Глава 1. Фляжка и менестрели

Древние дворцы, узкие серые стежки на рассветном небе, напоминали Ульну не проповеди Первой Милости о пользе единоначалия, а детские свои размышления: сколько же людей в них помещалось? Не уставали ли они подниматься на самый верх шпилей? Или их поднимали туда слуги, несли в портшезах, а кого победнее — на закорках, а на каждом пролете высоченных лестниц для них стояли сосуды с водой? А может, это в нынешних домах внизу живут слуги, а на этажах выше — господа, а в древности, напротив, на верхотуре селили самых низких людей? Ульн достал фляжку с водой и сделал небольшой глоток — древний город и речку рядом с ним, пропитанные скверной, Храм советовал обходить стороной, а до следующего чистого источника полдня пути. — Ты уже проснулся? Христина нерешительно замерла у двери домика, глядя на него. Помятая, сонная, волосы немного влажные — все еще с трудом приводила себя в порядок без слуг. Ульн закрутил фляжку, обернулся и махнул приветственно рукой. Если он скажет «нет», она послушно уйдет обратно в дом, к своему молодому мужу. И будет сдерживать слезы остаток пути до границы. Потом, когда их пути разделятся, наверняка потихоньку захлюпает носом и кинется объяснять Джону, что это вовсе не из-за его друга, а просто от пережитого страха, и неожиданно пришедшего счастья, и… Ульн выбрался из дебрей предсказаний и просто ответил: «Я рано встаю». И еще раз взмахнул рукой в приглашающем жесте. Христина прикрыла на мгновение глаза, будто вспоминала сон, где он делал точно так же. — Хорошо спалось? — небрежно бросил Ульн, прекрасно зная, что Джон долго не давал ей уснуть. В соседней комнате, да и во всем доме разносились звуки. Потом какое-то время тишина, посапывание Джона и робкий звук шагов, скрип двери и сквозняк по полу. — Не очень, — тихо ответила Христина, присаживаясь на валун рядом. Камень, обкатанный временем, быстрее нагрелся от ее тела, чем от солнца. — Я выходила подышать воздухом. Пугающие развалины. Будто оттуда на нас готовы налететь полчища духов. — Ты неплохо защитила нас от них, — усмехнулся Ульн, глядя на те самые развалины, свидетельство давно угасшей мощи. Сережка качнулась уклончивым маятником. — Чем же я могу отблагодарить вас, моя леди, за то, что вы сохранили наш покой? Но Христина не захотела поддерживать его легкий тон. — Я боялась, что ты покинешь нас ночью. Ульн гибко развернулся всем телом, вглядываясь в нежное румяное лицо с упрямыми глазами. Легкий излом бровей, складка у рта — разочарование. Когда он доставал ее из окна, пятился по шаткому карнизу, когда они достигли крохотного храма Первой Милости и на полном скаку преодолели мили до ближайшего жилья вдали от города — она мечтала о том мгновении, когда все закончится. А теперь, спустя месяц их блужданий, тоскует в последние минуты наедине. Ульн не намерен утешать ее, рассказывая сказки об ожидающей их с Джоном спокойной счастливой жизни. Он знает, каково это — и спустя годы вспоминать прошлое со сладким замиранием сердца, с пониманием, что ничего не повторится. Христина отвернулась, и Ульн снова посмотрел на руины вдали. Стреноженные кони паслись неподалеку, даже не думая приближаться к проклятым местам. — Джон тебя, возможно, спрашивал, — робко спросила Христина, вертя в пальцах двухрогий стебелек проса, — но почему ты помог нам? Ульн прищурился на солнце, откидывая голову. Конечно, не спрашивал. Джон принадлежал к числу счастливых людей, уверенных, что им помогают просто потому, что они хороши сами по себе. Христина из-под ресниц следила за изгибом смуглой шеи, то и дело пересекаемой раскачивающейся сережкой — маленькой облупленной бусиной с неровно отошедшей синей краской. Когда Джон впервые привел Ульна на встречу, она только и могла, что наблюдать за этой сережкой — бесконечно вызывающей и малосимпатичной. Стояла и переводила взгляд с бусины на ее владельца, выглядевшего так, будто для него побег был какой-то шуткой. «Кто он такой?» — шептала она Джону всю обратную дорогу до дома, цепляясь за рукав рубашки. «Да какая разница?» — шептал он в ответ, и Христина возмущенно хватала ртом воздух. Какая разница, что они доверят ему свои жизни? Что он слишком несерьезен, слишком выделяется, они слишком мало про него знают? Ульн молчал долго, пристально вглядываясь в облака, будто собирался сказать, что стоит покинуть эти места до дождя, но следом неуверенно пожал плечами, словно говоря «почему бы и нет». — У меня был друг, — тихо и безрадостно признался он. И взглянул ей прямо в глаза, впервые без следа улыбки. Христина на миг отчетливо просияла, и Ульн подумал, что полководцами следует делать женщин. Какая божественная ненасытность: когда одна ее жертва лежит в постели, разгромленная, утомленная и счастливая, в мечтах и воспоминаниях о миге своего покорения, она уже выбрала следующую цель и маневрирует в сладости утра. — Мы приехали в столицу почти в одно время, нас обоих встретили не вполне… гостеприимно, — он усмехнулся, вспоминая вкус песка с кровью во рту и свое рваное дыхание в попытке подавить скулеж. — Когда он предложил помощь… — наверно, так можно назвать оставшиеся в луже зубы Войцеха, в отличие от Ульна не приученного сдерживать крики, — я даже не поверил. Глаза девушки сверкнули жалостью и упоением от знания чужой тайны. «Притуши ты уже свою жадность, никакой власти надо мной не даст эта история». В ней нет ни доблести, ни славы. И дочь богатой любящей семьи не поймет, каково