Дикая орхидея

      С тех пор как за Шиу Конгом закрылась дверь, прошло несколько дней. В ушах Рей всё ещё звенела фраза Тоджи, брошенная про неё: «Я её не трахаю». Грубая, пропитанная брезгливостью, она заставила её почувствовать себя чем-то средним между бракованным товаром и бесполым существом. Это было унизительно — стоять там и слушать, как двое мужчин обсуждают её пригодность, словно она вещь.              Но парадокс заключался в том, что именно эта брезгливость дарила ей извращённое чувство безопасности. Хотя бы в этом плане. Пусть он видит в ней ребёнка, «функцию», пустое место — что угодно, только не женщину. Потому что в её мире быть женщиной означало быть мишенью. Его равнодушие, каким бы оскорбительным оно ни было, служило единственной гарантией того, что он не переступит черту. И от осознания того, что её спокойствие держится на его отвращении, становилось ещё более тошно.              Но хуже было другое — дверь открылась. В их герметичный мир проник чужак. Тишина, наступившая следом, не принесла облегчения. Наоборот, она была гулкой, звенящей, наполненной потенциальной угрозой.              Канашита стояла у раковины, механически намыливая одну и ту же тарелку уже в третий раз.              Иллюзия безопасности, которую она так старательно, по кирпичику, выстраивала некоторое время, рассыпалась в прах. Эта необжитая красивая квартира была не крепостью. Она была всего лишь временным складом. Камерой хранения, куда Тоджи — хищник, стоящий на вершине пищевой цепи, — положил её до востребования. Сначала пришёл тот мужчина с его холодным оценивающим взглядом. Кто придёт потом? Полиция? Другие убийцы, для которых человеческая жизнь стоит меньше, чем пачка сигарет?              Дышать стало трудно. Воздух в кухне словно сгустился, давил на грудь бетонной плитой. Тревога поднималась внутри, вызывая мерзкую тахикардию и нехватку воздуха. Ей нужно было сбросить это давление. Немедленно. Выпустить этот ядовитый пар, пока он не разорвал её изнутри. Алкоголя не было. Она сама отказывалась от него в последние дни, чтобы проверить свой самоконтроль и бросить себе вызов. Рей зажмурилась, пытаясь уговорить себя успокоиться. Рука, державшая губку, разжалась. Тарелка со стуком опустилась в раковину.              Она подтянула рукав растянутой домашней кофты. На левом предплечье, чуть выше запястья, белел свежий бинт — след вчерашней ночи, когда в стенах её комнаты было слишком гадко, и за минуту спокойствия в голове пришлось заплатить кровью. Рей не собиралась резать снова. По крайней мере, не сейчас. Но пальцы правой руки сами потянулись к ране.              Это был рефлекс. Животное желание перебить душевную агонию физической болью. Она сжала забинтованное место, вдавливая ногти в ещё не зажившую плоть. Резкая вспышка боли пронзила руку, немного отрезвляя. Тёплая влага тут же проступила сквозь ткань бинта, расплываясь бурым пятном. Девушка судорожно выдохнула, прикрыв глаза. Боль позволила ей снова дышать полной грудью.              Она была так погружена в этот извращённый момент успокоения, что не услышала шагов. Хозяин квартиры материализовался на кухне, словно соткался из теней в углах комнаты. Ни скрипа половицы, ни звука дыхания — только внезапное ощущение тяжести, навалившееся на плечи.              Ноздри Тоджи дрогнули. Едкий, металлический душок ударил по его обострённым рецепторам раньше, чем он вообще посмотрел на неё. Этот запах он не спутал бы ни с чем — сырой, солоноватый аромат свежей меди, прорезавший спёртый воздух кухни.              Канашита почувствовала, как волоски на затылке встают дыбом. Воздух за спиной колыхнулся, но она не успела даже обернуться. Чужая рука, тяжёлая и горячая, сомкнулась на её запястье, как капкан. Точно там, где пульсировала рана. Он не угадывал. Он знал.              — Чё ты там прячешь? — его голос прозвучал над самым ухом, вызывая удушливый приступ тревоги, который она только что усмирила. Рей сдавленно вскрикнула, инстинктивно пытаясь отстраниться. Физический контакт с ним был не просто пугающим — он вызывал волну тошноты. Его пальцы на её коже ощущались как кандалы. Как прямая физическая угроза. От того, с какой легкостью он каждый раз нарушал её личное пространство, становилось дурно.              — Пусти! — проронила она на выдохе, резко дёрнув рукой в надежде освободиться. — Ничего!              Он проигнорировал её жалкое сопротивление. Фушигуро бесцеремонно задрал рукав её кофты выше локтя, обнажая бледную кожу, исполосованную шрамами. И свежее, расплывающееся пятно крови на бинте. Выражение его лица изменилось мгновенно. Это была не жалость. Не сочувствие. И даже не злость. Брезгливое раздражение механика, который заметил, что в механизме лопнула пружина. Инструмент барахлит.              — Это что за хрень?       Рей затрясло от унижения.              — Не твоё дело, — огрызнулась она, пытаясь прикрыть пятно ладонью, но он перехватил и её вторую руку, обездвиживая полностью. — Я случайно... Задела. Отпусти меня!              Тоджи с отвращением разжал пальцы, отшвыривая её руки так резко, будто коснулся чего-то заразного, гнилостного. Девушка пошатнулась, ударившись поясницей об острый край гарнитура, но боль потонула в адреналине. Он сделал медленный, тяжёлый шаг вперед. Пространство кухни, и без того небольшое, мгновенно сжалось до размеров гроба. Наёмник навис над ней черной скалой, загоняя в ловушку между своим массивным, излучающим жар телом и холодной, мокрой столешницей. В воздухе повис тяжёлый запах его сигарет, перебивающий запах её крови.              — Случайно, значит? Задела? — его голос упал до опасного шёпота. Он смотрел ей прямо в глаза — жёстко, немигающе, сканируя зрачки. Он искал там не ложь. Он искал логику. И не находил ничего, кроме жалкого страха и поломанной психики. Брезгливая складка залегла у него между бровей. — Слушай сюда, суицидница. Мне плевать, что ты делаешь со своей шкурой. Хоть на ленточки себя порежь. Твое тело — твои проблемы. Но здесь ты работаешь.              Его взгляд скользнул по её окровавленному рукаву.              — Вскроешься — улетишь в мусоропровод по частям. Мне здесь трупы не нужны. — ему не хотелось терять такую квартиру. И ему совершенно не улыбалось тащить женскую тушку через весь жилой комплекс под камерами, отмывать кафель от крови и объясняться с хозяином только потому, что эта чокнутая решила поиграть в страдалицу. Бухать — это одно. С её комплекцией вырубится раньше, чем напьётся до смерти. А вот с этой хренью разбираться ему не хотелось.              Рей задохнулась. Для него её боль, её единственный способ не сойти с ума в этом аду, были просто логистической неурядицей. Грязью. Неудобством.              — Я не собираюсь умирать! — крикнула она, вжимаясь поясницей в острый край гарнитура в слабой попытке создать дистанцию. — Я контролирую это! Это просто... чтобы успокоиться! Ты не понимаешь!              — Мне и не надо понимать, — холодно отрезал он, выпрямляясь. — Мне надо, чтобы в моей квартире было чисто. Ты здесь, чтобы убирать грязь, а не разводить её.              Он ткнул пальцем в её руку.              — Перевяжи это нормально. И если я ещё раз увижу свежую кровь — вылетишь отсюда быстрее, чем успеешь заклеить порез. На улицу. К бомжам.              Канашита прижала больную руку к груди. Пульсация под бинтом стала невыносимой, смешиваясь с бешеным стуком сердца, отбивающим ритм где-то в висках.               — Поняла, — прошептала она, опуская взгляд в пол, чтобы он не увидел слёз бессильной ярости. Фушигуро выдохнул, довольный тем, что донёс мысль. Он развернулся, прерывая контакт, выудил из холодильника банку какой-то газировки и ушёл, даже не оглянувшись, будто только что ругался на тостер, который закоротило.              Рей сползла на пол, чувствуя, как ноги перестают её держать. Её трясло. Теперь, помимо страха перед внешним миром и самим Тоджи, добавился новый страх. Страх совершить ошибку. Одно неверное движение лезвием, одна капля крови на полу — и её «стабильность» закончится. Она посмотрела на свою руку. Ей нужно было остановиться. Или научиться скрывать это идеально.              Вечер опустился на город тяжёлым одеялом. В квартире царил полумрак, разбавляемый лишь холодным, мерцающим светом телевизора.              Тоджи сидел на диване, лениво просматривая какое-то бессмысленное ток-шоу. Его поза была расслабленной, хозяйской — он занимал собой почти всё пространство. Рей сидела на другом конце, сжавшись в комок на самом краю. Она выглядела так, будто готова была слиться с мебелью. Ноги поджаты, руки обхватывают колени — поза эмбриона, поза защиты. Утренний инцидент с бинтом не был забыт. Она физически ощущала его присутствие, даже когда он на неё не смотрел.              