Глава 11. Арамид и слабости

Сидя в густых развесистых подсолнухах, смутно зеленевших в предчувствии рассвета, Кора вспоминала сон и ощущала за ним некую провидческую добрую силу, указующую ей путь. Капли росы невесомо лежали на листьях, готовые воспарить к первым лучам солнца. Будь она в своих старых туфельках, подаренных тетушкой, ноги бы давно вымокли, но башмаки, принесенные Лиор, только потемнели под стать подолу платья. Вниз Кора по примеру спутницы пододела тонкие штаны — еще один подарок Руфь. Несмотря на короткий сон, она не чувствовала сонливости, только сожаление об ушедшем добром сновидении. В нем Господь указал ей правильный путь: она должна найти Ристана Рерберга. Не за тем, чтобы напомнить о его обязательствах, а чтобы хотя бы поглядеть на него, проченного ей в мужья. Пусть не он отправил за ней людей, теперь, свободная от тетушки, Кора хотела встретиться с ним до того, как она навсегда удалится от мира. В доме зашуршало, и Кора обернулась, раздвинула толстые стебли. Зеленая дверь с незабудками оставалась запертой, однако из хлипкого окна дома один за другим вылезали Паладин, Лиор и господин Альяро. Господин Ито, привычно собранный, помогал музыкантке перебраться через грядки, и она приняла его руку, будто по дороге сюда не сигала по кустам дикой кошкой. Господин Альяро хмуро взглядывал на небо в поисках солнца. Тому оставалось преодолеть гряду облаков на горизонте, чтобы осветить им дорогу. На лицах обоих мужчин после нескольких дней дороги темнела щетина, волосы растрепались. Кора представила, как таким же заспанным и хмурым просыпается Ристан, но ее фантазии мигом оборвались дождем из росы: спутники прорвались через подсолнухи и вышли на дорогу. За лошадей, оставленных в таверне, пришлось приплатить: шустрый мальчик-конюх их не только накормил, но и вычистил, и даже заплел гриву Фиалки в косички. — А если бы у нас не было денег? — возмущался Ульн. — Пошел бы за стражей? Мол, заказали и не оплатили? Лиор посмеивалась. — Но у нас же есть. Он видел, что мне вечером платили, да и вы не выглядите бедными. Одни кони чего стоят. — Да, но клянчить оплату он подошел ко мне, а вовсе не к тебе! — На вид, — особенно подчеркнула Лиор, забираясь в седло, — ты господин благородный, а значит не откажешь. Выхоленная Фиалка нежно ткнулась мордой в плечо Коре, и та ее погладила. И правда, благородство не может отказать необременительной просьбе о коротком разговоре. Так устроен теперь ее мир, что нужно идти на опережение, как этот конюх, и добиваться своего, не ожидая, когда попросят. Неприлично? Ничего страшного, Кора стерпит. Не ей после того, что пережила, бояться стыда. Девушка поднялась в седло и расправила платье. Едва выехав за ворота города, спутники заспорили: — До Торна три дня ехать, если придерживаться дорог, — хмурился Ульн. — А через лес за двухдневный переход доберемся, — обещала Лиор. — И почему же я про этот путь не знаю? А если он и есть, в лесах после окончания похода небезопасно… Оба посмотрели на господина Ито, как на беспристрастного судью. Паладин осматривал окрестности, не вслушиваясь в их перепалку. Кора заерзала в седле: после прошлого их путешествия по лесу и нападения неизвестного отряда ей меньше всего хотелось туда возвращаться. Но ее мнением, разумеется, никто не интересовался. — От маленьких шаек мы отобьемся, как уже это делали — рассудительно сказал Паладин. — А про большие в этих местах пока не слышали. Да и вблизи Шурдстова никто не решится орудовать в открытую. Так они и ступили в лес, впрочем, достаточно светлый и приветливый, зелено-золотой под взошедшим солнцем. Остатки тумана торопливо отползали в овраги, к змеящимся в низинах речушкам, роса истаивала на пути лошадей, не дожидаясь палящего полудня. Кора не решалась спросить о завтраке, только молча наблюдала, как ее спутники перекусывают прямо в седле, то припрятанными припасами с прошлых дней или вчерашнего ужина, а то и свешиваясь с коней и срывая по пути какие-то ягоды. Кора не смела повторить за ними, понимая, что при первой же попытке окажется под обираемым кустом или поволочится за Фиалкой с запутавшейся в стремени ногой. Да и есть ей хотелось куда меньше, чем сделать иное. Пошел третий день, как у нее болел живот, и вовсе не от женского недомогания, которое заканчивалось и почти не напоминало о себе. От их непредсказуемой дороги и остановок в местах самых неподходящих Кора никак не могла уединиться. Чувствовала, что внутренности полны, но стоило присесть под отдаленным кустом, как неподалеку слышались шаги кого-то из спутников, или слышно было, как кто-то говорил, и Кора живо представляла, как ее увидят, а внутри сразу будто замок защелкивался. Вчера живот тоненько поднывал, но теперь его раз за разом скручивало в болезненных спазмах, и Коре оставалось только сжимать зубы и скукоживаться в седле, а иной раз и припадать к горячей шее Фиалки в отчаянной жажде тепла, от которого сведенный живот отпускало. Во время очередного приступа Лиор поравнялась с ней и сказала: — Знаешь, мне теперь страшно в кусты ходить далеко от дороги. Похитят еще. Кора через силу выпрямилась и попыталась повести светский разговор: — Мы будто месяц уже в дороге. Если бы до отъезда кто-нибудь рассказал ей, сколько будет в пути тягот, опасностей, погонь — она бы в жизни не решилась на такой путь. Если бы знала, как будет пахнуть одежда, которую не получается сменить после тяжелого дня в дороге, как она будет чувствовать пот и пыль на своей коже, запах от своих волос. — Не драматизируй, — фыркнула музыкантка, — всего лишь четвертый день идет. Запустив руку в карман, она выудила оттуда несколько семечек, очевидно, взятых у Руфь дома, и лениво сгрызла их, сплевывая шелуху в траву. Семечки напомнили Коре о том, что удивило ее в доме подруги Лиор. — Ты оставила на столе записку. Значит, Руфь умеет читать? Лиор холодно посмотрела на нее. — Не очень хорошо, похуже Зельды, но умеет. Училась еще в той, прошлой жизни. — Прошлой? — Руфь обеднела, и родители ее продали. Сначала богатому соседу, а тот, как наигрался, в бордель. Кора тяжело сглотнула. Отчего-то представилось, что тетушка тоже с удовольствием продала бы ее, если бы нашелся состоятельный покупатель. Прошлую ночь, слушая истории Лиор, она боялась, что кто-нибудь из разоткровенничавшихся девушек спросит про ее любови, но обошлось. Тогда от вина это даже показалось обидным, будто ей заранее отказали в праве на занимательный рассказ, но после Кора почувствовала облегчение. Рассказать про Альберта так, чтобы кто-либо понял, было невозможно. Невозможно передать его мужественную красоту, изящество, непринужденные манеры. Невозможно было объяснить, как он мог обратить внимание на такую простушку, как она. Альберт был так изыскан и красив, она сама виновата, что ее грубое лицо вызвало у него только грубую страсть. Щеки Коры снова разгорелись. Ранее в гостинице, когда Лиор солгала хозяйке о причине ее тошноты, Коре уже казалось, что музыкантка знает о ее прошлом. Прошлой же ночью это подозрение укрепилось. — Ты спасла меня, потому что я напомнила твою подругу проститутку? — тихо, так, чтобы не услышали едущие впереди мужчины, спросила Кора. — Некоторые вопросы лучше не задавать, — с ровной улыбкой ответила Лиор. И следом свесилась с седла так резко, что Коре показалось — сейчас упадет. Но музыкантка тут же выровнялась с целой пригоршней синих ягод. — Вот, держи. А то мы не завтракали, ты наверняка голодна. И семок возьми. Коре ничего не оставалось, как принять сомнительный дар и по одной съесть кисловато-сладкие, будто недозрелые ягоды. Лиор так и ехала рядом и жевала их горстями, благостно поглядывая по сторонам. Так же благостно она смотрела, как Кора торопливо спешивается и бежит в лес до ближайших кустов. Из-за них, плача от позора, Кора слышала голос господина Ито: — Все хорошо? — Ага, — равнодушно отозвалась Лиор. — Небольшая остановка. Щас вернется и поедем. — Нашли, когда привал устраивать, — ворчал господин Альяро. — Хоть бы обеда дождались. — А когда будет обед? — тут уже в голосе музыкантки послышалась заинтересованность. — Да с вашей скоростью дай Бог к ужину пообедаем. Униженная, Кора вышла и поплелась обратно к спутникам в ожидании упреков за задержку и издевок. Те, к ее удивлению, молчали, даже господин Альяро ничего не говорил, только тронул пятками коня и пошел дальше. Лиор, у ближайшего пенька срезавшая небольшие грибы, тоже кивнула и убрала их в сумку. Мрачно глядя на нее, Кора едва не наступила