это — впервые встретить человека, согласного дружить с тобой, отребьем. Не поймет, если рассказать, как долго и тщательно мыл Тин руки после каждой драки. Или о том, какое умиротворение Ульн чувствовал, глядя на стекающую с этих рук воду. Да, если подумать, он научился улыбаться, криво, но искренне, впервые рядом с другом. Ничего эта чистенькая добренькая — не от широты души, а за ненадобностью быть злой — девушка не поймет, и оттого рассказывать ей так легко. Христина даже не заметила, как спутник перетек с камня на траву, требовательно глядя в облака. Облака хмурились в ответ. — Однажды ему приглянулась девушка. Не очень богатая, не очень красивая… Здесь он врал, конечно. Сара была невероятно красивой. Бедной и скучной — да, расчетливой в каждом своем вздохе, но — красивой. Для Ульна этого было мало, а вот другу, как оказалось, хватило, чтобы влюбиться до загоревшихся глаз, горячечно-красных щек и опрометчивых мыслей. — Они не могли быть вместе? — сочувственно спросила Христина, и Ульн резко повернул голову, пришпилив спутницу к месту зелеными пристальными глазами. — Могли. Если бы я помог. Но я не захотел помогать. И дальнейшие события показали, что был прав. — Чем… чем все закончилось? Твой друг не смог справиться с потерей? Ульн приподнялся, отряхивая ладони от травы. — Она вышла замуж за богатого старика. А друг присоединился к Святому походу и ушел на юг. Христина ахнула, вполне искренне. И не стала спрашивать, что же с ним случилось. Из похода к землям шассарата выжило слишком мало, а после Сторнской битвы она сама отстояла ночь в молебне, одном из сотен проводившихся по всей стране. — Больше я его не видел, — Ульн продолжал разглядывать зеленоватые от сока руки. — До сих пор думаю, что если бы помог им тогда бежать вдвоем, все было бы… иначе. Стрижи носились так низко над землей, что, казалось, протяни руку и зацепишь острое перо. Невдалеке шумела река, и прозрачная тень в воздухе падала на головы людей невидимыми широкополыми шляпами. — Побег мог не удаться, — прошептала Христина, избегая взгляда на мужчину. Только когда он оказался совсем рядом, она подняла зачарованный взгляд на непроницаемое лицо. Тонкое, смуглое, вытянутое, с выступающими скулами и готовым улыбнуться ртом, оно притягивало к себе, и девушка не сразу разобрала вопрос. — Верно. Но что предпочла бы ты: месяц жизни с любимым человеком или всю жизнь за стариком? Христина отступила на шаг и бросила беглый нежный взгляд на домик. — Этот месяц был самым счастливым в моей жизни. Глаза Ульна мигом погасли, он обошел ее и направился к дому. — Мне пора возвращаться. Мы достаточно запутали следы, и здесь наши пути разойдутся. Пронзительные крики стрижей показались невыносимо громкими, в горле пересохло. Христина и не ожидала, что он поедет с ними дальше, но все равно расставание казалось слишком внезапным. Семеня следом за Ульном, она занемевшими руками дернула цепочку на шее, вложила в мужскую ладонь, твердую и неожиданно прохладную. — Возьми. На память о нас. И в благодарность. Цепочка была дорогой, из золота высшей пробы, а подвеска на ней — напротив, из мутного, будто бросового камня, выточенного цветочком. Совсем детская, подаренная когда-то матерью. Самое ценное, что она взяла из дома. Ульн замер, разглядывая украшение внимательно, будто раздумывая. Поднял взгляд на кусающую губы Христину и снова уставился на подвеску. Коснулся пальцами цветка, обводя холодные грани, запоминая вес, форму, сколы. Губы дернулись и снова сжались. Наконец пальцы бережно сомкнулись вокруг подарка, а вторая рука потянулась к поясу за фляжкой с серебряной гравировкой. — Я скоро буду у другого источника, а вам пригодится вода. Прости, мне больше нечем ответить на твой дар. Христина завороженно смотрела на изогнутые губы, полные жизни и прощания. Там, в домике, только шагни за порог — спит Джон, любимый, самый лучший и храбрый в мире. Но здесь, еще не сделав этот шаг, она должна запомнить человека, за месяц из чужака ставшего почти родным и манящим, опасно манящим. Как хорошо, что дороги их здесь разойдутся, что этот соблазн больше не будет переносить ее на руках через брод, не будет придерживать за узду ее коня, не будет… — Ты гляди, как заспался… не добудиться, — донесся из домика голос Ульна. — Жаль, конечно. Попрощайся с ним за меня, хорошо? А мы еще когда-нибудь да встретимся. Христина только кивнула и недвижимо смотрела, как бывший их спутник седлает лошадь. Пальцы на ощупь открутили крышку. Вода во фляжке оказалась сладкой до изнеможения, до того, что ослабли ноги, и Христина чуть не села прямо на траву. Ульн был уже тонким черным росчерком вдали, не крупнее мелькающих в небе птиц. Она сделала еще один короткий глоток, будто хотела ощутить вкус его губ на горлышке и сразу — смыть его. Закрутила крышку и медленно пошла к дому. Им тоже пора было отправляться. Джон появился на пороге, отчаянно зевая, и грустно спросил: — Уехал уже, да? Христина только молча кивнула, передавая ему фляжку, и уткнулась лицом в плечо. Джон рассеянно погладил жену по волосам, осознавая, что теперь они остались одни. Короткий переход до границы — и свобода, если можно так назвать пожизненное изгнание. Стрижи заверещали еще пронзительнее, у зеленой кромки горизонта появилась едва различимая фигура всадника. — Вернулся! — самодовольно сказал он, и Христина мигом отлипла от рубашки, глядя в том же направлении. — Вернулся, — недоверчиво прошептала она.

