Пролог

То, что мир несправедлив, Юмара поняла еще в детстве и только терпеливо вздохнула, глядя на молодого инквизитора. Он возвышался над толпой собравшихся горожан, безразличный и сосредоточенный, светлые его волосы горели единственным солнечным пятном посреди серой мороси и влажного блеска плащей горожан. Стояла поздняя осень, стояла студено и грязно, беспросветно, и деревья были гуще усеяны птицами, чем листьями. Назначенный на вечер суд был как никогда своевременен, будто Господь откликнулся на молитвы всего города, подкинув богоугодное зрелище. А Юмаре лично, в ответ на ее многолетние мольбы, пожаловал его. Пусть эти дурочки — что дочка наместника, что судейские близняшки и бесчисленные лавочницы — жалостливо вздыхают, какой-де парень пропал, она-то знает, при какой Милости состоит инквизитор, отец еще месяц назад, трясясь перед близящейся проверкой, сказал прикупить новых платьев. В одном из них она была и сейчас, и только всецелая несправедливость мира заставляла брата Ристана смотреть на другую женщину. Одно слово, что женщина, ни кожи ни рожи, кости натянули серую вымокшую под дождем рубашку до пят, даже самые невзыскательные мужчины в толпе горожан смотрели на нее со скукой, а некоторые и с откровенной жалостью. Хотя чего жалеть ведьму, Юмара не понимала. Это скорее служителя стоило пожалеть: он приехал в Сорк вовсе не ради того, чтобы разбирать мелкие тяжбы. Не зря отец велел присмотреться к нему. Молодой, а при Первой Милости служит, да еще и в главном храме. Амбициозный и цепкий, работящий, другой бы с радостью передал дело ведьмочки городским властям, благо, и повод веский имелся, исполненная ею песня входила в запретный список, но нет, подвел под богохульство и оставил в ведомстве Храма. Такой далеко пойдет, и впервые выбор отца не был противен Юмаре. От холода занемели пальцы ног и наверняка посинели губы. Юмара прикусила их, чтобы вернуть цвет, и кротко посмотрела на священника. Пусть и в черном широком плаще — потому прочие думают, что от Второй Милости — но видно, что строен, высок, лицо чистое, разве что бледное. Ну ничего, скинут эту мерзавку в реку, и пойдет к ним домой отогреваться. Отец по такому случаю велел поросенка зажарить, поднял лучшее вино из подвала, кухарки с рассвета с ног сбиваются. Юмара дома снимет теплую одежду, останется в платье тонкой шерсти с длинными рукавами, в котором чудо как хороша, и тогда инквизитор не посмеет обделить ее своим вниманием. А пока он взгляда с ведьмы не сводит, зачитывая обвинение, и Юмара всем сердцем ждет, когда сбросят эту бесстыдную девку с моста. Ишь, стоит, мостовую под ногами взглядом буравит, черные волосищи с седой полосой на ветру растрепались, и ни звука в оправдание не произнесла. Ни молитв, ни плача, толпа уже, наскучив, начала рассасываться с набережной. Ведьма все молчала, а инквизитор дочитал обвинение и запнулся на мгновение на молитве. Отец взглянул на юношу почти с умилением — он помнил времена, когда сам сбивался у кафедры в первые свои проповеди — а Юмара с гневом заметила, что ведьма усмехнулась. Да как она смеет так смотреть на ее будущего мужа! Для успокоения Юмара представила, как та полетит сейчас с залитого дождем моста в ледяную реку под молитвы Господу, раздетая и связанная, задохнется от столкновения с водой, как ее тощее тело будут корежить судороги, как почувствует жар в горящих от нехватки воздуха легких и останется на илистом дне до возвращения на землю всех Святых. А если и подымется силой Йира на поверхность — не зря на мосту стоят стражники, ведьму немедленно прошьют арбалетные болты, и тогда уж точно упокоится она навсегда, уйдя в Йиров предел на вечные муки. Инквизитор дочитал молитвы, замер на мгновение, глядя в лицо ведьмы, и та — невиданное