на мертвую птицу, в последний момент с тонким взвизгом отпрыгнув в сторону. Крылья птички с черными и голубыми полосами бессильно раскинулись по траве, будто обнимала землю, рыжая головка с раскрытым клювиком вывернулась. Одна Фиалка услышала ее вскрик и подошла, сочувственно глядя на хозяйку. Забравшись на лошадь, Кора рвано выдохнула. Живот больше не болел, на смену приступам пришел голод, но она не собиралась больше принимать из рук Лиор ни крошки. Тронувшись, Кора оглянулась на Огневушку. Ее хозяйка зачем-то подошла к мертвой птице и долго разглядывала ее, прежде чем последовать за остальными. До вечера, когда солнце опустилось ниже макушек деревьев, Кору грыз голод вместе со стыдом, стоило вспомнить, как она бежала по нужде на глазах своих спутников. Она снова гадала, за что Лиор снова и снова жестоко обходится с ней. От господ Ито и Альяро она ничего не ждала: они мужчины и от природы не склонны к душевной тонкости, но натуре женщины присуща мягкость, нежность, понимание. Руфь сказала, что музыкантка видит в ней юную себя, что было невозможно. Ничто не могло бы сделать Кору подобной Лиор, а значит, и та не могла быть похожей на нее когда-либо в прошлом. Люди не меняются так сильно. Впереди заулюлюкала Лиор, и Кора вздрогнула. Лес перед ними становился все гуще и зеленее, и среди зелени проглядывали какие-то отблески. Кони прибавили шаг, и вскоре Кора поняла, что они подошли к озеру. А Лиор, понявшая это гораздо раньше, прямо в седле начала раздеваться. Кора так опешила, что не сразу отвернулась. А когда отмерла, Лиор уже стащила плащ и платье, в одной рубашке и штанах спрыгнула с Огневушки и побежала к воде. Кора замерла, глядя на нее. Бежала Лиор легко, радостно, расплетая по дороге волосы. — Эй, а лошадь твою кто привязывать будет? — недовольно крикнул ей вслед господин Альяро. Кору неприятно поразило, что он ничуть не удивился разоблачению спутницы и сам начал стягивать куртку. Паладин тоже спешился, подхватил под уздцы Огневушку и вместе со своим конем привязал к дереву на берегу. — Ну и зачем? — с укоризной спросил господин Альяро. — Зачем ты ее лени потворствуешь? Господин Ито недоуменно обернулся, не понимая, о чем говорит друг. — Теплая! — крикнула Лиор, забежавшая в воду по колени. Штанов на ней уже не было, одна рубашка, промокшая по низу. Кора думала, что мужчины уставятся на музыкантку, но они оставались равнодушны и спокойно расседлывали и обтирали коней. Господин Ито помимо своего коня возился с Огневушкой, норовистая кобыла то и дело тянулась его укусить а, раздумав, делала вид, что ее донимает гнус. Лязгавшим в сантиметре от руки челюстям Огневушки Паладин уделял намного больше внимания, чем его разоблаченной хозяйке. Кора всегда была уверена, да и тетушка со служанками много раз повторяли, что мужчины, как животные, не пропустят ни одного обнаженного сантиметра женского тела. Видимо, ее спутники были столь благородны, что не обращали внимание на распутное поведение Лиор. Или же так пресытились обнаженными женщинами… но тогда о каком благородстве речь? Кора запуталась, покраснела и стала помогать со своей Фиалкой. Паладин мягко оттеснил ее. — Иди тоже искупайся, — благожелательно предложил он. — Я?! Я не… Простите, но я… — Вода должна была за день согреться, мы потом тоже пойдем, — иначе истолковал ее мычание господин Ито. — Потом темно будет, и комары сожрут, — пробурчал Ульн и направился по той же тропинке, по которой ушла Лиор. Та стояла в воде по пояс и промывала волосы, рубашка на груди встала колоколом. Но стоило музыкантке окунуться с головой и вынырнуть, как уже весь ее силуэт просвечивал под тонкой рубашкой. Плечи, грудь, бедра, все облепила белесая ткань рубашки и черные змеистые пряди распущенных волос. — Только давай быстро помоемся и пойдем дальше, нам еще на ночлег обустраиваться. Господин Альяро все еще не торопился очаровываться доступной красотой музыкантки. Он тоже быстро и деловито раздевался на берегу, и Кора потупилась, чтобы не увидеть лишнего. — Да давай уже заночуем здесь. Помоемся, постираемся, — весело предложила Лиор. — А завтра ка-а-ак двинем до самого Шурдстова, м-м-м? — Мы еще много можем пройти до темноты. — А там неизвестно, где ночевать будет удобно. Здесь вон полянка какая. Да и сам же боялся дезертиров и всяких отщепенцев от похода. Тут уже Кора не вытерпела. — В Святом Походе были только истинно верующие воины Господни! Не было никаких… — Мы останемся на ночь здесь, — перебил ее господин Ито. — Не станем по темноте искать приключения в лесу. От озера послышался восторженный вопль Лиор и неразборчивое возмущение господина Альяро. Господин Ито обошел берег в обе стороны и вернулся к Коре. — Идем, вон там за деревьями продолжение озера. Коре ничего не оставалось, как последовать за ним туда, где был еще один водоем, помельче и поспокойнее озера, занятого Лиор, зато отгороженный от спутников выступающим высоким берегом. Господин Ито отвернулся к лесу, будто все еще высматривал что-то в нем. — Я услышу, если кто-то приблизится. Не бойся. Тут девушка поняла, что Паладин предложил себя ей в охрану, думая, что она так же, как Лиор, кинется раздетая в воду. Думая, что она боится угрозы из леса, а не… Если она откажется, он оскорбится, поймет, что она не доверяет никому из них. Если не согласится зайти в воду, сколько услышит шуточек от Лиор о том, что ей пора помыться, особенно оскорбительных оттого, что это правда. Дрожа от прохлады, исходившей от озера, Кора начала раздеваться, напряженно глядя на обращенную к ней спину Паладина. Через борение в сердце, стискивая ткань платья дрожащими руками, она напоминала самой себе, что можно надругаться и над одетой. Истерзать поцелуями-укусами, облапить, а потом, дезориентированную, развернуть и нагнуть над столом, так чтобы только на цыпочках доставала до пола, и задрать юбки, одну за другой, нетерпеливо припечатать их ворох к спине. Белье разорвать, плюнуть на пальцы, кратко провести ими между ног и вонзиться в сжавшееся, плачущее тело. «Только не выделывайся, не бытие святой Азалии же ты пришла сюда почитать?» Кора разулась и ступила босыми ступнями, одной за другой, на илистую кромку воды, в иззелена-черную грязь, мигом укутавшую пальцы. Одежду она свернула аккуратной стопочкой, спрятав исподнее под платье, и сложила ее на сухую прибрежную корягу. Одиннадцать раз. Кора шла спиной вперед, не отрывая взгляда от берега и спины господина Ито. Вода, как и сказал он, была теплой, а в паре шагов от берега — прозрачной. Дрожащими руками Кора торопливо зачерпнула воду, плеснула на плечи, шею. Одиннадцать раз Альберт толкнулся в нее, сопя, прихрюкивая, то и дело наклоняясь, чтобы сжать ее грудь, а потом замер внутри со стоном удовольствия, слабо дернулся два раза и оставил ее измученное тело. Вода озера пошла рябью, наконец скрывая отражение Коры, но и того, что видела, было достаточно, чтобы она понимала: в нем не было той легковерной дурочки с раззявленным в слюнявых рыданиях ртом, смотревшей в зеркальную поверхность стола, в который ее вбивали. «В следующий раз хотя бы в глаз сможешь воткнуть», — Лиор явно знала, о чем говорит. Кора осторожно распустила волосы, стараясь не обронить ни одной шпильки. Хватит ли у нее духу пустить их в ход? Паладин был героем войны, рыцарем Второй Милости, представленным самому королю. Он не станет… «Как не стал младший Ройтон?» — ехидно поинтересовался голос в ее голове, похожий на голос Лиор. Кора стиснула в кулаке шпильки и погрузилась под воду с головой. Жалко, у нее не было никаких снадобий для волос, но их стоило промыть хотя бы простой водой. Когда она вынырнула, господин Ито по-прежнему стоял на берегу. Не оборачивался, не двигался, казалось, не дышал. Кора точно не дышала и чуть не подпрыгнула, услышав голоса Лиор и господина Альяро. — Эй, почему это Тиналю она доверяет, а нам нет? Чем наше озеро плохо? — Чует в тебе торгашескую жилку, — издевательски предположила Лиор. — Начнешь продавать мимоезжим место на просмотр, как она купается. — Поэтому ты со мной нырнула? — не остался в долгу господин Альяро. — Нет! В этом озере просто вода чище. На просмотр себя ты бы тоже билеты продал. — А ты бы заплатила? — усмехнулся Ульн. — Еще чего, — буркнула Лиор, и следом раздался плеск: кто-то из них двоих ушел под воду, обрывая разговор. Кора возблагодарила Господа и господина Ито за то, что ей хотя бы несколько минуток не придется находиться рядом с этими зубоскалами, и начала распутывать влажные волосы.