***

За редким леском должна была появиться деревня, первая в череде поселков до столицы. Даже если бы Ульн не обладал цепкой памятью на места, он бы все равно выучил карту перед отправлением на задание. Как всегда, после них оставалось удовлетворение от хорошо выполненной работы и меланхолия, которая не пройдет до нового поручения. А там снова тело наполнится азартом, станет легким и пружинистым. Но пока Ульн не хотел никого видеть. Особенно какого-то путника, настойчиво ломившегося сквозь кусты за его спиной. Ульн заметил его еще до въезда в лес, думая, что вряд ли в нем существовала всего одна тропа. Треск стоял на весь лес, и он раздраженно остановился, поджидая преследователя. Первым из кустов донеслось ругательство в адрес лошади, потом — в адрес леса, и наконец показалась коротко стриженная голова на мясистой шее. Ульн вздохнул, надеясь, что его давняя мечта осуществилась и кто-то открутил Войцеху голову, но вот из зелени появились плечи и весь остальной Войцех. Достаточно было обозреть его с ног до головы, чтобы понять, что открутить ему голову — задача нетривиальная, и способен на нее только кто-то выдающийся, уровня Святого Кайра или еще выше. Лицо Войцеха, тупое и агрессивное, выразило при виде уставившегося на него Ульна предельную доброжелательность. Ульн поморщился от неприятного зрелища. — И что ты здесь делаешь? Ни кривая, как обрубленная по концам, улыбка, ни гулкое «привет, Ульни» не внушали расположения. Внутри Ульна росло нехорошее предчувствие. Он не мог припомнить, когда Войцех улыбался ему последний раз. — Привет. Так что? Крепкий, под стать хозяину жеребец поравнялся с ульновой кобылой и немедля попытался цапнуть ее за зад. Кобыла возмущенно фыркнула, метко лягнула ногой, и Ульн почувствовал острую зависть, что не может сделать так же. — Так эта… тут деревня ща будет. Тама трактир, значит, неплохой, — Войцех поскреб голову и выдал самое, по его мнению, убедительное, — Пиво тама варят… недалече... вкусное. — Что будет, я знаю. Ты расскажи, что ты здесь делаешь. В столице пива вкусного не нашлось? Или там, откуда ты едешь? Войцех осклабился еще дружелюбнее, понукая жеребца ехать вровень с Ульном. — Крец послал. Как обычно, по монетам, тебя искал. Ульн озадаченно качнул головой, чувствуя, как бешено закрутилась сережка. Его совершенно не интересовало, как его нашли. Он отмечался как положено, несколькими способами для подстраховки, среди которых были и монеты особой, старой чеканки, которые оставлял в проезжаемых храмах в чаше для пожертвований. Вопрос был в другом: посылать Войцеха проверять его еще бесполезнее, чем войцехова кусучего жеребца. Войцеха Крец отправлял в случаях особых, требующих совсем других способностей. — Хвалил тебя, — зачем-то понизил голос Войцех, будто была великая тайна в том, что начальник ценит Ульна. — Сказал, все-то ты хорошо придумал. Но недостаточно. Оп-обстоятельства изменились, значит. Воздух в лесу показался неожиданно холодным, даже кончики пальцев заледенели. — В каком смысле недостаточно? Но Войцех не желал развивать тему, а Ульн — умолять об ответе. Проще будет напрямую спросить Креца, что пошло не так в разработанном и самолично выполненном Ульном плане. В широко расставленных глазах навязавшегося спутника уже стояла нежная поволока, причину которой было несложно угадать. — Так что? Выпьешь с другом? — С каких пор мы с тобой друзья? — холодно уточнил Ульн. Он представил себе абсурдную картину мира, в котором кормление грязью из ближайшей зеленой лужи считается проявлением дружбы. Или стрельба камешками из рогаток с ним в роли мишени… Примерно такого мира, каким описывали священники мир до Божьей Кары. Ульн сомневался, что у Войцеха в целом есть друзья. А если и есть, о чем они говорят при встречах? Говорят ли вовсе или просто пьют пиво и ищут новую жертву? Войцех неожиданно обиделся, поджав вывернутые губы. — Пора бы тебе попритушить гонор, а то твой сиятельный друг тебя не спасет. Ульн неосознанно выпрямился в седле, и кобыла остановилась, чутко отреагировав на едва натянувшиеся поводья. — Какой друг? Что-то беседа у них получалась односторонней. Войцех удивленно посмотрел на него, недоверчиво покачав головой. — Ты скока в полях пропадал? Похороны завтрась будут, значит. Лес шумел по-прежнему тихо в ожидании дождя, пахло землей и лошадиным потом. И человеческим тоже, если глубоко вздохнуть, а Ульн дышал глубоко и ровно. Похороны, значит. Дурак ты, Тиналь Ито. Уезжал дураком, а вернуться и не вышло. Кобыла снова потрусила вперед, к показавшемуся вдалеке дымку деревни. Чуть правее вырос черный поваленный забор старого кладбища с деревянной будочкой стража. Неподалеку высокая трава намекала на протекающий ручей: почему-то моровники почти всегда располагались рядом с водой. Какое-то время ехали молча, пока Войцех не начал шумно копаться в своей сумке. Копался он долго, сосредоточенно, пока не вынырнул со знакомой Ульну фляжкой. — Держи. Твое вроде. Ульн нахмурился, разглядывая знакомую гравировку, вмятинку на правом боку и усеявшие верх фляжки темно-красные брызги. — Ты эта… — снова заговорил Войцех. — Нечего вещами разбрасываться. Ульн не стал прятать фляжку в чресседельные сумки, так и ехал с ней, слушая мерный плеск оставшейся внутри воды. «Побег мог не удаться», — как и сказала Христина. В жизни немногое удается, мог бы ответить ей Ульн, хотя сам всегда полагал, что на службе он успешнее, чем в прочей своей жизни. Лес становился все реже и наконец остался за спиной. Войцех взялся что-то напевать под нос гнусавым голосом и едва не подавился куплетом, когда Ульн свернул с тропинки направо. — Эй, ты куда?! Ульн не ответил, направляясь вдоль черного кривого забора кладбища с алеющими в просветах проклятыми розами. Дождь так и не пошел, облака развеялись, а стрижи поднялись выше, будто спала невыносимая тяжесть, давившая их к земле. Или отпала нужда предупреждать кого-либо о надвигающейся буре. «Вы пытались», — отдал им должное Ульн и присел на корточки возле самой воды. — Ты чего творишь? — продолжал надрываться Войцех в отдалении, суеверно крестясь на будку стражника. — Там же скверна! Ульн не отвечал. Сначала промыл ледяной водой фляжку от капель крови, после поднялся повыше по течению и набрал чистой. В детстве он задумывался, сколько еще людей знают, какова на вкус кладбищенская вода? Уж конечно в их число не входят чистенькие благополучные дети, как Христина. Так куда ж вас потом несет, глупых и самонадеянных, ничего не знающих, наивных, доверчивых? Видит Господь и все его Святые, лучше бы вы набирали воду со скверной. Жили бы так точно дольше. Ульн умыл лицо, вымыл руки и взглянул на близкий моровник. Если на нем и обитали призраки, сегодня они празднуют пополнение.

