В деревне

      — Ну, как всё прошло?       — Да ничего такого не было, охолонись, — фыркает Петер, сунув в рот сигарету и придерживая её пальцами, — я же на службе. Просто отвёл в вагон-ресторан, чтоб она поела что-нибудь приличное, вот и всё.       — Не врёшь? — не без укола ревности, но и одновременно не без искреннего сочувствия уточняет Уинстон, сцепив пальцы между коленями. Очень уж довольным Петер выглядел, когда Мишель Шиманская элегантно положила руку ему на локоть: грех не гордиться, — Петер почти такой же рослый, как и она, и куда более галантен, чем Уинстон.       — Зачем мне тебе врать? Хочешь — иди, посмотри, она у меня в купе одетая храпит. Длинноногая, кошмар. Попросилась ноги вытянуть, да и заснула.       — Пф-ф, какой добрый. Главное, не забудь потом обратно в третий класс выпроводить.       — Уинстон, ну тебя, не учи учёного! Уинстон некоторое время молчит, грея руки об форму и косясь на зарешеченное стекло: деревню за распаханным полем окутывает одеяло позднего вечера, — теперь с каждым днём солнце будет садиться всё раньше и раньше, пока однажды в декабре день не продлится лишь шесть часов. Всю зиму придётся работать затемно. Поезд, стуча колёсами, едет через поле со снятым урожаем, вновь сопровождаемый дождём, и Уинстон гадает, скоро ли в тамбуре перестанет пахнуть сырой свежестью и мокрой пашней. Хоть какое-то дополнение к запаху сигарет коллеги: конечно, он уже привык к амбре, постоянно сопровождающему Петера, но в тамбуре концентрация Петера порой ощущается слишком убийственно. Впрочем, уж лучше сигареты, пашня и кухня, чем армейский мундир.       — Ой, вижу, ревнуешь, — дразнит Петер, выдохнув дым вверх.       — Нет.       — Врёшь.       — У меня жена была, — напоминает Уинстон.       — Как её звали? — негромко интересуется Петер, снова приложившись к куреву. — Ох, прости. Можешь не говорить, если…       — Почему бы и нет? Пенелопа.       — Как в той сказке про путешественника? — Петер механически протягивает Уинстону сигарету, — обычное предложение затянуться, — но тут же, осёкшись, отводит пальцы. — Тьфу, опять забыл, что ты не куришь. Прости, сон в последнее время ни к чёрту.       — Нет, дай-ка на пару затяжек.       — Только всё не скури, ладно?       — Десять лет.       — М?       — Десять лет назад у меня жена была, говорю. Уинстон прикладывается к дешёвому табаку без какого-либо удовольствия, сухо сплёвывает без слюны, возвращает на треть скуренную сигарету владельцу и простукивает условленный знак костяшками в дверь вагона-столовой; дверь открывается, и перед кондукторами тут же появляется сонное потное лицо Тома.       — Чего тебе?       — Там яблочный лимонад ещё есть?       — Нет уж, — настолько безжалостно, насколько это возможно для его добродушного толстого лица, отказывает Том, зевнув и прикрыв рот мокрой от мыла рукой: видимо, чистит кастрюлю, — ты свою порцию на сегодня выпил.       — Пожалуйста, — добавляет Уинстон умоляюще, ещё более задушевно, чем он делает при разговорах с расстроенными пассажирами, как с той же фрау Войцеховской. — Нам с коллегой из первого класса нужно кое-что отметить.       — Очень интересно. Что же вы отмечаете?       — Удачное свидание у Петера.       — Петер? — Том вглядывается чуть более пристально, а тот нежнейше улыбается во все зубы, желтоватые от табака. — Нет уж! Пусть шампанское в первом классе лакает, он может себе позволить.       — Том! Он же кондуктор, а не пассажир. Повар, хмыкнув, подпирает локтем ребро окна.       — Только если ты очень хорошо попросишь.       — О, Том, свет очей моих, основание моего черепа… Петер неприкрыто хихикает на второй метафоре, но его хихиканье прекращается, когда Уинстон протягивает ему наполовину заполненный лимонадом стакан.       — Поладил с поваром, как я вижу?       — Просто я очень сговорчивый, — саркастически отвечает Уинстон, сразу выпив свою порцию и передав стакан обратно.       — Разве? «Поставщик решимости» встряхивается на разъезде после семафора стрелочника; Петер выливает последний глоток лимонада себе на китель и чуть не роняет стакан, Уинстон успевает подхватить его под руки, — ещё чего, незачем ему потом подметать разбитое стекло, — и они сталкиваются лбами, а сам Петер хохочет, когда Уинстон, чтобы выпрямиться, неловко пытается схватить его за лацкан, но вместо этого хватается за галстук, выбившийся наружу до пояса.       — Ты ещё поцеловал бы, что ли!       — Любой каприз, пока вы у меня в гостях, герр Петер.       — О-о, уже «у меня», как я погля… Уинстон, привстав на носках армейских ботинок, коротко-дружески, не без насмешки целует Петера в щеку, грузом повиснув на шее: Петер прыскает смехом и всё-таки роняет стакан, и тот, лопнув, рассыпается под ботинками в брызги.       — Петер, я очень, о-очень…       — Уинстон, ну тебя, нашёл время шутки шутить.       — …о-о-очень хочу, чтобы ты усыновил Джека, если со мной что-то случится, — тихо, уже совершенно без насмешек продолжает Уинстон, до отчаянности крепко сжав жилистого коллегу в объятиях: чем бы ни вонял Петер, его запах слишком похож в полубредовом, полунедоспавшем сознании Уинстона на то, как пахнет деревня вдали от линии фронта. — Увези его куда угодно, только, чёрт побери, подальше от этого козла Саргаса, он меня поедом жрёт. Пожалуйста. Джек ест импортный корм и играет с пушистым шариком. Я всё нужное отдам, только увези. Хорошо?