***

По этой дороге два года назад они проехали с Ристаном на пути в Шурдстов. Лиор не была уверена, пока не увидела впереди знакомое озеро. На этом берегу когда-то Ристан, как Кора, голосил, что не полезет в воду, да что ты делаешь прекрати оденься немедленно я не смотрю делай что хочешь там глубоко Господи за что такое наказание ты же утонешь нет я тебя здесь же не отпою и чуда не явлю вернись на берег. Она подтрунивала из воды, глядя на его возмущенную спину: что за святость без искушения? Как сейчас стоял спиной к озеру Тиналь, когда-то ждал ее Ристан, и Лиор знала — не обернется. К своим клятвам и обетам он относился с тяжеловесной серьезностью. Это она была конверсом без клятв, обетов и присяг, не привязанная ни к одному монастырю, а потому ничтоже сумняшеся оборачивалась. Но сначала нужно было как-то затащить Ристана в воду, и Лиор не придумала ничего лучше, как сделать это буквально. Столкнутый в воду, он беззвучно замахал руками, а она смеялась, пока не поняла, что плавать-то он и не научен. Пришлось спасать. Икали потом вдвоем, сидя на берегу, она — от смеха, а он — от пережитого испуга, и с укором смотрел на нее. Восторг, с которым она встретила это нечаянное озеро и небо ее любимого цвета — неуловимого летнего вечера, угасающего в звездную ночь — остывал, стоило зайти в воду. Пререкаясь с Ульном, Лиор поймала себя на том, что шарит взглядом по берегу в поисках знакомого сутуловатого силуэта, и опустила глаза, будто решила рассмотреть цветущие кувшинки неподалеку. «Еще чего», — выдавила она, потеряв нить разговора с Ульном, и только и хотела, что остаться одной. Альяро коротко взглянул на нее и без всплеска нырнул в прозрачную зеленую воду. Жилистый и гибкий, он играючи рассекал воду сильными гребками, вскоре оказавшись у другого берега. Лиор осталась одна продолжать свой безрадостный счет. Первый рассвет без Ристана, первый закат, первая схватка, первая зажженная свеча… Девять лет ее дом был в мыслях и памяти друзей, там она жила и там улыбалась, а теперь последний из них умер, а у нее ни дома, ни гроба. Лиор ненавидела себя: та крепкая ненависть, что выгнала ее на дорогу из Нопара, расплескалась по пути, разбавилась слезами до слабенького взвара тоски и отчаяния, и те стали припыленные, развеянные попутными ветрами. В сухой тьме забытого гаража королевского замка она была полна решимости отомстить убийце, кем бы он ни был. Она не должна так неспешно тащиться в Шурдстов, стоило раздобыть коня и рвануть туда без привалов, есть и спать в седле, уставшего коня сменить на клячу попроще и снова ехать и ехать, пока не окажется у порога его храма. А что вместо этого? Если удастся убедить спутников, в лучшем случае она доберется до города послезавтра, и потом — что? Лиор знала по своей первой, самой страшной потере, что со временем всякая ненависть заледеневает, укладывается внутри до поры, когда лед разобьется и станет острее стекла. А пока она кружит голову, как крепленое вино, пьяное и густое, и вместе с ним вращается весь мир, а горло перемыкает. За всякой потерей следовала тишина, будто слова не могли пробраться гладкой вереницей из ее горла, то и дело норовили сорваться в хриплый танец. Лиор не знала, что петь и для кого. Все грустные песни в минуту скорби кажутся насквозь фальшивыми, как и веселые, но веселая музыка — всего лишь фантазия, добрая фантазия. Гитара с радостью пела вместо нее, рассказывая веселые сказки. В мире нет ничего веселого, ничего не осталось для нее. Одни мертвые птицы, облезающая кожа, презрение в глазах, недостаточное по сравнению с тем, что чувствует к самой себе она, и давящая ненависть к тем, кто вышел на охоту. Глядя, как в середине озера из воды выросла макушка Ульна, Лиор прошептала: «Я устала быть дичью». По-настоящему устала, так что застарелая усталость превратилась в равнодушие. Она наблюдала, как Альяро широкими гребками пересекает озеро, то и дело возвращаясь в его середину, где вода была самой чистой, и даже не давала себе труда сделать вид, что моет волосы. Почувствовав на себе ее тяжелый взгляд, Ульн приблизился и насмешливо сказал: — Я был уверен, что ты плаваешь в чем родилась. Лиор сощурилась: на такую грубую подначку она в жизни бы не повелась, даже не будь у нее причины скрывать тело. На плече даже под рубашкой был заметен продолговатый белый шрам, которого она стеснялась сильнее прочих, потому что он был свидетельством не ее слабости, а Марека. Это Марек принял ее в бродячую труппу, когда она лишилась дома. Сухой равнодушно-вежливый старичок с узкими руками и тонкими длинными пальцами, с магической легкостью обращавшийся с любыми ножами, он взял ее в помощницы к удивлению всей труппы. Марек был молчаливым и странным. Все думали, что он подыскал себе преемницу, и сама Лиор начала так думать, когда Марек учил ее несложным броскам. Но стоило ей заикнуться о самостоятельных выступлениях, как он прошелестел: «Твой дар — не сражаться. Твой дар — стоять возле мишени с такой равнодушной гордостью, как стояла бы особа королевской крови на эшафоте под шквалом бросаемых в нее камней и гнилых овощей. С таким даром нужно уметь защищаться». Должно быть оттого, что говорил Марек очень мало, Лиор хорошо запомнила эту фразу. И еще одну, сказанную год спустя. Тогда он впервые задел ее, нож вырвал небольшой клочок кожи и прочертил борозду на правом плече. Марек на этом окончил представление, откланялся, а уже в фургоне спокойно сказал ей: «На покой пора». Вся труппа бросилась уговаривать, что это просто ошибка, случается и с мастерами, помните, как огнеглотатель обжегся в позатом году, а Пьер и вовсе сверзился с верхотуры пластом до Пасхи пролежал, а Лиор первая из них улыбалась, уверяя, что ей не больно. На самом деле больно было, но не от ранения, от того только, что она уже видела завтрашний день во всей ясности. Марек больше не притронулся к ножам, ушел ночью, положив весь набор в вещи Лиор. А днем ушла и она, простившись со всеми, получив от Дженни прохладное пожелание удачи, а от Дирка — старую, но еще звучащую довольно чисто гитару. — Не сомневалась, что только об этом ты и думал, — через силу усмехнулась Лиор и брызнула в Ульна водой, но тот снова со смешком скрылся под водой, только волосы на миг растеклись черной кляксой на воде. Цепочки с перстнем на его шее сейчас не было, но и без него Лиор поняла бы, кто он. Оттого и удивлялась. Он должен был оказаться дремучим, тупоумно исполнительным, с крысьими повадками и смрадной пастью, а вместо этого был подвижным, смекалистым, не очень умелым в бою, но умеющим говорить, жадным до подробностей прошлого. Зловещее любопытство Ульна к прошлому в сочетании с его трусостью только подчеркивало, что он знает о своей неуязвимости. И все равно она его спасла. Не собиралась, даже не думала о таком, его смерть бы обрадовала ее еще в Нопаре. Но в пути он спросил про розы. Она не смогла промолчать, да и зачем? К чему теперь ее молчание, кому оно будет полезно? «Они приходят к тем, кто больше никому не нужен, зовут тех, кого ничей голос больше не окликнет, из отчаяния, неприкаянности и тоски выплетают свой зов, который шипастой плетью утащит жертву в сердце моровника». Лиор надеялась, что Ульн не заметил взгляд, которым она провожала его слова. Раньше она думала, что, выведи пса из своры, несущейся за тобой Дикой охотой, и он окажется жалким кобельком-смеском со слезящимися глазами. Ульн и правда был смеском, эзанимцем с зелеными глазами, с южной смуглой кожей и — о, святые! — подвеской в ухе, чудом уцелевшим, невесть как у него, варвара, оказавшимся последним невинным капризом цивилизации до того, как все начало спускаться в ад. «Ты знаешь старые истории о них?» Значит, вот чья очередь слушать ее настала. Стоило признать, что Ульн был слушателем благодарным и смотрел на нее совершенно зачарованно, когда Лиор читала стишок. Она его толкнула во многом от неловкости, чтобы привести в чувство, и его, и себя. Безуспешно, разумеется. На берегу, в месте, где когда-то была счастлива и беспечна, ее нагнал стыд. Нет, не за то, что плавает здесь, с двумя мужчинами, раздетая — стыд за подобное Лиор давно и навсегда отдала таким, как Кора — а за то, как вела себя по дороге. Ристан, с его холодной сдержанностью, легко прощал ей минуты оголтелой радости и даже такие шалости, которые оборачивались неприятностями для обоих (все же сталкивать его в воду в полном храмовом облачении не стоило), но не прощал бесцельную злобу, мелкую суетную мстительность и тем более — злоязычие. Ульн тоже не отличался ангельским характером, но ему хватило милосердия прийти к ней на выручку в Мальте, когда она в угаре мщения погналась за убийцей. В Ульне была удивительная тонкость восприятия, такая настройка на окружающих, которая пугала Лиор. Что у часовни, когда она забылась, и он пошел собирать цветы вместе с ней, что сейчас, когда она была настроена побыть одна — и он сразу уплыл. Такая нежданная милость при скверном характере, чуждое ей душеведческое мастерство, что раздражало ее, тревожило, свивало узлы в костях и тянуло-затягивало их так, что не распутаешь. Он видел ее слабости, или, что вернее, чувствовал их, а потому она должна была взамен найти бреши в его защите. И пусть прямо смотреть на него не хотелось, глаз то и дело зачерпывал по кусочку. Ульн по-прежнему плавал, и на расстоянии казался много привлекательнее, чем вблизи. Худощавый, с красивыми очертаниями мышц, скроенный ловко и подвижно, в самый раз для долгой погони. Кажется, такое строение называли раньше «атлетическим». Лиор нахмурилась, пытаясь точнее вспомнить. Когда не помнишь значение слова, его нужно разобрать, но к какому слову восходит «атлетический»? Отлетать? Отлетающий? Способный к полету? От лета? Память стремительно просеивала все лишнее, ненужное в дороге, отбрасывала за ненадобностью события, даты, названия. Лиор в задумчивости сделала еще несколько шагов по дну, а на следующем ил разошелся под ногами, и она, утратив последнюю склизкую опору, беззвучно соскользнула на глубину. Такое уже было, не так давно, чтобы забыть, что под водой страх вовсе не такой, как на суше. В безвоздушной тюрьме страх животный, темный и путаный, в котором забываешь свое имя, и остается только безмолвно кричащее существо. Вот только что на мосту страх был живой и человеческий, страх толпы, которая не бывает доброй, только что у нее был хотя бы воздух в союзниках. Теперь, отчаянно барахтаясь в озере в поисках дна, Лиор знала, что страшнее всего не на глубине, а в тот шаг в пустоту, когда становится понятно, что никто не схватит в последний миг за руку. Как же ее звали до того городишки и Божьего суда? Когда вода разрезала ноги, заклубилась последними выдохами прошлых своих пленников, бесчисленных утопленников, вольных и невольных, нужно было держаться за свое-чужое имя, не отпускать его во тьму, эти четыре буквы, лучистые клавиши, «Запрашиваю разрешение на переход». Раз она не помнит имени, кто же ей теперь ответит?