***

Отец говорил: «Не бойся времени, сын: ничейное, общее, проходя мимо, оно становится твоим личным воспоминанием. Редко когда от тебя не требуется ничего, чтобы завладеть самым ценным». Тиналь не хотел, чтобы это время стало его собственным. Лучше бы часы, когда он, увешанный благословенными ромашками, идет во главе похоронной процессии епископа Второй Милости, отдали кому-то более благодарному. Кому-то из ликующей и скорбящей толпы, провожающей епископа, но и — очередная ромашка, брошенная меткой детской ручонкой, свалилась на плечо и требовательно ухватилась за плащ — поздравляющей с возвращением Паладина Второй Милости, доблестного и сияющего, храброго и богохранимого. Тиналь свесился с седла и подхватил нацеленный на него букет в руке молоденькой девушки, не дожидаясь, когда он прилетит в лицо. Участь всех цветов — каким бы прекрасным ни был букет, врезаясь в тебя, он мгновенно низводится до звания веника. Девушка восхищенно всхлипнула, Тиналь помрачнел еще сильнее. Надо было воспользоваться правом Паладина надевать доспехи в городе, как и надо было ему идти здесь в сопровождении Бена, краснеющего от девичьего внимания. Но его оруженосец умер от воспалившейся раны, еще когда они покидали земли шассарата, и нового брать Тиналь не захотел. Ничего не хотел, на самом деле, с того дня в халупе на краю пустыни. В Алебе, который королевство упорно именовало Сторном, еще держала надежда вернуть домой мальчишку семнадцати лет — осунувшегося и ставшего похожим на строгого ангела. Тиналь бы исповедовался ему, но слишком издалека пришлось бы начинать, и вместо этого он обтирал пылающее тело холодной водой, менял повязки и молился, не обращая внимания на сетования вокруг, что-де не скончайся епископ, было бы кому отмолить юнца. Молитв Тиналя снова не хватило. Теперь к нему напрашивались в оруженосцы юноши с фамилиями, которые три года назад ему и произносить не было дозволено, а Тиналь с отвращением смотрел в их гладкие откормленные лица и вспоминал худенького серьезного ребенка, выкинутого родителями на войну, как отброс. Они оба были отбросами и держались только друг за друга. Чем ближе подходили к храму Первой Милости, тем гуще становилась толпа. А может, ему теперь всякое собрание будет казаться многолюдным после пустого Алеба с его заваленными трупами улицами? Как зябкое нопарское лето не грело после пустынного зноя, так и едва виднеющийся за толпой город не вызывал прежнего восхищения. Серые тесные улицы, грязная площадь, на которой храм Первой Милости — и тот не сохранил своей белизны, принял вид желтовато-болезненный, усталый. Когда-то Тиналь верил, что белее не бывает. Белые, не темнее лепестков ромашки улицы Алеба так сияли под солнцем, что больно было смотреть, и Тин невольно склонял голову, потупясь в землю в тени пальм. Гроб епископа был густо усыпан цветами, они скатывались с пологой крышки под ноги лошадям и мешались с уличной пылью. Бена схоронили на местном кладбище с белой оградой, невзирая на недовольство сослуживцев: дескать, похоронил рядом с язычниками. «Господин, раз нам не было зазорно их убивать, тем более не зазорно лежать рядом». Слишком строгий ангел, намного строже тех, что стоят размалеванные в храме. Память — это не присвоенное время, отец. Это всего лишь знание о том, чего больше нет. Другим правом Паладина — пользоваться внутренними помещениями служителей — Тиналь все же не пренебрег, выходя из храма. Колокола продолжали бить, распугивая голубей, когда он узкими проулками выбрался в торговые кварталы и замер, услышав шум струящейся воды. Ну, конечно, фонтан, который они с Ульни любили перебегать по жаре. После фонтанов южных земель смотреть на эту едва текущую из зеленой каменной рыбы, поставленной на хвост, струйку воды было жалко. Временами она прерывалась, тогда казалось, что рыба давится. И все же место было тихое — все обитатели окрестных домов набились в центр города, а те, кто еще не успел, торопливо пересекали маленькую площадь. Пожилая почтенная пара пристально вгляделась в его лицо, будто пыталась вспомнить, где они его видели, и Тиналь торопливо присел на бортик фонтана, отвернувшись. Мимо быстрым шагом прошел щеголевато одетый молодой человек с лютней на спине и поистине менестрельской надменностью в лице. Он почти поравнялся с фонтаном, когда раздался громкий женский голос: — Том! Да Том же! — требовательно кричала ему вслед какая-то девица с торчащим за плечом грифом гитары. Менестрель слегка споткнулся и продолжил путь еще бодрее. — Не делай вид, что не слышишь меня, Том! Девица настойчиво преследовала его, уже слегка запыхавшись и хлюпая носом. Нагнав менестреля, она цепко ухватилась за рукав его куртки и потянула к фонтану. — Как славно встретить тебя здесь! Я как раз проголодалась, а ты? Девица уселась на бортик с дальней от Тиналя стороны и высморкалась прямо в фонтан, другой рукой все еще держа парня за рукав. — У меня нет времени, — свысока заявил менестрель, не торопясь садиться рядом со своей поклонницей. Девица понимающе покивала, поболтала рукой в воде и начала одухотворенно насвистывать какой-то бодрый мотивчик. Вид у нее был ничуть не смущенный и такой довольный, что Тиналь невольно возвращался к ней взглядом снова и снова. Худая и востроглазая, она жизнерадостно и нагло щурилась на парня, севшего наконец рядом с ней. Том смотрел на нее в ответ с такой неизъяснимой нежностью, что Тиналю стало неловко наблюдать за ними. Девушка отвечала с неменьшим обожанием, пока менестрель не протянул напевно: — Я тебя убью. Свист прекратился. Девица скороговоркой выпалила: — Это даже не о тебе! Том тряхнул гривой светлых волос и, внезапно покраснев, продекламировал: «Скажи, как можно быть скотом, О, Том, о, Том, о, Том, о, Том, Все эти годы». — Мало ли Томов на свете… — отмахнулась девушка. Том продолжал, уже напевая на тот мотив, что девица недавно высвистывала: «А вместо лютни флейту дать. Или не флейту…» — Хорошо, мало ли Томов-менестрелей? — с восторгом отозвалась девица и всхлипнула. Том покраснел еще сильнее, но не сдавался: «И в Гулде должен всякий знать, Как Тома на флейту послать, Или не флейту…» — Этого куплета изначально не было! Народное творчество! — возмутилась девушка, выдавая себя с потрохами. Том закатил глаза и обвинительным тоном сказал: — Я знаю, что ты делаешь, Ранни. Припираешься в таверны после меня и начинаешь ровно с этой… этого… — Намекаешь, что на твоей славе выезжаю? И вообще-то я уже давно Лиор. — Еще как! И если бы только на славе! — Зато не краду чужие песни, м-м-м? Том задохнулся, всплеснул руками и посмотрел по сторонам, будто искал зрителей, но, кроме Тиналя, никто рядом не останавливался. — Я думал, ты мне ее подарила! — За чудесную ночь, что ли? Губы девушки разъехались в нахальной улыбке. Том снова неровно, пятнами покраснел и воровато оглянулся на Тиналя. Ито смотрел в другую сторону, не выдавая своего интереса. Он сам не мог бы сказать, что его привлекло в этой парочке. Должно быть, в день, когда все церемонии были тщательно распланированы и предсказуемы, встреча двух музыкантов зацепила его своими поворотами: начавшаяся как жалоба отвергнутой