Игла с белой шёлковой нитью

      — Вы уж поищите хорошенько!..       — Сделаю всё в наилучшем виде, — самым что ни на есть натурально-убедительно-корректным тоном отвечает Уинстон, дежурно откланиваясь в третий или четвёртый раз. — А теперь, если позволите…       — Найдёте? Она бабушкина. Бабушка мне её сама на свадьбу к платью прикалывала, я эту брошь ни за какие деньги не продам.       — Да-да, найду. Обещаю. Ещё бы не найти: сам, своими же руками забрал последнюю фамильную ценность рода Войцеховских у фрау в побитых молью соболях и шляпе, пока та торговалась во время стоянки на перроне, — Уинстон прежде даже подглядел: продавала торговцу вручную расшитые перьями и птицами головные платки, ругалась за каждую монету настойчивее, чем прирождённая торгашка, — а потом, сделав вид, будто совершает величайшее одолжение, передал её в тамбуре Мишель Шиманской в обмен на улыбку, смех и негромкое «спасибо». Тут и дурак отыщет: вещей у Мишель немного, минуты хватит, чтобы весь багаж обшарить. Или, может быть, оставить всё как есть? Всего лишь кусок металла с недорогим камнем. Всего лишь прикосновение к женским пальцам с коротко обрезанными ногтями. Всего лишь… Уинстон Смит, ты всего лишь лжец, лжец, лжец. Лучше бы уговорил фрау сыграть в карты и поставить брошь на кон, — то было бы честнее, чем воровство.       — Буду очень благодарна. Гневко Вуйчик, зевнув сквозь сон, складывает руки на груди и, поудобнее уткнувшись в угол над подлокотником, начинает храпеть; шляпа с выцветшей лентой, под которой на удачу припрятан мятый туз, наползает ему на лоб. Фрау Войцеховская, посерьёзнев и собрав у век два пучка тонких возрастных морщинок, бережно, но настойчиво берёт Уинстона за рукав кителя, сжав тонкие пальцы чуть повыше обшлага:       — Герр Уинстон, у вас воротник порвался. Позвольте, зашью? У меня неплохо получается, я белошвейкой последние три года работала. И форму часто чинила.       — О, благодарю, но я сам разберусь. Меня и так уже давно просят подойти, — Уинстон, на ходу обдумывая, чем бы её убедить, кивает в сторону вагона-столовой, — в первом классе нужно Петера подменить.       — Ох! В первом классе! Нет-нет, вам туда в таком виде нельзя.       — Фрау Войцеховская!       — Нет, я вам так скажу! Инспектору не положено ходить с рваным воротником.       — Да кому вообще дело? Фрау Войцеховская невозмутимо, истинно царственным повелительным жестом сжимает его плечо, силком усаживает на сиденье рядом и выжидательно подставляет руку с обручальным кольцом на безымянном пальце. Уинстон инстинктивно сжимается перед её молчаливой величавостью, которую не могут испортить ни облезлые меха, ни исколотые иглой пальцы, и мысленно сплюнув, отстёгивает форменный белый воротник из-под кителя, придерживая у застёжки двумя пальцами, — если сделать так, то наизнанку не вывернется. Руки у фрау Войцеховской тонкие, в морщинах, выдающие возраст, ногти — короткие, срезанные под мякоть, а на пальцах виднеются мелкие шрамы от уколов: наверное, раньше они были холёные и нежные, с ухоженными ногтями, совсем не такие, как у большинства виденных Уинстоном женщин, и уж наверняка она мыла их не дешёвым мылом из дёгтя.       — Видели, какие у фру Шиманской ногти, герр Уинстон? Очень красивые. Мне б такие в мои лучшие годы, — не без зависти вздыхает фрау Войцеховская, принимаясь за работу, — я бы все матушкины кольца носила. Уинстон ещё с полминуты наблюдает, как ловко фрау обмётывает рваный край белой шёлковой нитью, стягивает, прокалывает тонкой иглой, почти возвращая воротнику первозданный вид: она права, в надорванном воротнике ходить не очень-то пристойно, но вслух Уинстон об этом не скажет. Он ведь и сам собирался его зашить, — всё потом, всё потом.       — А я-то думал, вы её шлюхой считаете.       — Э-э, нет. Фру Шиманская другая. — Аристократка ловко перекусывает нить, затягивая узелок: то ли не услышала злую насмешку, то ли предпочла не слышать. — Она не шлюха, просто слегка шлёндра. Грех такой не быть, молодая, здоровая, красивая.       — И в чём разница?       — Шлюхи всякими этакими делами за деньги занимаются, а шлёндры… таким жить проще. Будь я моложе и красивее, тоже бы с законниками флиртовала. Уинстон пристёгивает воротник обратно, и мысли, сделав круг, снова возвращаются туда, откуда понеслись вскачь: так ли уж Мишель Шиманской интересно его соблазнять, или она просто делает это со скуки, чтобы добиться своего? Сам Уинстон бы себя не то что не соблазнял, — перекрестил, помолился и предпочёл больше никогда дольше трёх секунд не смотреть.       — И, кстати… спасибо, герр Уинстон.       — О-о, интересно, за что на этот раз. — Уинстон, чуть закатив глаза, кладёт ногу на колено и подпирает подбородок тыльным запястьем. — За то, что не рассказываю о том, что вы едите яблоки и поёте по-вальвердиански? Джек, протиснувшись головой и слегка отъевшимися боками в незапертую задвижную дверь, подталкивает Уинстона головой под носок ботинка, мурлычет и, так и не дождавшись ласки, вспрыгивает на колени с настойчивым мявом прямо под нос. Фрау Войцеховская, протянув ладонь с обручальным кольцом, гладит кота меж стоячих, опушенных кисточками ушей.       — О, полно вам, герр Уинстон, просто так! Всем здесь есть что скрывать.