Фушигуро потянулся за пультом, лежащим на столике. Движение было резким, чисто механическим — просто взять кусок пластика. Но для девушки, чьи нервы были оголены до предела, это выглядело как замах. Она дёрнулась так сильно, будто её ударило током. Будто она хотела сбежать прямо сквозь подлокотник.              Тоджи не взял пульт. Вместо этого он с размаху опустил ладонь на диванную подушку, заставив пружины жалобно скрипнуть.              — Задолбала дёргаться, — рявкнул он, не глядя на неё. — Если бы я хотел ударить, ты бы уже не встала. Расслабь булки.              Канашита замерла, не смея открыть глаза. Она знала, что он прав. Её страх был иррационален — она сама это понимала головой. За эти дни он её и пальцем не тронул в плохом смысле этих слов, хотя возможностей было предостаточно. И до этого не тронул. Она сама пришла к нему. Сама согласилась на эту кабалу. Но тело... тело предательски помнило старые рефлексы. Тело помнило, что резкое движение мужчины на одной с ней территории — это всегда боль. А знание того, что сидящий рядом мужчина ещё и убийца, вообще не помогало прервать бесконечный поток мыслей. Она должна быть ему благодарна. И она была благодарна, но страх перед неизвестностью был сильнее. Полноценное сожительство с Тоджи было совершенно новым уровнем безумия в её жизни.              — Я... я пытаюсь, — отозвалась она, наконец решившись поднять на него взгляд. — Я знаю, что это глупо.              — «Глупо» — это мягко сказано, — ответил мужчина, покосившись на неё. — Ты пришла сюда просить меня прикончить тебя. А теперь, когда получила тёплый угол и жратву, трясёшься за свою шкуру так, будто я маньяк. Определись уже: ты жить хочешь или бояться?              Рей закусила губу до боли. Правда была в том, что планы изменились. Умирать на холодной улице казалось логичным исходом. Но умирать здесь, в тепле, сытой... этого хотелось всё меньше. И от этого страх потерять эту странную, уродливую стабильность только рос.              — Дело не только в тебе, — тихо произнесла она, переводя взгляд куда-то в район его плеча. — Я просто... не умею жить с мужчиной. В одном доме. Это... напрягает. Я всегда жду подвоха.              Тоджи вскинул бровь. Этот диалог уже длился дольше, чем их обычные перебросы фразами про еду в последние дни.              — Чё, бывший колотил? — спросил он буднично, с минимальной долей любопытства. — Поэтому такая зашуганная?              Лицо девушки тут же исказилось. Это была не гримаса боли, а чистейшее, концентрированное отвращение.              — Бывший? — переспросила она с такой интонацией, будто само это слово было грязным ругательством. — Нет.              Тоджи хмыкнул. Он уловил этот взгляд — не обиду брошенной девчонки, а глубокий, въевшийся под кожу страх, который воспитывают годами. Картинка сложилась мгновенно, и в его глазах мелькнуло холодное, циничное понимание.              — Тогда всё ясно, — он лениво откинулся на спинку дивана, скрестив руки на груди, и посмотрел на неё уже без вопроса, а с жёсткой утвердительностью. — Значит, семейное. Папочка постарался?              Рей отвела взгляд, уставившись на погасший между сценами фильма экран телевизора, в котором отражались их искажённые силуэты.              — Дома было... паршиво, — нехотя отозвалась она, явно не желая вдаваться в подробности своего прошлого. И тут же добавила, как бы оправдываясь, — мне просто нужно адаптироваться.              Тоджи молчал. Он смотрел на неё, ожидая продолжения. Обычно в такие моменты бабы начинали вываливать на него всю свою подноготную, захлебываясь в слезах и соплях, пытаясь выдавить из него хоть каплю сочувствия. Но она заткнулась. Просто «паршиво» и точка.              Эта сухая сдержанность ему понравилась. Она не ныла.              Фушигуро хмыкнул, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то гадкое и узнаваемое. Когда он подобрал её у подъезда, он увидел в ней своё отражение лишь в общих чертах. Два куска мусора, вышвырнутых миром на обочину. Абстрактное родство ненужных вещей.              