***

Утопленница в озере не то, что помешала бы Ульну плавать, но настрой бы испортила. Хотя такой настрой не грех было испортить. Идея раннего привала, возмутившая его сначала, показалась приемлемой, когда он оценил размеры и глубину озера. Нелюбовь Ульна ко всякого рода тренировкам и упражнениям не распространялась на плавание. Он чувствовал себя своим в воде так давно, что не помнил, кто и когда научил его. Плавание не казалось ему сколько-нибудь редким умением: вода ведь сама держит тебя, можешь ничего не делать, так, лениво подгребать руками. В фамильном замке Альяро он то и дело сбегал от издевательств двоюродного братца и его подпевал через речку — неглубокою, но быструю, через которую прочие мальчишки не решались переплавляться. Стоило перейти эту витую голубую ленту, и он был в безопасности хотя бы до тех пор, пока не приходилось возвращаться. Тогда его способности снискали исключительно издевки, пусть и выкрикиваемые с завистью: понятное дело такой дерьмоед как ты утонуть не может в твоей сраной Эзаниме все небось только так и передвигаются по рекам говна вместо улиц ха-ха уже нет наш славный король убрал все дерьмо и вы хоть в крови искупались давно пора и то вон не всю черноту из тебя изгнали додать надо бы. Только в гостях у Тина, присоединившись после тренировки господина Ито и его сына к их омовению в реке, Ульн узнал, что его умение представляет собой что-то выдающееся. Это открытие настолько вдохновило, что он весь остаток дней в крепости Ито посвятил обучению Тиналя, и подошел к этому гораздо добросовестнее, чем к тренировкам с оружием. Во всяком случае, он не беспокоился с тех пор, что друг утонет. Но и радости тому плавание не доставляло. Даже сейчас Ито с такой легкостью вызвался остаться на берегу и дождаться их возвращения, потому что не испытывал большой любви к жидкости, способной по своему капризу удержать его или низвергнуть в глубины. Тин продолжал стоять на берегу, спиной к ним, и рыжая девчонка торопливо обмывалась, так напряженно следя за Ито, что не заметила проплывавшего за спиной Ульна. Как есть дура, что подозревает Тина в разврате. Скорее вся вода в озере превратится в вино, чем Тин обернется, чтобы попялиться на ее прелести. И тем более он никогда не нарушит слово, как бы ему ни претило происходящее. Это Альяро понял в первый же год их знакомства. Даже когда Ульн упросил его отправиться ночью на поиски древнего привидения нопарского замка, Тин вежливо следовал за ним по всем коридорам. Только перед обнаруженным Ульном тайным ходом, ведущим вниз, Тин заспорил, что это небезопасно, что ход давно заброшен и может обвалиться, но и тогда последовал за ним. Это была самая потрясающая из всех находок в замке. Тогда Ульн еще не понял, что они отыскали внизу, только обходил с лампой заржавевшие остовы странных зверей и заглядывал в пыльные углы. Оттуда вело несколько ходов: как на этаж слуг, так и в башню. Ульн замер в воде, задавшись вопросом: знает ли про этот ход Ярвинен? Но и убийца вряд ли про этот ход знал, а если и знал, мог не решиться проследовать по нему. Уже работая в Желтом крыле, Ульн на старых картах замка отыскал подвал, помеченный как гараж, с припиской, что его ворота не открывались с первого эзанимского похода. И тогда же Ульн дознался, что странные железные остовы были остатками машин, для чего-то собранных там после Катастрофы и оставленных ржаветь на века. Такое вот кладбище техники, призраки былых достижений. А Тин ненавидел кладбища и сумрачно наблюдал, как Ульн с восторгом лазил по машинам, забирался на крыши, изваливаясь в пыли. В благодарность за терпение друга Ульн потом два дня таскался за ним по нопарской ярмарке по рядам с оружием и снаряжением. Ульн еще раз взглянул на тощую дрожащую спину Коры, поморщился и вернулся к тому берегу, с которого заходил в воду. Не очень близко — чтобы подольше побыть в чистой воде, но и чтобы собраться с мыслями. Те разбегались, как водомерки по воде, с того момента, как он, ступив в воду, оторвался от разглядывания взбаламученной поднятым со дна илом воды и недовольно посмотрел на того, кто раньше него успел эту воду взмутить. И сразу понял, что нужно зайти в воду поглубже, чтобы не стать предметом насмешек. У него давно не было женщины, но это служило слабым оправданием того, как его тело ответило на стоящую неподалеку в воде Лиор. Господи помилуй, как низко он пал! В предлинных летних смерканиях тени уже легли на лес, оставляя прощальный светлый отблеск озера на его гостях. Не видя лица Лиор, занавешенного длинными темными волосами, Ульн оказался неподдельно очарован тем, что открывали лучи заходящего солнца, пронизавшие ткань рубашки и прозрачную вслед за оседающим илом воду. Разум никак не мог совместить язвительную бестию с припрятанным в рукаве ножом, с переменным успехом портившую ему настроение все четыре дня, и ту, что стояла теперь от него в нескольких шагах, а потому просто разделил их в памяти, оставив Ульна беспомощно наблюдать за тем, как девушка все глубже заходит в воду. Альяро с облегчением вздохнул, когда поднявшийся ил снова скрыл от него ее ноги — слишком прекрасные для этого болота. С такими ногами она могла проложить себе в столице головокружительный путь, круче которого не видала ни одна из ее подруг. С такими бедрами, переходящими в тонкую талию, она могла… Лиор обернулась, скользя невидящим взглядом по берегу, незряче обозревая его, разложенную одежду, коней в отдалении. Лицо ее, как несколько дней назад в часовне, грустное и потерянное, туск глаз совершенно не понравились Ульну. В придачу его совершенно по-мальчишески задело ее равнодушие к нему самому, стоящему в нескольких шагах. Исчезла вечная морщина недовольства между ее бровей, лицо разгладилось, и Ульн понял, что она моложе его и что-то в этом месте ее тяготит. — Эй, почему это ему она доверяет, а нам нет? Чем наше озеро плохо? — с наигранным весельем Ульн попытался ее расшевелить. Она отвечала с прежним задором в голосе, но ее лицо тут же вернулось к тихой грусти, навеянной этим местом. — Еще чего, — прошептала она, отводя взгляд. Ульн знал удовольствие при виде разбитого противника, знал и торжество победы. Но сейчас он не был победителем, как и она не была больше его противником. Он не выбирал видеть ее такой, не выбирал быть свидетелем ее слабости, причиной которой не являлся, как не выбирал и воспламеняться от вида ее тела. Стоило держаться от нее подальше. Что он и сделал. Потом какой-то бес подначивал его проверить, вернулась ли прежняя Лиор, и, когда она брызнула в ответ водой, Ульн почти успокоился: она вернулась. Рассматривать Лиор Обычную было намного спокойнее, чем Лиор Печальную, он действительно был бы не против увидеть ее без рубашки. Она и так больше открывала, чем скрывала, обрисовывая и высокую грудь с твердыми натянувшими ткань сосками, и тонкие ключицы, и впадину пупка на животе. Ноги ее, под водой кажущиеся ближе, чем на самом деле, по щиколотки зарылись в ил: она явно не умела плавать и не собиралась удаляться от берега — к слабому и необъяснимому сожалению Ульна. Он бы хотел сплавать к цветущим кувшинкам у дальнего берега, пока не стемнело, и, наверно, она бы поплыла за ним, девушкам ведь нравятся всякая цветущая ерунда, пусть и такая склизкая и мокрая. Не розы, конечно, но и про лилии у нее наверняка найдется, что рассказать. Он бы проследил, чтобы она не запуталась в длинных стеблях — водные растения коварны, и, может… Когда Ульн обернулся, он уже не увидел ее топчущейся на мелководье. Спасать утопающих — та еще морока. Ульну довелось делать это всего раз в жизни, но синяки на ребрах — от пинков — и на шее — от намертво впившихся пальцев — сходили потом неделю. И это не считая пострадавшей гордости: «А хвастался, что отлично плаваешь». Вообще-то отлично, хотел он ответить, когда никто не душит и не карабкается на голову, вопя и брыкаясь. Но говорить было бесполезно, так что Ульн просто показал мальчишке неприличный жест и зарекся спасать кого бы то ни было из воды. Вместо мирного пейзажа над поверхностью воды под ней шла ожесточенная битва. Лиор зависла в толще воды, не достающая ни до дна, ни до поверхности, и изо всех сил беспорядочно рассекала воду руками и ногами. Она была нелепа в своих бесполезных попытках, но Ульну не было смешно. Вода вокруг стала тяжелой и вязкой, привычная скорость казалась недостаточной, чтобы опередить уходящий от Лиор наверх воздух. Волосы ее, тысячи темных нитей, обретших свободу и невесомость, напоминали чай, впервые виденный Ульном в доме Ито, когда его бросают в горячую воду: сухие скукоженные листья разворачиваются и танцуют, свободные и легкие, пока не опускаются на дно. Ульн почти коснулся ее руки, но тут Лиор оттолкнулась от илистого дна и всплыла, кашляя, чихая, выплевывая воду. Ульн вынырнул рядом, ощущая неловкость и стыд от своей попытки спасения. Сейчас она придет в себя, и от страха либо начнет его укорять, что не пришел на помощь, либо язвить, что не сильно спешил. Все очарование вечера прошло, ветер холодил мокрую голову и плечи, было зябко. Вокруг толклась мошкара, пока не хищная, но уже назойливая. — Если не умеешь плавать, зачем полезла в воду? — отрывисто спросил Ульн. — Я не… — Лиор снова согнулась от кашля, — я умею плавать. Просто не ожидала… Не важно. — Всю муть со дна подняла, — Ульн чувствовал себя идиотом: нужно было просто пройти мимо и выйти на берег, но он никак не мог отойти от нее, напуганный недавним погружением. Лиор тоненько чихнула и вдруг вскинула на него глаза. Вместо укора в них были смешинки. — Бывало и хуже. Я как-то упала в прорубь. Ты спрашивал, не сенная ли у меня лихорадка. Так вот, не она. Она как-то естественно и легко оперлась на плечо Ульна, и тому в голову не пришло скинуть ее руку. Вместо этого он смотрел на мокрые ресницы, красные глаза и слушал внезапную откровенность девушки. — Никому не советую прыгать в прорубь, — пробормотала она. — Да кому придет такое желание? — Оно и не приходит, — Ульн почувствовал, как ее рука отвела с его плеча волосы, скользнула к локтю и отпустила его. — Ты не выбираешь. Тебя просто выбрасывают, и вот ты уже захлебываешься обжигающе ледяной водой. Она отвернулась и сделала шаг к берегу, но тут же оскользнулась и покачнулась, присела в воде. Пришла очередь Ульна держать ее за плечи, тонкие, покрытые гусиной кожей. Он не представлял, кто и зачем мог кинуть Лиор в прорубь, но признавал, что от такого чей угодно характер испортится. Она повернула к нему голову, ее лицо под меркнущим небом мягко сияло, волосы от движения накрыли его ладони влажным водорослевым касанием. Впервые она смотрела ему в глаза, не отвлекаясь на сережку, так что Ульн на секунду захотел проверить, на месте ли она, не потерялась ли под водой. Хотел — и не мог оторвать взгляд от чужих глубоких глаз, полускрытых тенью влажных ресниц. — Ульн… Лиор с нерешительностью, не свойственной ей, подняла руку, и тут оба услышали отчаянный долгий крик. Кора на миг замолкла с плачущим всхлипом и закричала снова.

