы, которые они всё равно не уважают. Он не скажет. Но в какой-то момент, когда Денджи приносит ему чашку чая с солью вместо сахара, а Пауэр обзывается особенно нелепо, он вдруг понимает: это не дом. Но это - почти семья. И, может быть, она не ушла совсем. Может, осталась - где-то в их голосах, в этих ежедневных ссорах и чашках неудачного чая. Может, Химено всё ещё рядом. Просто другими руками держит его за плечо. Очень хотелось бы в это верить. Но что страшнее - принять, что потерял её навсегда, или продолжать лгать себе, будто кто-то, пусть даже самый живой, может заменить её? Он думает: если бы только можно было ещё хоть раз - услышать, как она дышит рядом. Сказать ей, что не умеет быть, но рядом с ней - почти получилось. Спросить, был ли с него в итоге толк. Хаякава выливает испорченный чай в раковину и думает о том, что нужно как можно скорее найти Огнестрела. Тик-так. И о том, что всего через пару лет он сможет, наконец, обнять маму, пожать руку отцу и сыграть в онигокко с братом. А ещё - будет просыпаться каждое утро и идти на кухню, готовить омлет с томатами и свежим базиликом, который на балконе вырастила она. Станет нормальным. Уже скоро. Тик-так. Тик-так. Тик-так-тик-так. Тик-так-тик-так-тик-так-тик-так-тик-так-тик-так-тик-так-тик-так-тик-так-тик-так-тик-так-тик-так-тик-так-тик-так-тик-так-тик-так-тиктактиктиактиктиактиктактиктактиктактиктак. Тик-так, Аки-кун. Тик. Так.

Бабочкой никогда

Он уже не станет... Напрасно дрожит

Червяк на осеннем ветру.

Басё