Но теперь эта абстракция обрела резкость, сфокусировалась в одну уродливую точку. Он узнал этот взгляд. Не просто страх бездомной дворняги. Это был страх зверя, которого забивали в собственной конуре те, кто должен был кормить. Знакомый почерк. Так ломают не чужие. Так ломают только свои.              — Мне плевать, кто там тебя гонял, — сказал он, подавшись вперёд и замечая, как она напряглась. Он сделал паузу, снова ловя её недоверчивый взгляд. — Пока ты мне полезна и не создаёшь проблем — я тебя не трону. Боксёрская груша мне не требуется.              Канашита замерла, впитывая его слова. Это было самое странное обещание безопасности, которое она когда-либо слышала. Циничное, грубое, лишённое даже намёка на доброту. Но... понятное.              — Хватит уже себя вечно накручивать, — добавил он, заметив тень сомнения в её глазах. — Делай свои дела. Главное себя не грохни. Усекла?              Рей моргнула.              — Усекла, — тихо ответила она.              — Вот и отлично.              Тоджи снова откинулся на диван и, наконец, схватил пульт, переключая канал. На экране замелькали яркие картинки какой-то рекламы, разгоняя мрак.               — А теперь сиди смирно. От тебя диван вибрирует.              Рей медленно выдохнула, чувствуя, как немного отпускает спазм в груди. Страх не ушёл, но он трансформировался. Им можно было пытаться управлять.              

──── ✧《✩》✧ ────

             Электронные часы на прикроватной тумбе показывали 03:48.              Тоджи проснулся от жажды. Во рту было сухо, как в пустыне. Он полежал несколько секунд, слушая тишину квартиры, привычно сканируя пространство на предмет посторонних звуков. Ничего. Абсолютный штиль. Он откинул одеяло и, не утруждая себя тем, чтобы одеться, в одних штанах вышел из спальни. В коридоре было темно, но его глазам свет был не нужен — он знал расположение каждого угла в этой квартире.              Фушигуро прошёл мимо гостиной, направляясь к кухне, но замер на полпути.              В углу дивана, сжавшись в неестественно напряженный комок, сидела Рей. В темноте она казалась просто тенью, лишним нагромождением на его мебели. Она обхватывала руками кружку, словно грелась, хотя в квартире было тепло.              Тоджи нахмурился. Какого чёрта?              Он подошёл ближе. Девушка не шелохнулась, даже когда он оказался в метре от неё. Её взгляд был расфокусирован, устремлён в выключенный экран телевизора, а лицо в скудном свете уличных фонарей казалось серым, почти пепельным. Под глазами залегли такие глубокие тени, что они напоминали синяки от ударов. Вечером она выглядела лучше, хотя он, кажется, и не особо рассматривал.              — Ты чё не спишь? — его голос прозвучал громко в ночной тишине, нарочито грубо.              Девушка дёрнулась всем телом, едва не опрокинув кружку. Она вскинула на него испуганный, мутный взгляд, в котором читалось полное отсутствие понимания, где она и что происходит.              — Я... — её голос сорвался на хрип. Она откашлялась. — Не хочу. Не спится.              Тоджи прошёл мимо неё к кухонному островку, достал бутылку воды и сделал долгий глоток, не сводя с неё глаз.              «Не спится».              Она выглядела так, будто не спала неделю. Он прикинул в уме. Она здесь уже сколько? Больше недели точно, а то и двух. С того момента, как он предложил ей эту дурацкую работу. Сам он последние дни дома долго не задерживался — заказы, дела, просто нежелание возвращаться туда, где теперь было что-то чужеродное. Но когда приходил…              В квартире по ночам стояла идеальная тишина.              Фушигуро прищурился. Раньше она кричала. В первую ночь, и потом пару раз, когда он даже не удосуживался вставать и будить её, без труда засыпая из-за собственной усталости. Просто было не до неё. Она орала, скулила, металась. Это было раздражающим, но естественным фоном для её поломанной психики.              А теперь — тишина. Вторые сутки, пока он дома, ни звука.              Он посмотрел на чёрную жидкость в её кружке. Кофе. В четыре утра.              В памяти всплыла сцена на кухне. Её испуганное лицо, нож, выпавший из рук, и его собственная раздражённая угроза заткнуть её.              