бесстыдство! — смотрела на него в ответ, спокойно, выжидающе, будто молчаливо проклинала его. Служка двинулся к девке проверить веревки и крепче связать ноги — больше ей все равно не ходить по земле, но служитель знаком отстранил его и подошел сам. Толпа немного удивилась, что этим занимается брат, но служители Второй Милости всегда отличались странностями. Юмара выдохнула с присвистом, наблюдая, как ее будущий муж касается чужих женских рук, натягивая веревку, поддерживает ведьму под локоть, когда она поднимается на невысокий парапет. И выдохнула, вспоминая, что парой мгновений спустя лететь этой распутной девке в воду. А она — дочь настоятеля городского храма Первой Милости — вернется домой и безраздельно завладеет вниманием и сердцем этого мужчины. Инквизитор наклонился к ногам ведьмы стянуть щиколотки толстой веревкой, и связанные женские руки качнулись над его головой, будто хотели коснуться напряженных плеч в черном плаще. Вот теперь девку затрясло, и дрожь эта была легко различима даже на расстоянии, толпа предвкушающе зашевелилась. Выпрямившись, служитель застыл перед ведьмой. Светлая прядь волос пересекла лицо, когда он приблизился еще раз к осужденной и под дружный вздох горожан коснулся ее раскрытой ладонью, как служитель Пятой Милости. Юмара возмущенно фыркнула, не обращая внимания на предупреждающе стиснувшую ее руку мать, и еще раз с надеждой взглянула на грязно-зеленую холодную воду реки. Вот бы и правда ведьма всплыла, она будет рада полюбоваться, как с ней расправятся стражники. Хриплый, как простуженный, голос затянул последний речитатив: «Да очистит Господь душу твою, да примет в чертоги свои…» Но ведьма наконец перестала испытывать терпение Юмары. Разомкнулись бледные в синеву губы, она что-то слабо прошептала и, не дожидаясь толчка, шагнула с парапета в пустоту.

***

— Прекрасная, прекрасная работа! Наши бы с неделю промешкали, а вы так быстро справились с расследованием! Три дня — и правосудие свершилось! Отец угодливо суетился рядом со служителем, по возрасту годящимся ему в сыновья, всю дорогу до дома, льстиво улыбался, занимал разговорами. Карету немилосердно трясло, Юмара изредка всплескивала глаза на священника, хмурого и неразговорчивого, и тут же опускала. Ей было неприятно видеть, как расстилается перед ним отец. В конце концов, они тоже не последние люди в городе. И дом их в самом центре стоит, неподалеку от храма Первой Милости, высокий, с богатой лестницей. Брат Ристан смерил все три этажа, раскинувшийся вокруг сад внимательным взглядом, явно оценив прекрасный вкус настоятеля, и, к удовольствию Юмары, помог ей выйти из кареты. Манеры у брата Ристана были прекрасными, то, как он подчеркнуто прямо сидел, как ел, даже как молчал, выдавало человека благородного. Да других в Первой Милости и не держали. Что уж тут, род Юмары тоже был старым, только безземельным, но стоило сравнить отца и этого священника, как на ум приходили орел и перепелка. Юмара задумчиво посмотрела в тарелку, и лебезящий голос отца заставил ее сильнее вонзить в мясо вилку. — У вас это первый суд на замене инквизитора? Брат Ристан медленно прожевал и только тогда ответил: — Да. — Неудобно так, что подагра настоятеля Клемма разыгралась именно в ваш приезд. Отчего-то именно отец должен был извиняться за настоятеля соркского храма Второй Милости, необъятного толстяка с масляными глазками и жирными губищами, которые тот облизывал сизым языком всякий раз, как видел Юмару. — Это мой долг. Юмара кинула на священника осторожный взгляд: нарочно ли он подчеркивает, что выше отца, отчего по Уставу принял на себя роль судьи вместо старшего из Второй Милости в городе? Но брат Ристан не выглядел надменным, скорее печальным, и, когда не смотрел в свою тарелку, сверлил