ГЛАВА 39 Непрощенные

***

Я замечаю это сразу, как только вхожу в класс Защиты от тёмных искусств. Они сидят иначе. Не так, как раньше — свободно, беззаботно, с тетрадями, брошенными на стол, с полуулыбками, с беспечным доверием. Теперь — собранные, почти выстроенные. Ряды как построение перед битвой. Кто-то специально встаёт и уходит дальше от моего стола. Дина, Лаванда, Парвати. Даже Невилл, который всегда, казалось, не мог никого ненавидеть, сжимает губы, когда я прохожу мимо. Я сажусь. Ровно. Молча. Мой взгляд скользит по классу — не в поисках союзников. Просто чтобы помнить, кто остался. Драко рядом. Его рука почти касается моей, но не касается. Мы больше не нуждаемся в жестах. Мы — жесты. Мы — знаки, символы, напряжение в воздухе. За нами — Тео. Блэйз. Панси чуть дальше, но я чувствую её присутствие, будто змеиный язык в траве: скользкий, внимательный, оценивающий. — Готовы быть зверем, которого они боятся? — шепчет Тео. — Нет, — говорю тихо. — Я просто устала оправдываться, что я не зверь. Дверь отворяется с мягким щелчком, и профессор Снейп входит. Как всегда — бесшумно, как падающая змея. Он не смотрит на меня, но я ощущаю: чувствует. Чувствует моё пульсирующее присутствие так же, как я чувствую его — как Метку под кожей, как электричество перед бурей. — Сегодня мы поговорим о непрощаемом, — начинает он без предисловий. — О том, что делает человека чудовищем в глазах мира. И, что важнее, — в собственных. Он не уточняет, о чём именно речь. Но всё в его голосе говорит: он имеет в виду не только «Аваду Кедавру», не только проклятия. Он говорит обо мне. О себе. О нас всех — кто носит Метку и не может забыть, как она появилась. — Кто может назвать все три Непростительных? — спрашивает Снейп. Руки поднимаются медленно. Гермиона, конечно. Голос её уверенный, чёткий: — Империус, Круциатус, Авада Кедавра. — Хорошо, — кивает он. — А теперь — скажите: что страшнее — проклятие или выбор, который к нему привёл? Гермиона замолкает. Снейп подходит к столу, смотрит прямо на меня. Взгляд тёмный, глубокий. И я понимаю: вопрос теперь — ко мне. — Выбор, — отвечаю. — Почему? — Потому что проклятие — только последствие. А выбор… он не исчезает, даже если ты выживешь. На мгновение в классе становится тише, чем должно быть возможно. Даже дыхание замирает. Снейп отворачивается. Не комментирует. И это — хуже похвалы. Хуже порицания. Это — признание. После пары я не ухожу сразу. Гарри — тоже. Он задерживается у окна, будто ждёт. Смотрит на меня, но не прямо. Через отражение. — Я не хотел, чтобы ты пострадала, — говорит он, наконец. — Но ты всё равно произнёс заклинание, — говорю. — Я не знал, что оно сделает. — Он оборачивается. Его глаза зелёные, как всегда. Но теперь — настороженные. — Ты закрыла меня. Почему? — Потому что ты всё ещё Гарри Поттер, — отвечаю. — А не убийца. — А ты? — Он всматривается. — Кто ты теперь, Кэт? Имя звучит, как удар. Слишком близко. Слишком по-настоящему. — Та, кто помнит, что люди не становятся чудовищами из-за одной ошибки. Но — могут из-за страха. Он молчит. И я ухожу. Потому что знаю: если останусь, скажу то, что нельзя. Слишком рано. Слишком поздно. На обеде в Большом зале — привычное зрелище: взгляды, шёпоты, шорохи. Кэтрин Марвейн — та, у кого Метка, та, кто встала между Поттером и Малфоем, та, кто не выбрала сторону. Значит, выбрала обе. Значит, никому не верна. — Это уже не пройдёт, — говорит Драко, сидя напротив. Он смотрит прямо. — Они будут ждать, пока ты совершишь ошибку. Чтобы иметь право на ненависть. — Я им его уже дала, — говорю. — Я выжила. Тео усмехается: — Они не могут простить, когда ты становишься сильнее, чем они предполагали. Особенно если ты девушка. Особенно если ты — Слизерин. — Особенно если ты не извиняешься за то, кем стала, — добавляет Блэйз. — Они называют это гордостью, — говорю. — А по факту — это просто отказ ползти. Вечером на башне Астрономии я одна. Не жду никого. Но слышу шаги — лёгкие, точные. Гермиона. — Ты не должна была… быть там, — говорит она тихо. — Тогда. В туалете. Это был их бой. Не твой. — А если бы он убил Гарри? Она молчит. — Ты хочешь, чтобы я раскаялась? Чтобы сказала: да, я одна из них, плохих? — Я хочу понять, — отвечает она. — Ты теперь… ты другая. — Я просто больше не пытаюсь быть удобной. Вот и всё. — Мы не отворачивались, Кэт. Мы просто не знали, как… как снова быть рядом. Я смотрю на неё. Девочка, которая всегда знала, как правильно. Которая боялась чувствовать не по правилам. — Я спасала, Гермиона. Пока все решали, стоит ли мне верить. Перед сном Метка снова оживает. Не зовёт. Напоминает. Я с ней. Она — со мной. Вздох под кожей. Шёпот без слов. Я встаю и подхожу к зеркалу. Открываю рукав. Смотрю на тёмную вязь. И понимаю: я уже не та, кем была в первом курсе. И даже не та, кем была вчера. Теперь я знаю, что значит быть врагом для всех — просто потому что ты отказываешься быть ничьей. И пусть мир делит на своих и чужих. Я выбираю себя.