Он тогда сказал это, просто чтобы она не орала и перестала трястись. Обычная фигура речи. Грубая, да, но он не собирался реально вязать её и совать кляп в рот только из-за того, что ей снятся плохие сны. Ему было плевать, пока получалось уснуть.              Но она восприняла это буквально.              Тоджи почувствовал, как внутри поднимается волна раздражения. Эта дура сидит тут, накачиваясь кофеином и доводя себя до галлюцинаций, просто чтобы не уснуть? Чтобы не закричать и не «нарваться» на его гнев?              Она явно боялась его угроз больше, чем собственного физического разрушения.              — Ты совсем больная? — спросил он, устало потирая переносицу.              Рей даже не посмотрела в его сторону.              Тоджи с грохотом поставил бутылку на стол. Его бесило это. Бесило, что она воспринимает каждое его слово как священное писание или смертный приговор. Бесило, что она настолько жалкая, что готова убивать себя бессонницей, лишь бы быть «удобной». Это был перебор. Он и так уже дал ей достаточно гарантий безопасности.              — Вали спать, — рявкнул он.              Рей моргнула, всё ещё сжимая кружку.              — Я не... я правда не хочу…              — Я сказал, спать, — перебил он, делая шаг к ней. — И хватит заниматься хернёй.              Он закатил глаза, видя, что она всё ещё тормозит.              — Оглохла? Вали к себе.              До неё наконец дошло. Она поднялась на ноги, прошла мимо него до кухонной стойки, оставила кружку и поспешила к своей комнаты, шаркая ногами от усталости.              Тоджи проводил её взглядом, пока дверь за ней не закрылась.              — Идиотка, — пробормотал он в пустоту, снова поднося бутылку к губам.

──── ✧《✩》✧ ────

             На следующий день Рей впервые вышла из дома не как загнанный зверь, ищущий нору, и не как алкоголичка в поисках дозы. Ей удалось поспать, хотя и весьма паршиво. И у неё была цель. Разговор с Тоджи, пусть и весьма запоздало, но дал ей странную, извращённую почву под ногами. Она — работник. У неё есть обязанности и есть оплата. И если она собирается на полном серьёзе выжить в этих обстоятельствах, ей нужно перестать выглядеть и пахнуть как разлагающийся труп.              Улица встретила её привычной серостью, но на этот раз Канашита не ёжилась от каждого порыва ветра. Деньги Тоджи всё ещё были грязными, но в данный момент это был инструмент. Средство для создания камуфляжа. Их нужно было использовать с умом.              Супермаркет оглушил её. После мёртвой тишины квартиры и полумрака её комнаты, яркий, стерильный флуоресцентный свет бил по глазам, вызывая мигрень. Гул голосов, писк кассовых аппаратов, шуршание пакетов — всё это обрушилось на неё лавиной. Рей натянула воротник пальто повыше, чувствуя себя шпионом на вражеской территории. Ей казалось, что все смотрят на неё. Что они видят её грязные волосы, её затравленный взгляд, считывают клеймо «сожительница убийцы» прямо у неё на лбу.              «Сосредоточься, — приказала она себе, сжимая связку с ключами в кармане. — Просто купи реквизит для иллюзии нормальной жизни и уходи».              Она двигалась между рядами быстро, хватая вещи почти не глядя, лишь бы они выполняли свою функцию. Новая зубная щётка. Жёсткая, самая простая. Упаковка прокладок. Рей замерла перед полкой, глядя на пёстрые, жизнерадостные пачки, обещающие «комфорт и защиту». Это выглядело как злая ирония. Какой к чёрту комфорт? Это было лишь мерзким напоминанием о том, что её тело продолжает функционировать, жить своими циклами, совершенно игнорируя тот факт, что внутри уже давно всё выгорело. Она с отвращением швырнула пачку в корзину.              Затем она свернула в отдел косметики и бытовой химии. Здесь пахло порошком и чем-то сладким. Рей медленно шла вдоль рядов, и её взгляд скользил по ярким этикеткам. Ей нужно было не просто мыло. Ей нужно было что-то своё. Что-то, что помогло бы ей не чувствовать себя утонувшей в грязи.              Рука потянулась к флакону с гелем для душа. «Дикая орхидея и сандал». Дешёвый, в кричаще-фиолетовой бутылке. Она открыла крышку и вдохнула. Аромат был резким, густым, почти агрессивным. Химическая атака на рецепторы. Однако вполне приятный.              Внезапно перед глазами всплыла картинка из другой жизни. Яркая, болезненно чёткая.              — Рей, зацени этот! — Мико смеялась, вертя в руках чёрный рифлёный флакон Tom Ford в каком-то брендовом магазине в центре. Она пшикнула в воздух, и тяжёлое, дорогое облако «Чёрной орхидеи» окутало их. — Это точно твоё. Роковая женщина, разбивающая сердца!              Рей лишь расслабленно смеялась от понимания, что ничьи сердца она никогда не разбивала, но для образа в клуб это было бы то, что нужно. В тот день они провели в торговом центре много часов, тратя деньги на ерунду. Канашита тогда купила себе крошечный флакончик масла для тела, просто потому что ей понравилась изящная стеклянная баночка.              Тогда такие покупки были радостью. Способом побаловать себя. Сейчас этот фиолетовый пластик в её руке был необходимостью. Бронёй. Ей нужно было пахнуть цветами, чтобы не чувствовать себя грязью. Если она будет разить этой химической орхидеей, может быть, никто не заметит, что она разлагается заживо.              Рей судорожно выдохнула, отгоняя воспоминание, и бросила гель в корзину. К нему добавился шампунь с таким же ярким запахом и самый дешёвый увлажняющий крем. Кожа на руках шелушилась от холода и нехватки витаминов.              На кассе она старалась не смотреть на продавщицу, выкладывая свои «сокровища» на ленту. Расплачиваясь деньгами своего работодателя, она чувствовала, будто передаёт улики. Пакет оттягивал руку, но эта тяжесть немного заземляла. Это было её. Личное. То, к чему Тоджи не имел никакого отношения, кроме финансирования.              Вернувшись в квартиру, она первым делом направилась в душ. Ванная Тоджи была царством минимализма: черный камень, хром, чистота. На мраморной полке одиноко стоял его шампунь-гель для душа в лаконичном флаконе. Рей поставила рядом свои покупки.              Ярко-фиолетовая, аляповатая пластиковая бутылка выглядела здесь лишней. Как дешёвая наклейка на капоте дорогого авто. Рей захотелось спрятать её в шкафчик, убрать с глаз долой, чтобы не нарушать идеальную геометрию его пространства, но она оставила её там. Как маленький, нелепый флаг на оккупированной территории.              Она включила воду, выкрутив кран почти до максимума. Поток был обжигающим. Кожа на плечах и бедрах мгновенно покраснела, но Канашита продолжала стоять под кипятком, чувствуя злое удовлетворение от этой боли. Гель пенился, наполняя маленькую ванную густым, дурманящим паром. Запах орхидеи забивал лёгкие, сладкий и вязкий, как сироп. Она тёрла кожу мочалкой яростно, до царапин, пытаясь содрать с себя невидимый слой грязи, прошлого, прикосновений — своих и чужих.              Когда она вышла, окутанная облаком пара, она чувствовала себя немного чище. Не спасённой, нет. Но хотя бы отмытой и продезинфицированной.              Кухня наполнилась запахом жареного мяса и специй через пару часов, но для Рей этот аромат был лишён уюта. Он казался тяжёлым, оседающим на языке прогорклым привкусом, несмотря на то, что продукты были свежими. Она двигалась вдоль столешницы механически, как заведённая кукла: нарезать, помешать, посолить.              Каждое движение было выверено до миллиметра, лишь бы не создать лишнего шума. Лишь бы не привлечь внимания зверя, который сидел в соседней комнате.              Но зверь проголодался.              Фушигуро направлялся к кухне ровно в тот момент, когда она выключила плиту. Канашита спиной почувствовала его тяжёлый взгляд, скользнувший по её фигуре.              — Готово? — его голос прозвучал низко, без вопросительной интонации. Скорее как требование.              — Да, — её собственный голос прозвучал, к её удивлению, почти спокойно.              Она поставила перед ним тарелку. Рис, мясо, овощи. Простая еда, приготовленная руками, которые ещё недавно дрожали от желания вскрыть вены, а теперь пахли хоть чем-то женственным.              Тоджи сел за стол по-хозяйски, широко расставив ноги и заняв собой, казалось, половину кухни. Рей скользнула на стул напротив, но села на самый краешек, готовая в любой момент вскочить.              Она смотрела в свою тарелку, пытаясь заставить себя съесть хоть кусочек. Но горло сжалось спазмом. Как можно есть, когда напротив сидит он?              