***

После возвращения Тиналь начал понимать тот восторг, который вызывает у Ульна любой мало-мальски глубокий водоем. Дома, окунаясь в речке после тренировок, он никогда не заходил глубже, чем по грудь, и то исключительно от желания смыть пот и пыль. Когда же остатки прежде великого Святого похода миновали пустыню, Тиналь вместе со всеми вбежал в мутную, грязную, донельзя мелкую речку и возблагодарил Господа за то, что Он пустил этот ручей по такому близкому к ним руслу. Песок скрипел на зубах, вода оставляла по себе илистый вкус, многих сразу тошнило туда же, в реку, но напитка прекраснее этого Тин не помнил и в королевском дворце. После месяцев протухшей воды, редких соленых источников, конской мочи и крови эта речка была прекраснее всех миражей. Кто-то заходил в воду прямо на лошади, и Тин с грустью вспоминал свою Юканну, которую отец подарил по случаю вступления в гвардию. Может, и хорошо, что она погибла в Алебе, потому что пустыню ей было не пережить, как и второму его коню, подаренному епископом за взятие дворца. Тот был дороже Юканны, норовистее, наверняка потерял первого хозяина в походе и не заслуживал смерти от жажды и обескровливания. Временами Тину казалось, что Финимо, выданный ему из гвардейской конюшни, поглядывает на него с опаской, прямо как девчонка, которую он охранял на берегу. Кору ему было искренне жаль. Привыкнув к воле в семье, Тиналь с удивлением узнал в королевском замке, что это редкость. Что многие живут в том самом идеальном плену, в который загнали их же близкие, а потом загоняют собственных детей. Женщинам было особенно сложно, Тин не мог представить, чтобы его сестра или мать жили в вечном страхе, постоянном стыде из-за нарушенных правил, потому что не нарушить их — невозможно. Отец приучил его к дисциплине, которая суть упорядоченная свобода. Поступив в соученики принца, Тиналь тосковал по ней в окружении бессмысленных и даже вредных правил. Не ходить туда, не общаться с теми, не выходить из дворца, не использовать привезенное из дома оружие. Ито тосковал по свободе и нашел ее в Ульне, которому после дома бабушки дворец казался раем, а все правила — не более чем советами. А вот порядок для них двоих Тиналь принес с собой. Смеркающийся лес стрекотал цикадами и выпевал тонкие трели готовящихся ко сну птиц, мошкара сбивалась в суевращающиеся прозрачные колонны. Слыша за спиной тихий плеск воды, в отдалении — перепалки Ульна с Лиор, Тиналь испытывал тихую глубокую радость от того, что друг остался прежним. И чтобы так и было впредь, лучше ему держаться от него подальше. Тин не нашел в себе сил поехать после возвращения из похода домой, посмотреть в глаза отца, и еще меньше их было для того, чтобы по-настоящему посмотреть в глаза Ульна. Вопль за спиной заставил Тина резко обернуться и только потом осознать, что кричала Кора. Зажмурив глаза, она выбежала из воды и замолчала, только когда врезалась в Тина и уткнулась головой ему в грудь. На смену крику пришли захлебывающиеся рыдания. Придерживая девчонку за плечи, Ито оглядел озеро, берег, поляну, лес — все было тихо, еще тише, чем раньше, будто все животные озадаченно пытались понять, кто издавал такие жуткие звуки. Ито мельком осмотрел Кору: та на вид тоже была цела и только дрожала, прижимаясь к нему. Голая, что красноречиво показывало, насколько напугавшее ее было сильнее обычных ее страхов. — Что случилось? — мягко спросил Тин, пытаясь отодвинуться. Девчонка только еще крепче вцепилась в него, продолжая пропитывать рубашку слезами. Впрочем, у прочей его одежды спереди тоже было мало шансов остаться сухой. Мокрая, цепкая, Кора напоминала экзотического лягушонка. В руке ее почему-то была зажата горсть шпилек, торчащая остриями из стиснутого кулака. — Что произошло? — донеслись встревоженные голоса Ульна и Лиор, но Тин хотел бы сам сначала понять, что произошло. — Д-д-демоны, — отстучала зубами Кора, вздрагивая всем телом. — Живые или мертвые? — тихо уточнил Тин у ее макушки. Девушка озадаченно умолкла, и даже хватка стала слабее. — М-мертвые, н-наверно. Тиналь не сомневался, что живых демонов он бы заметил. — Раз мертвые, торопиться некуда. Давай сначала оденем тебя, а потом пойдем посмотрим, хорошо? Пока девушка не опомнилась, Тин снял с себя плащ и наскоро укутал ее, а потом подтолкнул к ее вещам. Судя по тому, как она покраснела, вся, от лба до проглядывавших в запахе плаща ключиц, Кора только что осознала, в каком виде появилась на берегу. Она судорожно метнулась к сложенному платью, но тут послышались голоса: подоспели взволнованные Ульн и Лиор, оба вплавь обогнули выступ берега и уставились куда-то вбок. Тиналь тоже нашел взглядом нужное место и понял, что Кора может хоть до завтрашнего дня разгуливать по берегу голой. Ни Ульна, ни Лиор будет невозможно оттащить от «демонов». В затине подмытого высокого берега из полосатых наслоений глины, песка, ила выглядывали истлевшие до костей останки в облачении воинов прошлого, по плечи высунувшиеся из склона. — Это… — зачарованно протянул Ульн, касаясь скелета. — Демоны! — ломким голосом сообщила Кора. — Демоны, призванные людьми прошлого для выполнения их мерзких желаний. Она не решалась одеваться при таком скоплении людей и продолжала кутаться в плащ Тиналя. — Демоны? — рассеянно переспросил Ульн. — Ну что ты, это всего лишь люди. Бестрепетной рукой он счистил грязь и водоросли с черепов и шлемов. Черный материал не тронуло время, и можно было подробно разглядеть строение шлема. В отличие от рыцарских, он почему-то оставлял открытым лицо, но плотно прилегал к голове и спускался на шею. Грудь прикрывала еще одна пластина из того же материала, но разглядеть остальное не давал склон. — Что это? — глухо спросил Тиналь, и Ульн с готовностью подвинулся. Он всегда был свято уверен, что все люди разделяют его увлечение прошлым. Альяро с Лиор склонились над находками, ковыряясь в скелетах, как два падальщика. Смотреть на это было неприятно, и подходить ближе Тин не собирался. — Арамид, — звонко отозвалась Лиор, с такими же горящими глазами, как Ульн, разглядывавшая скалящийся череп. — Арамид? Это металл? — немедленно повернулся к ней Ульн. — И смотри, все целы, ничего не разграбили. Должно быть, берег недавно открыл их, иначе бы уже на рынок все снесли. Тин почувствовал, как похолодел ветер. Как другу Ульна, ему не раз приходилось видеть подобных мертвецов, и шлемы эти он отмечал равнодушно, как и прочие артефакты времен до Катастрофы. Но после встречи с войском шассарата он больше не верил, что они остались в прошлом. — Я видел такие шлемы, — глухо признался он. К нему обернулись оба: Ульн и Лиор, с требовательно горящими глазами. — Где? — осторожно спросил Ульн. Тиналь сглотнул, отступая. Сморгнул наваждение. Шассарцы были в таких шлемах, но, кажется, не черного цвета. Да и как такое возможно? У него в пустыне все же помутился рассудок и спуталась память, если теперь, глядя на оскаленный череп, он видел лицо молодого военачальника шассарцев, такой же шлем на его голове и широкую пластину на груди. Там, в ночной неразберихе, среди прилетавших непонятно откуда огненных шаров и взлетавших на воздух палаток, дыма и светлевшего, как от промелькнувшей кометы, неба, могло почудиться что угодно. Почудилось же ему, что стрекот издавали длинные черные палки, которые шассарцы направляли на людей епископа, и те валились на месте, как прошитые из арбалета, помстились огромные приземистые черные жуки, выплевывавшие огонь… — Ошибся, должно быть, — пробормотал Тин, отступая к берегу. Действительно ли шассарат отпустил их из-за яростного отпора, как сказали в столице? Почему тогда их командир в отчаянии кричал в черную коробочку в руке и, прислушавшись к ответу, приказал отступать — этот приказ Тиналь узнал бы на любом языке мира — со слезами на глазах? Лиор с Ульном явно ему не поверили и продолжали пристально смотреть. Они все поняли, вот откуда тревога и жалость в глазах, вот почему они отпрянули от останков и приняли незаинтересованный вид. Лиор зачем-то стала заплетать невысохшие волосы, Ульн мыл руки самозабвенно и тщательно, как учил святой Элмор. — Ну, в целом ничего особенного, — почесала нос Лиор, оглядываясь с сожалением на обрывистый берег. — Совершенно ничего, — вздохнул Ульн, плетясь к лошадям. Тиналь досадливо поморщился: спутники носились с его прошлым бережнее, чем он сам, будто оттого оно должно было изгладиться из памяти. Будто он болен и нуждается в уходе. — Да разглядывайте, сколько хотите. Только, раз у нас нет времени их хоронить, не раскапывайте, оставьте там, где есть. Я пойду разожгу костер. Скоро стемнеет, надо успеть собрать хворост. — Я с тобой! — откликнулась Лиор. — У меня там грибы были собраны по дороге, думаю, тут еще найти можно. Ульн тоже пошел с ними, тоскливо косясь на берег. Кора дождалась, когда все уйдут, и потянулась к вещам, но рядом тут же вынырнула Лиор. — Как давно ты стирала свои вещи? Ты воняешь. Кора, едва пришедшая в себя, тут же покраснела, и от деликатности предмета, и оттого, что Лиор совершенно не стеснялась свидетелей разговора. — Стирать умеешь? — продолжала допрос музыкантка. Кора помотала головой. Взглядом она скользила над ними, стараясь никому не смотреть в глаза. Вряд ли она понимала то, что сразу стало ясно Тиналю: Лиор пытается привести подругу в себя, вернув к простым занятиям. — Вот и поучишься. В озере как раз не унесет белье. — А у тебя уносило? — усмехнулся Ульн. — Да, но я хоть сплавать за ним могу. — Видел я, как ты плаваешь… — Вот мыло, вот веревка — никаких шуток, Ульн! — на ней повесишь потом сушиться. И место оставь, я тоже пару вещей простирну. — Повесить где? — испуганно спросила Кора, на выставленных руках держа врученные ей дары. — Возле костра развесь между веток, только не сожги, будь добра. — У всех на виду?! — Лучше пусть висит чистое на виду, чем воняет грязное на тебе, — безжалостно отчитала ее Лиор. — Думаешь, кто-то не знает, что ты носишь исподнее? И упаси тебя Господь упустить мыло — сама будешь за ним нырять. Тин проводил взглядом пристыженную девушку и обернулся к Лиор. На Минори этот взгляд действовал хорошо, как и на Ульна. Музыкантка отвела глаза и вздохнула. — Да, знаю, что грубо. Но лучше пусть о мыле думает, чем о демонах. Выдумала тоже. Ворча, она пошла собирать хворост вместе с Ульном. Тиналь проводил их взглядом, бредущих в подлеске. И правда, пусть лучше думают, что демоны — выдумка.