поклонницы, она перешла в деловой разговор. — У нас была сделка, — почти чопорно сказал Том. — Да, и ты мастерски избегаешь меня с той поры, где бы мы ни пересеклись. Парень часто заморгал и, махнув рукой, жалобно признался: — Да нет у меня денег! Довольна?! Пришлось потратиться на новую лютню, и с той поры крупных заказов не было! — Говорила, нечего выпендриваться, гитара дешевле. — И отвратнее звучит! — Да ты играть просто не умеешь! Что на лютне твоей, что на гитаре. Бренчишь что-нибудь, авось на голосе выедешь. — Потому что у меня хотя бы есть голос! И «Тень» свою ты не поешь сама, потому что не вытянешь! Лиор несколько мгновений просто хватала ртом воздух, пока не сказала совсем тихо и немного обиженно: — Знаю. Я ее не для себя и писала. Том тоже как-то растерял запал и понурился, светлая прядь живописно упала на лицо. А Лиор мечтательно протянула: — Это была лучшая сделка в моей жизни! Когда я услышала твои попытки в война-моя и бой-вой, сразу поняла это. Том недовольно запыхтел. — Вот он, кормилец мой! При каждой встрече ты обещал кормить меня в любой выбранной мной едальне… — Да не на что мне тебя кормить! — плаксиво вскрикнул Том. — Я сам со вчерашнего утра не ел! — Ну еще бы, если ходить рожей торговать и не петь! Или ты ремесло сменил? А тебе пойдет… Комплимент был столь же оскорбителен, сколь справедлив: Том был чистым, смазливым и изящным. Но определенно предпочитал другой способ заработка. — Меня позвали на королевский праздник. И размениваться до того на всякое я не намерен. Глаза девушки заблестели. — Ага, а то голодным лучше поется. Ну и голодай дальше, мы не такие гордые. Хлюпнув носом, она продолжила уже деловитым тоном: — А вместо еды — проведешь меня в замок на праздник и считай, сделка выполнена. Том хотел что-то возразить, но только поморщился и кивнул. Они ударили по рукам и помолчали немного, не спеша расходиться. Наконец Лиор потянулась за своей гитарой и ворчливо спросила: — Что ты там говорил про отвратный звук? Тонкая рука едва коснулась струн, в журчание фонтана вплелся хрустальный перебор, витой и сложный. Она явно красовалась, показывая Тому, на что способна, и впечатлила даже Тиналя. — За зарницами хмарь, За границами даль, Что укрыта туманом и тьмой. Не слуга и не раб, Светлый пепел и смрад Устилают дорогу домой. А вот голос девушку подвел: была в нем какая-то непривычная, неженская хрипотца, неприятно контрастировавшая с гитарным перебором. Том тоже поморщился и ворчливо предложил: — Давай лучше эту твою. Тут много вернувшихся ошивается в Нопаре сейчас, да и я собираюсь с ней в замке выступать. Девушка досадливо передернула плечами, но начала новый мотив, тягучий и обволакивающий, как крепкое домашнее вино, что каждую осень отец с гордостью принимал к своему столу от арендодателей. Тиналь подобрался, осознав, что знает эту мелодию: слышал на привалах после позорного бегства с шассарских владений, окрещенного командованием «плановым отступлением», когда армия шассарата дышала им в спину. Из десятков песен, что исполнялись тогда у костров из собранной арты и саксаула, эта единственная не вызывала неприязни. Потому что в ней не было надежды. Только горькое признание собственной ошибки. Их общей ошибки. Запел на этот раз Том. Запел неожиданно звучно, хорошо поставленным медовым голосом настоящего менестреля: — Песчаной зыбью стелется закат, Проросший под ногами алой артой. Он, как и я, не знает, что обратно Я буду возвращаться наугад. Что буду я искать свои следы, Свои дома, своих былых любимых, Былых — не потому, что разлюбил их, А потому, что не вернусь живым. Что от меня останется лишь тень В твоем дому на сбитом покрывале. При жизни было этого мне мало, Так пусть теперь останется хоть тень. Пусть от меня останется лишь тень На улице, где мы с тобою жили, И в храме, где венчали и крестили, Пусть от меня останется лишь тень. Том прервался и сделал знак Лиор прекратить играть. Сказал недовольным, брюзгливым тоном без капли недавнего меда: — Но ведь они вернулись. Нужно что-то более веселое. Вообще не понимаю, почему эта песня так нравится тем, кто… кто пошел туда. О, Тиналь хорошо понимал, почему нравилась эта песня! Он многое мог бы рассказать о том, где они видали веселье на обратном пути. Там, где уже неважно было, вернешься ты или останешься в песках, прорастешь кровавой росой арты или бледным пустынным гиацинтом, там утешением было знать, что ты наконец-то станешь тенью. — Потому и нравится, что бравурные марши им уже надоели, — спокойно ответила девушка. — Ну хорошо, давай попробуем так: Но ни самум, ни гиацинта яд, Ни сабли, ни огонь и ни проклятья, Ни чернокосых призраков объятья Не преградят дорогу мне назад. Голос ее, тихий задумчивый речитатив, на этот раз не раздражал: в нем не было приторной сладости красивого голоса Тома, сдобренной интонацией праведного послушника на исповеди. — Не преградят дорогу мне домой. Не возвращается лишь не ушедший А я, в пути уставший и поблекший, Приду, чтобы увидеться с тобой. — Вот! — довольно осклабился Том. — Умеешь же, когда захочешь! Вокруг уже собиралась небольшая толпа, с которой Том церемонно раскланивался и улыбался напропалую. Лиор же продолжала задумчиво перебирать струны. Неожиданно развернувшись к Тиналю и поймав его взгляд, она так же спокойно продолжила, обращаясь только к нему: — А может, от меня осталась тень На ржавых и бездомных кипарисах, На белых стенах кладбищ и дворцов, А ко своим домашним диким тисам С разбросанными гнездами скворцов Я, если и вернулся, то не тем. Слова закончились, а девушка все не отворачивалась. Тин смотрел в грустные спокойные глаза и видел в них белые стены Алеба, расписанные кровью. Душное, жаркое марево, плывущее над землей, в котором кажется, что еще дышит, дрожит и что-то шепчет женщина с разметавшимся на серо-желтой земле платком. Это не кровь это не кровь это не кровь — это черные струйки волос, они тоже плавятся от жары и текут, текут к самым его ногам. Это не он не он не они… Это загорелая рука Бена тянется к бледной шее, и от голоса строгого ангела марево замирает: «Все. Пойдемте дальше». Лиор отвернулась, цыкнула зубом и смачно высморкалась в фонтан, лишаясь мистического флера менестреля. Тиналь тоже отвернулся от парочки и зашарил по карманам в поисках кошелька. Глаза Тома жадно блеснули, когда на подставленную ладонь упали аж пять серебряных монет. В спину Тину понеслись благодарности и сразу за ними — перебранка: — Ну все, поднимай свой зад. Идем в таверну, я угощаю. И больше ничего тебе не должен! Какой тебе замок, ты манерам обучись для начала. — Эт ты меня угощать собрался из этих монет?! Да я сама заработала, половина моя! Он нам обоим заплатил! На небе выглянуло солнце, и шум на площади больше не раздражал. Тин поймал себя на том, что почти улыбается. Пора было возвращаться в гвардейские казармы, скоро будет построение с распределением по постам на грядущий праздник. Впереди, у храма Первой Милости, оставшаяся публика шумно приветствовала вновь избранного епископа: на балкон вышел клирик в черной сутане. Тиналь недолго посмотрел на него и уже без улыбки пошел к замку, больше не разглядывая город.