Канашита украдкой подняла взгляд. Тоджи ел спокойно, методично, с пугающей эффективностью. Его челюсти двигались размеренно, перемалывая пищу. В этом не было никакой эстетики, только чистая, животная функция. Топливо для машины убийства.              Её взгляд упал на его руки. Крупные кисти, длинные пальцы, перевитые выступающими венами. Те самые руки, которые душили, резали, ломали. Сейчас они так буднично держали палочки, и от этого диссонанса Рей стало не по себе. Она представила, с какой лёгкостью эти пальцы могли бы сомкнуться на её шее прямо сейчас, между вторым и третьим куском мяса. Просто чтобы она не портила аппетит своим кислым видом.              Он обещал безопасность. И он держал слово. Сидел и просто ел, не угрожая, не нападая. Но и это спокойствие пугало. То, как обыденно эти руки-убийцы держат палочки. Если он так легко переключается между своей работой и ужином, то что стоит ему переключиться обратно? Его обещание — лишь тонкая нить, на которой висела её жизнь.              — Чё уставилась? — Тоджи не поднял головы, но перестал жевать.              Девушка вздрогнула, чуть не выронив палочки.              — Ничего, — выдохнула она, поспешно запихивая в рот немного риса.              Он проглотил кусок и наконец посмотрел на неё. В его синих глазах не было злости, только скучающее, сытое равнодушие.              Рей сглотнула комок риса, который, казалось, превратился в битое стекло, царапающее пищевод.              «Это ненормально, — билась мысль в её голове. — Мы сидим и ужинаем. Как обычные люди. Как семья. В квартире, оплаченной кровавыми деньгами. Я готовлю ему еду, стираю его одежду, а он... он просто позволяет мне жить».              Эта извращённая, гнилая имитация нормальности пугала её. Как будто сидишь в кинотеатре на фильме ужасов в постоянном ожидании громкого скримера.              Фушигуро закончил есть, отодвинул пустую тарелку и поднялся. Стул противно скрипнул по полу.              — Посуду помоешь, — бросил он, проходя мимо неё.              Его тень на секунду накрыла её, и Рей замерла, задержав дыхание. Но он даже не замедлил шаг.              Оставшись одна на кухне, она медленно выдохнула, чувствуя, как дрожь снова начинает колотить тело. Она посмотрела на свою почти нетронутую еду. Аппетит исчез, уступив место тошноте.              Канашита встала, подошла к раковине и включила воду, чтобы заглушить звон в ушах. Она смотрела, как струя разбивается о грязную тарелку Тоджи, смывая остатки соуса.              Жир. Грязь. Всё смывается.              А то напряжение, что скопилось у неё внутри, смыть было нечем. Оно бурлило под кожей, как кислота, требуя выхода. Ей нужно было что-то сделать. Закричать. Разбить эту чёртову тарелку об стену. Взять нож и…              Нет. Нельзя.              Рей выключила воду, оставив посуду в раковине. Ей нужно было в свою комнату. Хотя бы просто изолироваться. Срочно. Иначе она взорвётся прямо здесь.              Вечером, когда Тоджи ещё не вернулся, а вся работа по дому была сделана, к и без того сильному напряжению добавился ещё один неприятный факт. Её собственное тело сбоило. Алкоголя всё ещё не было. Но организм, привыкший к анестезии, начал бунтовать. Руки дрожали мелкой дрожью. Канашита сцепила их в замок, ожидая, пока на кухне закипит чайник, но тремор не проходил. Отсутствие алкоголя ощущалось как сильная жажда. Ей казалось, что если она сейчас же не выпьет, её кости просто рассыплются в пыль. Фантомный вкус спирта стоял во рту, дразня и мучая.              Взгляд упал на сумку в углу её комнаты. Там, на самом дне, лежал подарок Мико. Рей достала скетчбук. Твёрдая обложка холодила влажные пальцы. Карандаши лежали в помятой коробке — идеально заточенные, чёрные, матовые. Она села на кровать, поджав ноги, и открыла чистую страницу. Белизна бумаги резала глаза. Она казалась слишком чистой для такой, как Рей. Слишком требовательной.              «Я не могу», — подумала она, чувствуя, как к горлу подкатывает ком паники.              Рука привычно потянулась к запястью, где под рукавом прятались шрамы. Привычка пустить кровь, чтобы заглушить внутренний вой, была почти непреодолимой. Боль отрезвляет. Боль дает контроль. Но в ушах тут же зазвучал голос Тоджи: «Ещё раз увижу — вылетишь отсюда». Да, убить он, может, и не убьёт, но выгонит запросто.              