***

Мыло все же не уплыло — Ульн из любопытства проследил за Корой, когда та возвращалась от берега с постиранными вещами. Стоило оно немалых денег, так что опасения Лиор Ульну были вполне понятны. А вот щедрость — нет, все равно Кора не оценила дар. Лицо у девчонки было заплаканное и усталое, из протянутой миски Лиор она съела от силы несколько ложек и легла спать на заботливо подстеленное подругой одеяло. С плащом Тина она так и не рассталась, а Тин не требовал его обратно. Они еще доедали похлебку, получившуюся у Тина с Лиор на удивление вкусной, когда Кора проснулась, жалуясь, что слышит, как неупокоенные души зовут ее. Лиор раздраженно бросила ложку. — Главное, что разбойники тебя не зовут. А призраки перебьются как-нибудь. Успокойся уже, они повсюду: мы ходим по земле покойников, едим выращенный из них хлеб и пьем протекающую через их кладбища воду. Ульну было искренне интересно, зачем певичка таскает за собой надоедливую девчонку. Пользы та не приносит, денег тоже — одни слезы и жалобы. На родственниц они не похожи, но Лиор обращается с ней, как с раздражающей младшей сестрой. — Они не могут тебя звать, ведь говорят совсем на другом языке. Ты не поймешь их, а они тебя, — вот у Тина младшая сестра действительно была, как и опыт укладывания ее на ночь. Пусть Минори была намного младше Коры, но и намного умнее. — Помолись за упокой их душ и спокойно спи. Они просто соскучились по слушателям, вот и болтают с тобой. Можешь рассказать им взамен свои, они будут рады. Кажется, помогло. Кора пошебуршала еще недолго под плащом и затихла, а Лиор шепнула «Спасибо». Втроем они сели ближе друг к другу и стали обсуждать путь до Шурдстова. Ульн украдкой посмотрел на четкий профиль Лиор, освещенный костром. Им осталось два дня общего пути, две ночи они проведут вот так рядом, а потом расстанутся навсегда. Всего два дня. — Завтра будем уже в Юнделе, проедем его насквозь и каждый своим путем поедет в Шурдстов, — предложила Лиор, рисуя на земле примерную карту. Ульн вздрогнул и приготовился заспорить: так быстро им никак не добраться до Юнделя — города под покровительством святого Элмора. Когда-то Юндель был карантинной зоной, где путники задерживались перед въездом в Шурдстов, а со временем стал просто зажиточным городом, привечавшим паломников со всего королевства и замостившим дороги мрамором на деньги от продажи лекарств. Многие больные проезжали десятки километров, чтобы пройти по местам, где ступала нога святого Элмора. — Если сейчас уйдем немного левее, объедем несколько деревень, — Тиналь отметил их на земле, — но, чтобы вечером добраться до Юнделя, ехать придется очень быстро. Кора выдержит такой путь? — А куда она денется, — улыбнулась Лиор. Ульну улыбаться не хотелось. Он смотрел, как девушка забирает посуду Тиналя, как моет ее в озере — Альяро она такую услугу не предлагала, и тот сам спустился рядом со своей посудой. Ловкие пальцы Лиор справлялись с двумя мисками и ложками намного быстрее, чем он с одной, возможно, оттого, что он все время отвлекался. Девушка потянулась за котелком, зачерпнула песка и будто невзначай проронила: — Извини. — Что? — удивился Ульн, поворачиваясь к ней. — Извини меня. Я… без причины грубила тебе. Это просто… а, да чего уж тут. У меня просто паскудный характер. Ульн недоверчиво улыбнулся. Посуда была уже чистой, но он по-прежнему оставался на берегу. Густо-синее небо стремительно холодало, прощаясь с последними искрами заката. — Не ожидал, — признался он. — Что извинишься, не про характер... Да я и сам вел себя не лучшим образом. Дорога вообще никого не делает лучше. Лиор равнодушно пожала плечами. Поднявшись, отмахнулась от назойливых мошек и пошла обратно к костру. — Встреча с подругой тебя смягчила, — Ульн пошел с ней, держась рядом. — Она не подруга мне. Скорее подруга моей подруги. — А. Ты не выглядела радостной при встрече. — Моя подруга умерла. А Руфь стала слишком на нее похожей. Убрав вещи, она не спешила ложиться спать. Тиналь ушел в лес не то по своей надобности, не то, как всегда, проверить, что никто не следит за ними. Лиор взглядывала то на Ульна, как-то неуверенно, задумчиво, то на спящую Кору. Недалеко, за их спинами, остались погибшие сотни лет назад воины. Им оставался один день пути, последний, когда он видит ее. И слышит. Ульн незаметно поправил кошель на поясе — в нем оставалось еще достаточно монет. На приоткрытых губах Лиор танцевала понимающая улыбка, костер мягко освещал едва прикрытое рубашкой тело. Подальше от жара костра стояла прислоненная к дереву гитара, похожая в тени на сжавшегося человека. Тиналь никак не появлялся, и решение Ульна крепло. Стоило признаться себе: он просто устал от одиночества. Оно творит с людьми страшные вещи. Сама мысль о том, чтобы продолжить дорогу с холодно-отстраненным, отчужденно вежливым Тиналем, легко лгущим и скрывающим, держащемся вынужденно рядом, но поодаль, бросала его в дрожь. Он чувствовал себя канатоходцем на тонкой нити, подвешенной в воздухе, одно неверное движение, и их дружба распадется навсегда. А может, и не было никогда этой дружбы? Может, он придумал ее себе на темном чердаке дома Альяро? Вот эта ночь, и лес, и женщина напротив были реальны. А завтра они расстанутся. И потому Ульн улыбнулся своей самой очаровательной, предназначенной для женщин улыбкой.

***

Кто скажет, когда зарождается страсть? Что если она живет в нас с самого начала, за много жизней, и просыпается от знакомого голоса, улыбки, знака? Она дремлет внутри, пока мы проживаем наши дни один за другим, бессмысленно и покорно, как животные, чтобы в единый миг вспыхнуть, осветив путь божественной искрой, не погубить нас, но спасти, поднять, куда в иное время путь заказан, отвесть, откуда не возвращаются вспять. Лиор хорошо знала эту темноту в глазах, жадность, которую невозможно скрыть, потому она всегда — завоевание, всегда жажда обладать, взять и не отпустить… пока не надоест. Такие не отступают, пока не заполучат свое, пока не ощутят желаемое в своих руках, на своем языке. Льстило ли ей это? В какой-то степени. И было любопытно до щекотного тепла в низу живота. Во всяком случае, отказывать ему она не собиралась. — Давай хотя бы отойдем, — тихо предложила Лиор. Ульн внимательно посмотрел на нее, проверяя, правильно ли распознал предложение. — Да, вон в тех кустах должно быть неплохо, — осторожно согласился он. — Не хочу, чтобы нас услышал Тин. — Определенно не стоит ему… знать. И Коре тоже. — Да, она у тебя явно не из любителей такого, — ухмыльнулся Ульн. — Мне заплатить сразу? Сколько возьмешь? — Зависит от того, что закажешь. — А у тебя есть ограничения? Лиор задумалась. Есть ли они у нее? Вряд ли столичной ищейке хватит воображения на что-то, к чему она окажется не готова. — Нет. Ульн кратко выдохнул, признавая за ней смелость и мастерство. На секунду он стрельнул глазами на обрыв, туда, где из кручи показались умершие сотни лет назад воины. «Арамид», — снисходительно подумала Лиор. — «Очень предсказуемо». — Расскажи мне о черных жрецах. Дыхание перемкнуло, по ногам плеснуло жаром и следом — озерным холодом. Ульн потянул за сережку, выдавая волнение, взлохматил волосы и сел, по-восточному переплетя ноги. Лиор так не умела — заваливалась. — Ты много путешествуешь, — сверкнул глазами он. — И наверняка слышала местечковые предания. Можешь сказать мне — мы уже заговаривали об этом раньше — какие тебе известны истории о черных жрецах? За кустами было слышно, как вернулся к костру Тиналь, но звать их не стал: догадался, что они уединились. Лиор могла сейчас же, едва услышав вопрос, выйти к нему, и Ульн ничего бы не сделал. Потому она и осталась. Лиор ненавидела трусость и глупость, соединенные в одном человеке. Можно быть глупым и смелым или умным и трусливым, как часто и бывало, но, сливаясь вместе, два качества делали человека презреннейшим существом. Не зря трусость называют малодушием, ибо кто смелее — тот больше человек. — Так ты бы в деревнях и поспрашивал, — небрежно спросила она, скрывая волнение. — Чтобы меня там же на вилы подняли? Человек, сидевший перед ней и снова тронувший сережку в ожидании ее ответа, был неглупым. Лиор торопливо вспоминала все, что слышала от него самого о черных жрецах, чтобы понять, сколько может сказать ему из того множества историй, что знала. Злосчастный дар: она могла почерпнуть у прошлого мира великие знания, могла быть врачом, как отец, или инженером, как дед, а взяла с собой только сонм баек. Злосчастный и стократ опасный. Настоятельница Боливия говорила, что настоящий талант, как ни закапывай — прорастет, взойдет трижды щедрый и обильный. Да Лиор свой талант никогда и не закапывала, рука не поднималась. Она встречала людей, которые не могли говорить: буквы путались у них по пути от мысли до речи, и выходила неразбериха. Одна женщина с такой хворью была при Азалии, вот уж поистине святая душа. Только такая болезнь могла бы остановить Лиор, но и тогда она бы нашла способ воплотить слова. «Какие тебе известны истории о черных жрецах?» Марек ошибся, ее дар и проклятие — отвечать вопрошающему, как доисторический поисковик. «Расскажи мне о черных жрецах». Куда же она денется? Слова уже подбирались к губам, длинный вереницей выплывали из небытия, щекоча нёбо в ожидании своей очереди. Их было так много, откровенной лжи и самой сокровенной правды, лиричной грусти и грязной мести, света истинной веры и деревенской темноты. Даже преследовавший ее после купания насморк отступил, согласившись не портить ее повесть. Она расскажет. Но если чему и научила ее Вторая Милость, так это тому, как отвечать на подобные вопросы, чтобы снова не оказаться в застенках.