***

Лучшая дорога — это дорога домой. И не будь рядом Войцеха, она была бы и самой короткой. Зная, что первым делом беглецов будут искать на границе, Ульн месяц водил Джона и Христину по стране, а прямой путь до столицы занял меньше девяти дней. На восьмой день Ульн выучил наизусть все нехитрые истории Войцеха, в которых либо он бил, либо его били, либо все объединялись, чтобы побить кого-то еще. Ульн не вслушивался в сюжет, только отупело смотрел на широченную шею впереди, незаметно и как-то угрожающе перетекавшую в коротко стриженную голову. Если бы можно было полететь — как тот серебряный дракон с картинки в книге — Ульн бы обязательно долетел до Нопара, к тому же в самом городе было шумнее и многолюднее обычного. Нопар, едва умолкли похоронные службы и отпевания воинов, снова прихорашивался, в гостиницах не хватало мест от спешащих на празднество купцов и простолюдинов со всех концов Объединенного королевства, в столичные дома возвращалась знать. Улицы подметали от размазанных по мостовой ромашек, вымытые дома оскалились белыми левкоями на карнизах. Торговцы сбивались с ног, лавки работали до поздней ночи, швеи и парикмахеры разрывались между усталостью и жадностью. Город был именно таким, какой должна быть столица, и Ульн алчно дышал ею, напитывался невозможными сочетаниями ее запахов — хлеба и красок, рыбы и канализации, левкоев и ладана, а главное — тысяч людей. Голова его кружилась от голосов, криков, плача, шагов, смеха, в голове наконец стало шумно после невыносимой тишины и одиночества дороги. Нопар был таким, о каком Ульну мечталось в детстве, на краешке Забытых земель, чахлых и унылых. Нопар был живым и щедро делился жизнью с каждым ступившим на его мостовые. Желтое крыло замка тоже встретило Ульна и Войцеха суетой, но уже деловой и постной. Мужчины целеустремленно пересекали залы и коридоры, некоторые останавливались, чтобы поприветствовать Ульна, и, косясь на Войцеха, немедленно отступали. Кто-то из помощников Креца шепнул: «Он тебя очень ждет, поторопись», на мгновение положил руку на плечо, но тоже спешно ретировался. Запыленный и уставший, Ульн с удовольствием бы переменил одежду, вымылся, поел и лишь затем предстал пред начальством, но выбора ему не оставили. Зато он уже предвкушал, как Крец даст ему пару выходных после поездки, и можно будет вдоволь выспаться без самодовольного гундения рядом, сходить в хорошую таверну — а то и ресторан, заглянуть к кому-то из знакомых девочек… К удивительным способностям его начальства стоило отнести способность выдувать любые посторонние мысли из голов подчиненных. Едва перешагнув порог кабинета после часа ожидания в приемной, Ульн перестал думать о ванне и еде, но понял, что немедленно вызвали его не зря, не из самодурства или жестокости. Ни к тому, ни к другому Ансельм Крец не был склонен. Пусть даже утверждать это было опрометчиво: за почти два десятка лет знакомства Ульн так и не понял, к чему его покровитель и начальник был на самом деле склонен. Перекошенный и распухший, проеденный артритами, язвами, экземой, он почти не покидал пределов своего кабинета. Это и не требовалось, когда все его подчиненные были для него телом — здоровым, гибким, смелым и подвижным. Были подчиненные-ноги, подчиненные-руки и даже подчиненные с более интимным назначением. Только мозг всегда был един и существовал в этом немощном теле. Ум, ясный, изощренный, безжалостный, никогда ничего не забывал, не медлил, не поддавался усталости и сонливости, в какое бы время суток дела ни застали его владельца и что бы ни думало о нем окружение. А думали разное. Ансельм Крец, заместитель министра внутренних дел по государственной безопасности, занимал свой пост более двадцати лет, начав с победоносного подавления восстания в Эзаниме. Злые языки говорили (как правило, недолго), что за время службы он предупредил десять из пяти готовящихся в королевстве восстаний, но это были не те мысли, которые можно держать в голове, стоя перед прозрачным взглядом самого Креца. — Ульн. Войцех, — негромко начал он, и оба посетителя замерли у входа. Ульн смотрел только на хозяина кабинета, Войцех же немедленно выдал себя жадным разглядыванием обстановки. Бывать ему здесь доводилось от силы пару раз, как дружелюбно напоминал ему Ульн, нечего дворового пса в дом зазывать. Ульну не требовалось так подробно осматриваться, кабинет на правах старого знакомого немедля выдал свои новости, почти жалуясь на кипы пыльных серо-желтых бумаг, усеявшие стол, стулья и прежде аккуратные полки шкафа. — Благодарю за скорое возвращение. Войцех, ваше участие было деятельным. Думаю, вам стоит отдохнуть после долгой дороги. Войцех дернул ртом, однако не посмел возражать против прямого приказа. Едва ли наберется десяток человек, разговаривавших с ним так же уважительно, но уходил он из кабинета с закаменевшей шеей — или опущенным хвостом. В детстве Войцех бы еще с удовольствием исподтишка пнул или толкнул Ульна, вымещая на нем свою бесполезность. Невредимый взрослый Ульн едва подавил приступ самодовольной радости от выпроваживания Войцеха и вопросительно указал на удобное кресло у стола. Крец согласно прикрыл глаза. Ульн откинулся на мягкую обивку и внимательно посмотрел на начальника. На обрюзгшем лице за его отсутствие проявилась пара новых морщин, а глаза запали сильнее обычного. Это было интересно. В Нопаре царило радостное оживление в преддверии королевского праздника, на улицах обсуждали нового епископа, какого-то молодого Паладина, обещанные на праздник двадцать бочек вина на главной площади и разбогатевших воинов, вернувшихся из южных земель. Ничего достойного усталости Креца. И все же, все же… Все же зачем-то был Войцех и брызги крови на фляжке, а людей в Желтом крыле набилось больше обычного. — Меня можно было не конвоировать. Еще до того, как слова прозвучали, Ульн ощутил всю их инфантильность. Будто Крец не знал, что больше ему идти некуда. Начальник рассматривал его долго, пристально и неприятно, как