Канашита стиснула зубы. Она не вылетит. Не сейчас. Она схватила карандаш, сжимая его в кулаке, будто схватилась за нож. И почти ударила им по бумаге. Она не рисовала в привычном понимании этого слова. Грифель скрежетал по листу с противным, резким звуком. Она не пыталась изобразить что-то конкретное. Просто кромсала бумагу штрихами, выплёскивала всё, что клокотало внутри: страх, ненависть, стыд, усталость.              Штрихи наслаивались друг на друга, превращаясь в серое, пульсирующее месиво. Она давила всё сильнее и сильнее.              Звук треснувшего грифеля прозвучал слишком неожиданно, заставив её вздрогнуть. Острый обломок отскочил в сторону, оставив на бумаге глубокую, рваную борозду. Рей замерла, тяжело дыша.              Она смотрела на изуродованный лист, покрытый серой пылью. Её рука, пальцы, ладонь — всё было испачкано в графите. Тёмные, грязные руки. Но странно... эта грязь не вызывала тошноты. Это была честная грязь. Сухая. Желание взять лезвие чуть отступило, растворившись в этом акте разрушения. Она перевернула страницу. Поленившись точить карандаш, выудила из сумки пачку художественного угля. И продолжила.              Когда Тоджи вернулся домой спустя час, его встретил запах, который он почувствовал ещё днём, однако сейчас, после свежего уличного воздуха ощущение было в разы острее. В квартире воняло как в цветочной лавке, которую взорвали. Приторный аромат забивал ноздри, перекрывая даже привычный запах табака. Он поморщился. Слишком агрессивно. Слишком... по-девчачьи для его берлоги.              Проходя мимо комнаты своей сожительницы, дверь в которую была приоткрыта, он услышал странный звук. Не плач. Не всхлипы. Резкий, сухой скрежет — ритмичный, почти агрессивный. Фушигуро остановился и, повинуясь лёгкому любопытству, толкнул дверь чуть шире, оставаясь в тени коридора.              Рей сидела на кровати, скрестив ноги, сгорбившись над раскрытым альбомом. Её мокрые после душа волосы липли к вискам, а вся поза выражала предельное, звенящее напряжение. Она не рисовала — она сражалась с бумагой. Её рука двигалась рывками, с силой вдавливая уголь в лист, чуть не ломая его, превращая белое пространство в чёрное непонятное нечто.              Но взгляд Тоджи зацепился не за рисунок. Он смотрел на её руки.              Ладони, пальцы, запястья — всё было покрыто густым слоем угольной пыли.              На секунду его передёрнуло от странного чувства дежавю, но с искажённой полярностью. Тоджи Фушигуро слишком хорошо знал, как выглядят руки, испачканные последствием насилия. Он привык видеть их другими.              В его мире грязь на руках всегда была тёплой. Липкой. Вязкой. Она пахла железом и солью. Она была красной, блестящей в свете луны или ламп, и её было чертовски трудно смыть, даже если тереть кожу до красноты. Это была кровь — жизнь, вытекающая наружу.              Здесь же всё было иначе.              Руки Рей были чёрными. Сухими. Мёртвыми. Эта грязь не была жидкостью, это был прах. Сожжённое дерево. Она не отнимала жизнь у кого-то другого, пачкаясь в крови, — она сжигала саму себя, выплескивая эту сухую, угольную тьму на бумагу.              Это был диссонанс, который заставил его задержаться на пороге чуть дольше, чем он планировал. Он смотрел на тёмные следы на её пальцах и думал о том, что это, пожалуй, самая безопасная грязь, которую он когда-либо видел в своей жизни.              «Какой-то странный художник», — пронеслось в голове с привычным цинизмом, но уже без раздражения.              Рей с силой провела очередную линию и выдохнула, вглядываясь в бумагу так внимательно, будто там было изображено произведение искусство, которое надо понять.              Фушигуро хмыкнул. Пусть лучше её руки будут в такой черноте, чем в порезах. Пусть лучше она пачкает бумагу этой мёртвой пылью, чем заливает его ламинат своей живой кровью. Это был приемлемый компромисс. Странный, грязный, воняющий химическими цветами, но безопасный способ существования рядом с ней.              Он не стал ничего говорить. Бесшумно отступил назад, оставляя её наедине с её личными тараканами и растерзанным альбомом, и направился к себе. Возможно, взаимодействовать с ней, пока она сублимирует своё безумие в своеобразное творчество, будет проще.