взглядом окно. Юмара тоже взглянула и поежилась. Темнота притиснулась к стеклам, заливая их дождем, разинула слюнявую беззубую пасть на мягкую теплоту дома. Стекла поставили в том году, тонкие, разноцветные, изящные в каждой линии, впитывающие что свет солнца, что отблески камина. Как же должен жалеть брат Ристан, что отказался от предложения отца пожить в их доме и теперь вынужден будет по такому холоду возвращаться на местный неказистый постоялый двор. — …в древности храмы посвящали весьма жестоким богам, сейчас же — только Милостям Господа, — продолжал вещать отец, не обращая внимания на холодность гостя. Мать тихонько спросила что-то про стол, и брат перевел на нее отрешенный взгляд, скупо похвалил блюдо, к которому едва притронулся. А затем куда пристальнее посмотрел на отца. — Я мало знаю про старых богов. — Конечно-конечно, — едва не подавился отец. — Оно и не нужно. Как говорится в Писании, сердца нужно держать открытыми для слова Господа, а руки — готовыми трудиться во имя Его. И сердце мое полнится печалью, когда вижу я тех, чьи сердца отчего-то слепы к Нему, закрыты от истинного знания. Голос отца приобрел неторопливую напевность, с которой он читал проповеди. — Воистину так, — равнодушно ответил брат Ристан и снова уставился в окно. Ветер за ним усилился, и стекла мелко дребезжали. Мама едва заметно заерзала, очевидно, переживая, что разобьются драгоценные витражи. Отец же пригубил вина и зачем-то продолжил явно не интересный гостю разговор. — Никогда не задумывались, насколько они безумны, эти ведьмы и черные жрецы? Ходить по старым кладбищам, собирать проклятые отвратительные цветы… Вы молоды и еще полны сочувствия к таким, как она. Я не говорю, что в милосердии есть что-то плохое, это тоже Милость, но и у милосердия есть предел… — У вас есть здесь старое кладбище? — перебил его брат Ристан, и отец удовлетворенно улыбнулся, убедившись, что верно выбрал тему. — Да, но совсем небольшое. Его почти убрали, когда из Шурдстова пришла булла с требованием не трогать старые кладбища. Горожане ужасно злились. Да что там горожане, у Ристана самого при упоминании буллы о неприкосновенности челюсть затвердела, и он сделал короткий глоток из бокала. Затем каким-то смягчившимся взглядом посмотрел на Юмару, так, что ей краска бросилась в лицо, потом на ее мать, и спросил настоятеля: — Мы можем поговорить у вас в кабинете? Материнская рука на мгновение обнадеживающе коснулась запястья Юмары в обещании, что ее отец выправит судьбу единственной дочери, договорится со служителем. Юмаре доводилось бывать в Шурдстове — город показался ей пусть и шумным, грязным, но одновременно пышущим жизнью, ярким, разговорчивым. И пусть она будет скучать по родителям и этому дому, ни за что не променяет настоящую жизнь на уютное прозябание в Сорке. Ветер ударился в окна, и витражи ответили ей тонким согласным перезвоном. Гюнтер Мейер не спешил начинать разговор, разглядывая багровое вино в бокале. Наблюдал, как оно поднимается приливной волной от мановения его ладони и опускается, оставляя на хрустальных стенках прозрачные слезы. Пусть молодой служитель соберется с мыслями, настоятель Мейер хорошо помнил, каково это — принимать решения на целую жизнь вперед. Юноша не так сильно нравился ему, как его дочери, но это было объяснимо. Первую Милость официально прозвали Единением, но для самих служителей дело было, конечно, вовсе не в единении. Дело было во власти. Именно Первая Милость определяла путь всего Храма, Первая Милость руководила прочими четырьмя, назначала, снимала с должностей, собирала налоги, распоряжалась землями и деньгами. Неудивительно, что служители не любили друг друга, а особенно тех, кто стоял выше их. Это было даже хорошим знаком в их Милости: если тебя