***

Лиор смотрела на него блестящими глазами, улыбаясь его предвкушению, и наконец сдалась. Подобрала свои еще влажные волосы, крепко свила их жгутом, до сжавшейся между бровей в мимолетную складку боли, и выпустила их вновь рассыпаться по спине. Вытянувшаяся вслед за волосами шея мягко изогнулась, подбородок едва прижался к плечу и вернулся к своей привычной немного горделивой посадке. Ульн почти отстраненно отметил вспыхнувшее в нем вслед за этим движением желание, еще более сильное, чем настигшее в озере, и привычно погасил его. С его жизнью и состоянием нельзя иметь мечты, иначе немудрено умереть от тоски по несбыточному. Но это не значит, что они забывались. Скорее прятались где-то в потемках души, чтобы выбраться в самый неподходящий момент. — В южных землях сказывают одну ложь богопротивную, кою я обязана поведать тебе, как честная христианка, упредить, чтобы ты никогда не ехал в те земли, — серьезным голосом начала Лиор. — Предварив рассказ мой молитвой о спасении душ наших, уповаю на милость Его неисчерпаемую, коя питает всяку тварь живую. Ульн едва не рассмеялся от зачина, но только кивнул, не решаясь прервать ее. И не зря. Такого он точно еще не слышал. Может, и хорошо, что в детстве ему не рассказывали все эти сказки, потому что тогда неизвестно, осмелился бы он заступить на земли моровника. Лиор говорила и говорила, пересыпая слова, и в ночном воздухе оживали злополучные колдуны и ведьмы, творившие по ночам ворожбу во славу мрачным своим покровителям, собиравшие на кладбищах травы-коренья, человековы жиротопленья, котов в зад целовавшие, в пост срамные дела творившие. А суседки-от видели, что не кот то, ой не кот, то сам черный жрец по их следам с моровника во двор входил, петуху черному шею переламливал, из избы полюбовницу выманивал, на колени ее ставил да в зад сношал, а ведьма евта только знай по-собачьи на луну выла да подмахивала, а наутро молоко у коров по всему окресту скисало, а коли ведьмину корову подоить, так у нее из вымени семя жрецово черное вытекало, а ведьма его знай пила-нахваливала. Бабу тую пред праздником Успения сожгли, вопила шибко, а когды оползать под жаром начала, все внутри ея черным оказалось, все мясо сгнило и ужо личинки в ем копошились. Видать, давно ужо душа ейная засмердела. Видели такое по деревням не раз, ходит жрец от одной избы к другой, перекидывается черной однорогой коровой и мор беспамятный на себе несет, а то и каликой перекинется, детенком безвинным, девицей пригожей — не верь словам его лживым, одной тени верь, ибо в тени его ничто живое не растет, все умирает прежде срока свого. Одно растет — алокровная жила черного жреца, красным-краснехонька цветет, детской кровушкой налитая, черным словом ощетинившаяся. Цветец евтот кто увидит — на того проклятье падет, к полнолунию розой прорастет, коли осиной бедолагу не отходить заранее. Пугливцы всякие твердят, мол, от любови великой розами прорастают, сквозь плоть суждено цвесть кровавыми цветами всякому, чья любовь не мила избраннику, хворь такая находит, что излюбишься до погибели, да токмо брешут все. Какое ж сродство у цветка бесовского с любовями? В одном селе и вовсе черножреческий посланец баять вздумал, де роза де от Богородицы, святой цветок. Верить черным жрецам недолжно, где б ни встретил его, бейся крепко, коли в яви — чертополохом от него отмахаться выйдет да крепкой молитвой, а коли во сне придет — святого Рейна зови, токмо он колдуна клятого осилит. Колдуны — краснобаи известные, чуть слабину дашь — евонным с потрохами станешь. Чего только ни помстится, какое чародейство ни вершат черной своей волшбой. Також сказывали, на дорогах видели его, усталым путникам помочь вызывается, да веры ему нет, поелику не тела — души человечьи в услужение черный жрец берет. Способен душу маловерную провести своими тропами, моргнешь — и вот ты за тысячи миль от дома свово. Находились и такие, что черного жреца сыскали, мол, исцелить плоть от любой хворобы может он. Не ведомо им, богохульникам, что едино верой в Господа спасутся… Лиор говорила и говорила, на разные деревенские говорки, разными голосами, окала, пришепетывала, поводила руками — не то комарье отгоняла, не то вошла в роль. Это были не те причесанные, приукрашенные истории, что слышал Ульн мельком от горожан, господ и их слуг, в ее рассказах, темных и живых, дышала деревенская жизнь, порой неприглядная в своей животности. Лиор пересказывала храмовые байки, деревенские страшилки, иной раз то, что Ульн слышал прежде: разговоры с мертвыми, старые кладбища, наведение болезней и беспамятства, потрошение и создание слуг, а порой, как с тайными тропами, новое и хорошо бы не самой ей только что придуманное. Но и эту ложь Ульн бы ей сейчас простил. В ее словах оживали напевы монахов и косноязычие иноземцев, топот копытцев, шелест раздвоенного языка, клацанье заостренных клыков, рвущих плоть. Черные жрецы бывали бесами, бывали демонами, бывали людьми, бывали тварями неведомыми, бывали склизки, бывали текучи, способны наводнить чужое тело, бывали насекомыми, рептилиями, обретали бессмертие и теряли его, страшились крика петуха и сами издавали его при рождении. Лиор все рассказывала, смеялась, как сумасшедшая, горела, пересыпая звуки и вздохи, и Ульн горел вместе с ней, ослепленный и прозревший, пытающийся все запомнить и чувствующий внутри хрустальную пустоту. Губы ее раскраснелись, волосы освободились и улеглись гладким покровом, дыхание заходилось, и вместе с ним — сердце слушателя. — Ты забыла рассказать о битве, — сказал Ульн, только чтобы вынырнуть из густого потока ее рассказов, отплыть на безопасную отмель. — А! И это расскажу, — легко рассмеялась Лиор, вдругорядь обрывая ему сердце. Кто ж не слышал о битве воинства, собранного Святыми Кайром и Рейном, с мерзопакостными черными жрецами? Кто не знает, как загнали они их на моровники, да в великой доброте своей повелели не трогать сами кладбища, ибо захороненные там честные люди не повинны в преступлениях жрецов. Но и заходить на те моровники было воспрещено, и раз за разом епископ Первой Милости издавал буллы как о запрете осквернения могил на старых кладбищах, так и об усилении их охраны. Ульн, конечно, знал, как слаба та охрана, если даже ему, слабому и беспечному мальчишке, хватало сил снова и снова перебираться через стены на ночлег. Верил ли он тогда, что там обитали черные жрецы? Думал ли о колдунах и ведьмах, когда почувствовал сквозь сон мягкое прикосновение теплой руки? Лиор пристально смотрела на него, а Ульн даже не знал, когда она замолчала. — А что же говорят… на юге… о том, как выглядят эти черные жрецы? — торопливо спросил он. Лиор шмыгнула носом с оскорбленным видом. — Говорила ужо, но да ладно. Еще раз послушаешь. Значит так, немногие видали их близко, так, одни фигуры в черных балахонах, но, баят, раскаявшиеся его приспешники говорили, мол, лицо у черного жреца, как у мертвеца — все в струпьях, кожа гнилая, пасть смрадная. Но черной волшбой умеет он обращаться в кого хошь: хоть в мужчину приличного, ликом пригожего, от-как вы, господин, — Лиор наигранно хихикнула и продолжила: — а хоть и в девицу, али ребенка, али старика. Однако ж отличить эту мерзость от честного человека все же можно. В кого бы ни обратился черный жрец, всенепременно выдаст его чудовищную природу махонький черный хвостик, а иные сказывают — не хвостик, а копытца, а в Приозерье говорят — перепонки, токмо не уточняют, на руках или ногах… Ульн тяжело вздохнул. Вот у кого служба так служба: границу сторожить, или от врагов обороняться, или в королевском ведомстве штаны просиживать. Ему же сидеть ночью на берегу, в котором захоронены древние воины, слушать сказки и искать у всякого встречного хвост. В самый раз по нему.