когда-то в детстве, решая, нужен ли ему такой подчинненный. — Соболезную, — наконец сухо, без малейшего сочувствия сказал Крец. — Ты был знаком с леди Христиной Лайро. — Да, — легко ответил Ульн. Он давно усвоил правила игры — не показывай, что тебя задело. Равнодушие — вот единственная защита. Ульн действительно познакомился с Христиной Лайро и ее возлюбленным два месяца назад, когда между ее отцом и сэром Девоном начались переговоры о продаже медной шахты, самой крупной в королевстве. Одним из условий сделки выступал брак с сыном Девона — немолодым Роальдом. — Ее нашли четыре дня назад возле границы убитой вместе с мужем, — хладнокровно оповестил Крец. — Полиция тщательно расследовала этот случай и вчера провела арест ее жениха, Роальда Девона. Должно быть, Крец попытался изобразить на лице сочувствие, но выглядел скорее так, будто пережидал колики. — Это ужасно, — глухо отозвался Ульн. — Она была так молода… Но не могу не отметить прекрасную работу полиции. Какие же доказательства помогли найти виновного так быстро? — Проследили его путь, как считали ранее, до монастыря Четвертой Милости близ границы. Роальд тяжело воспринял весть о том, что его невеста сбежала с другим. Пусть их отцы снова заговорили о сотрудничестве, Роальд не справился со своей ревностью, — холодно перечислял Крец. — В качестве памяти о содеянном он оставил у себя дома украшение, которое было на Христине в день бегства из дома — золотую цепочку с каменным цветком. Родные говорят, что по доброй воле она бы с ней не рассталась. Ульн осторожно положил руку на карман — и впрямь подвески там больше не было. Крец с интересом посмотрел на него, будто спрашивал, что тот потерял. Ульн снова сложил руки на подлокотники. Ребенком его удивил бы такой фокус, а сейчас он лишь устало смотрел на человека, не терпевшего совпадений и судьбы. Вот это было намного неприятнее Войцеха: что начальство считает его маленьким истеричным мальчиком, готовым устроить сцену на пустом месте. И возмутись он сейчас — только укрепится в своем мнении. Крец уже ответил на незаданный вопрос: что переменилось с того дня, как Ульн помог Христине сбежать. По его плану бегства и тайной свадьбы было достаточно, чтобы сорвать сделку с шахтой, но отец Христины, как и Девон, явно решили, что не бабьей глупости мешать их планам. Вот только королю тоже нужна шахта, и он следующий, кому убитый горем и разочарованный в бывшем партнере лорд Лайро предложит купить ее. Собираясь с мыслями, Ульн отвел взгляд от россыпи бородавок на подбородке начальника и посмотрел на витраж кабинета, сделавший это крыло Желтым. Собранный из дорогой, а ныне почти недоступной сторнской смальты золотистых, охряных, оранжевых тонов, витраж расцвечивал сумрак кабинета по-настоящему южным солнцем. Ульн помнил эту комнату с детства, когда частенько ждал здесь Креца и смотрел на окно. Мальчишку манил склеенный из сотни кусочков святой Кайр — единственное яркое пятно в незапоминающейся для ребенка толпе святых побирушек, калек, монахов. Ульн никогда больше не мог представить святого иным, нежели здесь — стройный улыбающийся герой в белом плаще со старинным фолиантом в руке, устремленный вдаль, за пределы опостылевшей рамы, бессмысленно-запутанного замка и огромной страны, вдаль, за горы, за моря, вместе с ветром, который откидывает с высокого лба золотистые густые волосы. Когда-то юный Ульн переживал, что сам ни капли не похож на своего кумира — тощий, смуглый, с неуклюжей сутулой походкой и хитрющим проницательным взглядом. Сейчас же он хотел спросить у святого: стоит ли покой целой страны маленькой жертвы? «Этот месяц был самым счастливым в моей жизни». Счастливая жизнь, полезная смерть — может ли что-то быть более полным смысла? «В этом и состоит задача, значит, Объединенного королевства, Христина — сделать всех своих жителей, значит, счастливыми». Ульн вернулся взглядом к Крецу и преданно распахнул глаза, как хороший подчиненный. — Ну что ж, позвольте мне предаться скорби хотя бы этим вечером. — Не время для скорби, Ульн. Вот теперь пришло время настоящего разговора, и посетитель подобрался в кресле. Разновеликие глаза Креца пристально смотрели на подчиненного — левый, придавленный стекшим, наплывшим сверху веком, и правый, круглый и невыразительно-серый. — Скажи, ты по-прежнему не боишься старых кладбищ? Ульн моргнул, коснулся сережки и, немного успокоившись, ответил: — Вы ясно дали мне тогда понять, что либо служба у вас, либо кладбища. «И я держал слово». Он давно взял за правило не удивляться цепкой памяти Креца, иначе себя придется признать беспамятным. Сам Ульн плохо помнил ту ночь, когда он последний раз был на старом кладбище, в памяти остались одни обрывки. Помнил зябкий ветер, облетающие алые лепестки, нанизывающиеся на узкие хищные шипы, помнил устилающие дорожки и склепы крошечные голубые цветочки, растущие меж колючими кустами, безымянные и безвредные. Это ложь, что розы бывают только красными. Йиров цветок любят изображать в храмах алым, но сколькие из художников заходили на старые кладбища? А там было на что посмотреть. Ульн мог бы рассказать им, что розы есть белые, черные, розовые, даже желтые, как свежая бумага. На разных старых кладбищах они разные, хотя сами кладбища — похожи. В них ничего-то нет от обычных, ни наглых ворон, ни очертаний могил. И урн с прахом тоже нет, напрасно он искал их в детстве. Старые кладбища не пахнут смертью и потому страшнее обычных. Храмовники говорят, что Огонь Небесный выжег все, что было на Забытых землях, дотла. Но вот кладбища… Зачем-то их построили, с их черными поваленными заборами, черными плоскими крышами внахлест, дорожками, поросшими колючим йировым цветком. Ульн возвращался на них иногда во снах, снова шел по безымянным голубым цветам, ложился на оплетенную вьюном лавку и проваливался в глубокий сон до самого утра. Так он уснул и в тот единственный раз, когда его поймали на кладбище. Обалдевший сторож все не мог поверить, живой