недолюбливает твой ближний, значит, ты чего-то да стоишь. Брат Ристан отставил едва тронутое вино, которым по праву гордились южные виноградники Третьей Милости, и, не поворачиваясь к собеседнику, тихо спросил: — Витражи поставили только в окнах гостиной? — В кабинете предпочитаю подлинный свет. Иначе легко утратить счет времени, — непринужденно ответил настоятель. — И средствам, — проронил гость. — Простите, что? — настоятель вопросительно приподнял брови. Все же ему трудно было понять, что нашла в проверяющем дочь: тяжелые веки придавали взгляду служителя весомость, совершенно не вяжущуюся с его молодостью, мокрые волосы отливали ржавчиной. Фанатик, совершенный фанатик с заострившимися от недосыпа скулами и глубокими синими тенями под глазами. Как он до смешного жадно вцепился в дело молодой певички, едва не сутками просиживал во Второй Милости до самого суда. Настоятель Клемм, совершенно здоровый и наслаждающийся новой любовницей, рассказывал Гюнтеру, сколько отирается его проверяющий в казематах инквизиции, и подбородки его тряслись от смеха. Старый сладострастник жаловался на безнадежно испортившиеся вкусы молодежи и только отмахивался на благодарности Гюнтера за историю с подагрой. — В счетных книгах отмечен прошлогодний ремонт храма и, как водится, снижение на стоимость ремонта суммы перечисляемых в Шурдстов налогов. Это было неприятным открытием: Гюнтеру не докладывали, что проверяющий запрашивал счетные книги храма. — Полагаете, мой счетовод плохо ведет записи? — деловито уточнил настоятель, не показывая своей растерянности. — Я немедля заменю его. Брат Ристан утомленно перевел на него взгляд, в котором брезгливость боролась со скукой. — Не думаю, что дело в счетоводе. Он кропотливо отражал всякое завышение расходов, но строительные затраты впечатлили нас обоих. Гюнтер суховато рассмеялся. — Считайте, я внял предупреждению. И немедленно, прямо с вами передам пару сотен золотых в Шурдстов. С процентами за просрочку. И никто не останется в накладе, верно? Служитель со стуком опустил бокал на стол и поднялся из кресла. Посмотрел в окно за спиной хозяина: буря только крепчала, размокшие листья, напоминающие ладони мертвецов, налипали на стекла и снова срывались во мрак. Гюнтер тоже поднялся, уже не скрывая своего непонимания. — Послушайте, если это из-за той ведьмы, то совершенно напрасно. Стоило вам только слово сказать, и мы бы все решили. Брат Ристан медленно перевел на него взгляд, и гневно поджатые губы сказали Гюнтеру все, что он хотел знать. Все-таки молодость не предназначена для хранения тайн, даже самых постыдных. Обогнув стол, настоятель подошел к гостю и прошептал: — Вы милый юноша, у вас впереди долгий путь до, смею предположить, настоятеля главного храма. Полагаю, ваши родственники будут рады такому назначению. Как и все мы. Но вам совершенно точно не пойдет в заслуги, если я отправлю в Шурдстов донесение о том, что вы делали с ведьмой… Брат Ристан надменно отшатнулся, прикрыл на мгновение тяжелые, будто не принадлежащие этому лицу глаза, а когда приподнял их, с лица его испарились всякий гнев и отчаяние. — Доносите, что сочтете нужным. Я отправил свой отчет в Храм еще утром. Включая свидетельские показания подрядчиков, счетовода и копии счетных книг. Прощайте. Настоятель Мейер не нашелся, что сказать вслед уходящему гостю. Любое его сообщение главному храму Первой Милости будет выглядеть теперь как кляуза обиженного вора на принципиального городового. Из прихожей доносились растерянные голоса женщин: «В такую непогоду не может и речи быть, чтобы идти пешком! Вызовите извозчика или возьмите нашу карету!» Знай они, на что обрек их гость, не задумываясь спустили бы его с лестницы. Но что хуже всего — брат Ристан был бы не против.