ли Ульн человек, «а то мало ли что тут разговаривает», и тащил его за капюшон, отчаянно боясь коснуться кожи. Ульн с удовольствием пользовался этим, размахивая руками в попытках дотянуться до несчастного старика. Разбуженный дежурный инквизитор не боялся ни Ульна, ни кладбища, только имени Ансельма Креца. Вот что Ульн запомнил лучше всего из той ночи: понимание, что наконец нашел волшебную силу, способную удержать его от возвращения домой. Возвращение было неминуемым, прямо на рассвете, раз он никому не был в столице нужен, но, стоило прозвучать заклинанию, как все переменилось. Совсем недавно инквизитор хмуро цедил: — Что ты делал на кладбище, мальчик? Кого ты ждал? Ты кого-то вызвал, с кем-то говорил? Ульн испуганно мямлил, жалко кривя губы: — Никого, никого не ждал. — Не лги, сопляк. Никогда не лги, а тем более в храме Господа. Но утро все близилось, хоть свет и не проникал в каменный сырой мешок, мысли сбивались, и Ульн знал, что должен назвать чье-то имя. «Значит, не нужен я тебе? Ты уже позабыл обо мне. А я мечтал о встрече. Я-то все думал, что спасли меня по какой-то причине, что мать моя, может статься, была эзанимской принцессой, или отец просил вывезти меня… А ты меня, как щенка, всучил обратно людям, которые животных любят разве что на обеденном столе под хорошим соусом». — Ждал господина Креца, — мстительно соврал маленький Ульн, не дожидаясь нового допроса. Как и положено волшебной силе, Крец выпутался из обвинения играючи. Вот только Ульн совсем позабыл, что волшебство редко бывает добрым. Крец, старый, больной и несгибаемый, вздохнул, прямо как тогда, когда рассматривал зареванного мальчишку в своем кабинете восемнадцать лет назад. Вздохнул и тихо сказал: — Я снимаю свой запрет. Ульн чуть не вздрогнул. Сильнее покровитель мог бы поразить его, если бы сказал, что уходит в монастырь Пятой Милости. Но к чему эта запоздалая амнистия? — С той же пользой могли бы вернуть мне солдатика, отнятого кузеном в три года. — И это меня называют злопамятным, — покачал головой Крец. — Не хочу на кладбище. Что ему теперь там делать? Господь милостив, и Ульн давно уже безбоязненно спит в своей кровати. — Придется. И, не говоря ни слова больше, Крец положил на стол лист чего-то белого, почти белоснежного, очень тонкого. — Это же… это такая бумага? — Ульн отдернул пальцы, боясь испортить удивительное творение, но тут же потянулся снова. С тихим шорохом раскрылось небольшое послание, начерканное узкими закорючками шассарата. Ульн прочитал его трижды. И на четвертый раз сдался. — Я, кажется, не понимаю. Наверно, забыл язык… — растерянно признался он. Крец протянул дрожащую — как давно они начали дрожать? — руку и забрал письмо, снова сложил его и убрал в стол. Тени вокруг его глаз стали гуще. — Для этого ты мне и нужен, — голос его теперь был не громче выхода. — Найти его. Ульн по привычке коснулся сережки, потянул себя за прядь волос и спросил: — А мы не можем его найти или не можем догнать? К догонялкам он с детства относился с отвращением, как и к прочим физическим упражнениям. До сих удивлялся, как удалось вытащить из окна Христину, не сверзившись и не утянув ее за собой. — Ты и впрямь думаешь, что сейчас подходящее время, чтобы острить? Острить расхотелось. Но и что еще делать, Ульн не знал. Нельзя же найти того, кого давно не существует. А может, и не существовало никогда. — Так я поехал? — предложил он наконец. Ехать никуда не хотелось. Хотелось добрести до своей комнаты, проспать до утра, а назавтра обнаружить, что весь этот разговор приснился. И йиров Войцех тоже приснился. И белая бумага… — Куда ты поехал? — сухо осведомился Крец. Можно начать с храма Первой Милости — у них хранятся архивы и библиотека. А лучше — Второй Милости, пусть и дальше, но в протоколах дел можно найти хоть какие-то следы. — Вы же просили меня прибыть сразу, чтобы я немедля отправился… — Сразу надо не ехать, а думать. Всегда надо сначала думать, а потом что-то делать. Если мне нужно, чтобы было наоборот, я зову Войцеха. Ульн терпеливо переждал вспышку раздражения начальства. — Завтра ко мне приедет человек, сведущий в этом. А до завтра — думай. За что Ульн ценил Креца, так это за то, что он был одним из немногих людей, признававших, что думать — это работа. Причем непростая и требующая призвания. — И поедешь ты не один, одного тебя в архивы храмов не пустят. Ульн обрадовался, что думал в верном направлении. — Я выпросил у Храма в сопровождающие тебе нового Паладина. Все равно Храм сам не знает, зачем покойный епископ воскресил этот титул. — То есть Храму он не нужен, а мне сгодится? — осторожно уточнил Ульн. Он представил себе новое путешествие с кем-то навроде Войцеха, только во много раз набожнее, и во рту стало кисло. С Войцехом хотя бы можно было выпить, а его нюх на хорошее пиво компенсировал многие недостатки характера. — Я думал, ты будешь рад встрече со старым другом. Ито, как я помню, хороший мечник и будет полезен в дороге. Святой Кайр плеснул в глаза застывшего Ульна золотым светом, и весь кабинет вдруг стал прозрачным и далеким, как истаивающий колокольный звон. «Войцех, косноязычная ты скотина, как ты мог заставить меня поверить, что Тина больше нет?» Сердце билось часто и неровно, Ульн чувствовал на себе пристальный взгляд Креца, знал, что надо уйти, спрятать эту свою неуемную радость подальше, но ноги едва шевелились. Сегодня он и правда будет думать. О многом. О фляжке, и о постаревшем Креце, и о старых кладбищах, о Тинале Ито, ушедшем на войну дураком, а вернувшемся почти святым, и — о все еще кажущемся нереальным клочке белой, почти прозрачной бумаги. Если это правда… Ульн чувствовал, как снова разгорается искра азарта, согревая уставшее тело. У самых дверей Крец снова окликнул его: — От тебя потребуется все, на что ты способен. От всех нас. Ты готов? Ульн не ответил. Только широко улыбнулся и подставил сладко зажмурившиеся глаза солнцу, пробивающемуся через витраж. Слов лучше он бы дождаться не мог.