***

С непокрытой головой он медленно брел через город к гостинице, где остановился три дня назад. Три дня в маленьком грязном городке как три дня в чертогах Йира: он справился со всеми задачами и все проиграл. Таким должен быть Йиров Предел, если Князь Зла хоть немного таков, каким представляет его Ристан. Но и он не смог бы сделать эти три дня страшнее. Безнадежнее. «Что мне делать, скажи? Что же мне делать?» — она до последнего не показывала страх и надеялась, что все можно исправить. Напрасно. Плащ давно промок, ветер, казалось, содрал кожу с черепа и скоро выдует наружу лихорадочно пылающий мозг. Мокрые раскисшие листья липли к сапогам, и когда под ногами что-то влажно чавкнуло, Ристан отрешенно взглянул вниз. Дохлая раздавленная крыса, червеобразные кишки которой смешались уже с листвой — не разобрать, кровь ли это, рябиновый ли лист. Скоро и ее дождь смоет в сточные канавы и унесет в реку, все смоет, все и всех. Вот бы и весь этот йиров город, да и самого Ристана следом, в реку, к ней. На мосту Ристан остановился, безжизненно глядя в черную реку. Вода неслась внизу с мерным, убаюкивающим шумом, недовольно взбулькивая у опор моста, выпивала дождь без жадности и спешки. Река не читала Писание и ничего не знала о дождях, насланных когда-то Господом в назидание отступникам и богохульникам, дождях, растворивших все живое на земле и оставивших мертвые города. Ночью Сорк казался именно таким: голая каменная набережная, утешительно пустые мощеные улицы и дома, ни света, ни звука, и только он по привычке стоящий и дышащий, еще пара капель — и рухнет вниз, в ядовитый поток. Еще одна, живая крыса сдавленно пискнула неподалеку от своей раздавленной подружки, и Ристан на миг подумал, что новый городской настоятель наверняка возьмется за чистоту. После проповедей люди нередко бросались убирать свой город, а если он привлечет тружеников Третьей Милости, через пару лет Сорк будет не узнать. Хозяин постоялого двора выбежал встречать важного гостя на улицу, запричитал, замахал суетливо руками, будто надеялся отогнать дождь. Не подать ли благородному господину ужин? Он так замерз и продрог, не забрать ли на просушку его плащ? Не желает ли господин горячего вина с пряностями? Ристан ничего не желал, только очутиться наконец в отведенной ему комнатке на первом этаже и, не зажигая свечей, упасть на колени, открывая душу Господу и умоляя не простить его, нет, но позволить хотя бы спустя много лет вернуться к невинности, которую он разрушил своей глупостью. Шорохи, стоны старого дома, голоса с верхнего этажа и стук капель о подоконник слились в один укоряющий шум, и Ристан с готовностью погрузился в него в желании найти ответ. Когда все это началось? Когда он ушел из дома? Или... Холодная пахнущая тиной рука закрыла служителю рот, и наступила тишина. Господь явно показал, что тоже устал от Ристана. Шершавые грубые пальцы до крови прижали губы к зубам, тяжелое дыхание касалось затылка. Ужас смешался с облегчением в гремучей смеси, и Ристан даже порадовался, что ему не дают говорить, иначе он мог взорваться не то криком, не то воем, не то плачем. Стук в дверь прозвучал колоколом, милосердно вырывающим грешника из кошмарного сна. — Господин? — жизнерадостно позвали его из-за двери. — Ваше …священство, — видимо, хозяин гостиницы запутался в его чине. Ристан его в этом не винил, за три дня в Сорке он делал многое, что не делает чести ни одной Милости. — В комнатах промозгло, не желаете горячую ванну? Рука, крепко зажимавшая Ристану рот, поколебалась и исчезла. Позади скрипнула половица. — Да, благодарю! — немного хрипло ответил Ристан, оглядываясь. Никого. Подрагивали шторы, чуть извивался огонек свечи. — Мигом нанесем воды, господин! А, может, желаете еще чем погреться? Или об кого… — продолжил перечислять услуги хозяин, пока дверь не распахнулась так торопливо, будто все йирово воинство гналось за молодым служителем. Сам он стоял на пороге темной комнаты, дыша тяжело и рвано, с лихорадочным румянцем на мокром лице. — Горячую воду. Ванну. Живо.