***

Глядя на обветшавшее, пыльное и жалкое здание церкви, зажатой соседними крупными зданиями Главного Храма Первой Милости и ратуши, Оола презрительно хмыкнула. — Неудивительно, что с ними произошла Катастрофа. Колдун на мгновение оторвался от своего сверкающего талисмана. За все годы совместной службы они никогда не затрагивали этот вопрос. — И почему же? — поинтересовался он со скептичным видом человека, ожидающего неверный ответ. — Северные люди не способны на верность: они отказались от своих старых богов и понесли заслуженную кару. — А, — равнодушно кивнул колдун и вернулся к прерванному занятию. Солнце миновало полдень и заливалось на верхние хоры, где они стояли, плясало поднятыми в воздух пылинками. Колдун хмурился: время было на исходе, а он еще не установил Мертвый Глаз, который будет обозревать главную площадь Шурдстова. Он уже оживил несколько таких Глаз по городу, оставался самый сложный — и важный. Пусть и выбранное для него место было невзрачным, тем лучше. Соседний раскинувшийся на целый квартал храм, позволивший старому соседу одним углом выйти на главную площадь, охранялся едва не маленькой армией, все входы в ратушу были под присмотром разодетого отряда городской стражи, а эту трухлявую церковь оставили под защитой разве что их бога. Неудивительно, что она так жалка. Но это не значило, что Оола расслабится и забудет про свой долг. Колдун за работой отрешался от всего и не оглянулся бы, пока к его горлу не приставили бы нож. — Колдун, я буду двумя этажами ниже, — предупредила его Оола, отходя. Она уже обошла все помещения церкви и теперь, проводив колдуна наверх, собиралась спуститься в коридор, которым неминуемо прошел бы всякий, кто зашел в церковь через любой из двух ее входов. Оола была гарантом, что обратно он не выйдет. — Я сто раз говорил тебе, что я не колдун, — пробурчал в спину мужчина. Говорил он. Словами они горазды что угодно изобразить, но ее не обманешь. Оола видела, на что он способен, и гордилась, что Повелитель выбрал ее для его защиты. Они были напарниками уже много лет, но это задание было намного важнее всех прочих. Бой колоколов Главного Храма сотряс церковку, взметнул пыль со старых икон. Оола брезгливо посмотрела на изображенных мужчин и женщин, на поднос с отрезанной головой и отвернулась к узкой прорези окошка, похожей на бойницу. И этим бренчанием северяне пытаются достучаться до своего бога? Жалкий, слабый народ, недостойный внимания Повелителя. Она, слышавшая голоса истинных богов, их низкий, пробирающий до костей гул, проникающий в каждую мысль, будет хранить им верность всю жизнь. Повелитель никогда не просил иного. Колокола еще не смолкли, когда распахнулись ворота храма, и из них потянулась длинная процессия разряженных людей. Оола напряглась, вычисляя, что это может быть. Какой-то северный обряд? Чьи-то похороны? Люди смеялись, слуги бросали в воздух монетки и лепестки цветов. Из дверей показалась женщина в белом платье и мужчина, и тогда Оола поняла: это свадьба, богатая и со множеством гостей. Северные богачи глупы, раз берут в жены таких слабых маленьких женщин. Только сильная женщина подарит много сильных сыновей, сильная и чистая. Одной силы недостаточно, Оола точно это знала. Перед ее свадьбой в деревне снова вспомнили, что сказала повитуха Зула в день ее рождения: в новорожденной воплотилась Аэя — вторая жена короля Сейна Мудрого, родившая ему восьмерых сыновей. Мать робко улыбалась, уверяла, что не достойна такой чести, но все знали, как быстро они с мужем дали согласие сватам. Такую быстроту сочли бы смешной, не будь Тувель самым завидным женихом деревни. Как знать, не прислушался ли он тоже к слухам, раз отправил сватов в их неказистый домик. Ни чем иным семья не славилась, ни богатством, ни талантами, одним трудолюбием, не способным прокормить шестерых детей. Дети помогали родителям изо всех сил. Старший, Екет, был ловким и выносливым, он с малых лет ходил далеко в пустыню, к горам с темно-красными широкими полосами наискось, оставшимися от крови раненого великана. Там, среди Великановых гор, скрывались остатки Мертвого города, но брат никому не раскрыл этой тайны, только ей, старшей из сестер. Никто не верил, что Екет нашел Мертвый город, пока он не вернулся с железом и украшениями, которые неоткуда было больше взять. Будь у них деньги на верблюда, брат бы справился сам, чтобы приносить больше, но они были бедны, а оттого он брал с собой сестру. Так и повелось. Мать, прознав про ее странствие с братом, сперва плакала и била ее, а после, увидев добычу, повеселела и больше ни она, ни отец не препятствовали, когда старшие сын и дочь уходили то на охоту, то к затерянным в песках Мертвым городам, пропадая в пустыне на многие дни. Вдвоем с Екетом они скопили много денег, недоставало совсем чуть-чуть, чтобы купить верблюда, но тут стало не до него: у нее впервые пошла лунная кровь, а значит — пришла пора выходить замуж. Родители обещали старшую дочь в третьи жены Тувелю едва не со слезами радости, долго кланялись сватам, а как только уговорились обо всем — пришло время назначить время ритуала. Зула, дородная и гладкая, несмотря на свои годы, неторопливо раскинула кости с перьями, посовещалась со старшими женами Тувеля и сказала, что свадьбу можно играть на новолуние, а до того надобно очистить тело невесты по старому обычаю. Иначе — никакого выкупа, ни единого верблюда Тувель не даст, даже ишака паршивого. Мать охнула, отец угрюмо кивнул, только Екет закричал, что не нужно им никакого выкупа, он сам отдаст все скопленные деньги, он принесет еще больше золота из Мертвого города, только пусть ее не трогают. Зула с женщинами рассмеялись: да если бы ты, грязный паскудник, не таскал девчонку с собой по укромным местам, не ночевал с ней вдвоем под луной, то и не понадобился бы старый обряд. Погляди на прочих девиц в деревне — кто из них скачет горной козой по кручам, кто с братьями уединяется, кто скверну из старых могильников таскает? А не то ты желаешь господину Тувелю позора и бесчестья? Твоя сестра скоро поймет, что должна быть молчаливой и покорной, она принадлежит дому мужа и новой семье, а тебе пора тоже узнать свое место. Отец Екета выпорол, само собой, а когда тот сидел и вытирал слезы, сестра прокралась и тихо спросила: — Что такое старый обряд? Ты знаешь, я сильная, я справлюсь. Она и вправду была сильная: могла целый день идти по пустыне и не устать, могла карабкаться в горы, могла стрелять лучше мужчин и могла обогнать даже Екета, который теперь, съежившийся и заплаканный, уже не казался таким сильным, как обычно. — Это не про силу, Наола. Это когда женщине отрезают язык и там, внизу, и еще сшивают… Он смешался, отказываясь объяснять, а сестра с недоумением смотрела на свои ноги, спрятанные под юбкой. Зачем их отрезать? — Я не видела женщин с отрезанными ногами у нас в деревне. Екет невесело рассмеялся. — Эти увечья незаметны глазу. Нашим бабкам обряд еще проводили, а потом старейшины решили, что слишком опасен. Ты можешь просто не пережить его. У Екета веселые глаза и подвижное красивое лицо, но сейчас он перестал быть весельчаком. — Этой ночью, когда на небе появится Лисица, выходи. Мы перейдем с тобой Великановы горы, как собирались, и дойдем до города. — Мертвого? Там же нельзя жить. — Нет. До нового, Тувель еще частенько грабит караваны оттуда. Думаешь, откуда у него столько денег? — Как это — новый город? — Увидишь. Ты только выходи. Наверху негромко вскрикнул колдун, и Оола бесшумно побежала к нему. — Ток? — спросила она. Это слово в их языке появилось одним из последних, когда Джебран объяснял, что она должна делать при его особых, колдовских ранениях. Колдун его придумал похожим на волну или поток, но про себя этот жест Оола называла червяком. Придумал тоже: будто кто-то бежит в этих тонких черных нитях, которые он прячет обратно под половицы. — Нет. Все в порядке, просто занозу под ноготь поймал, — объяснил Джебран и совершенно по-детски засунул пораненный палец в рот. Оола недовольно покачала головой. Вообще-то у нее с собой есть аптечка. Это на ней все как на собаке заживает, а Джебран намного слабее. Лейла учила, что всякую рану стоит вовремя обработать. Считается ли заноза раной? — Скоро закончу, — пообещал колдун. — Там спокойно все? Оола кивнула. Свадебная процессия из храма уже рассеялась, утекла в отходящие с площади улочки. Даже свадьбы северяне не умеют играть. В день ее свадьбы был дождь. Небо над пустыней заволокло рыжими от поднятого песка облаками, но все радовались: это была хорошая примета, что брак будет счастливым и многочадным, а она, в отличие от двух старших жен Тувеля, подарит ему сыновей. Невеста не видела приготовлений к свадьбе, да и бури не видела, только знала о ней из шума, доносящегося сверху. В этот день к ней в подвал спускались чаще обычного: не раз в день, чтобы принести воды, а попеременно то мать, то Зула. Обе ужасно ругались и спорили над ней, будто знали, что она никому не перескажет их слова. — Это ты все виновата! — кричала мать, пользуясь тем, что дверь погреба крепка, и сверху никто не услышит. — Что, получила деньги от тувелевых прошмандовок, решила сгубить мою дочь?! — Я-я сгубила? — таращила глаза Зула. — Своего сынка спроси, и мужа, и всех мужчин, что были с ней. Ты думаешь, я неверно обряд провела? Думаешь, крови пожалела? Или камни не благословлены богами? Не-е-ет, я все сделала как надо, а что она в лихорадке шестой день трясется, так то дух похоти никак не выходит, не дает завершится обряду. Ее кровь грязна от того кровосмешенья, что она творила с братом, от блудливых мыслей, что и сейчас в ее голове, правда ведь, дрянь ты мелкая?! Обе женщины смотрели на нее, трясущуюся в ознобе в сухом пыльном подвале. Это наверху в доме Зулы все устлано коврами, а подвал маленький и прохладный, со стенами, обмазанными глиной. Мутными глазами невеста смотрела сквозь них и по привычке пыталась что-то сказать. Ей казалось, что с того вечера, когда Екет обещал ей сбежать вместе, прошла целая вечность. За эту вечность на ее глазах избили до полусмерти брата, выбив ему половину зубов и переломав ноги, а ее связанную принесли к Зуле, которая в окружении других женщин, вооружившись накаленным на священном огне ножом, готовилась творить обряд. В соседнем треножнике курился какой-то дым, делавший голову легкой и бездумной, а слезы возвращавший обратно богам. Они ведь почти покинули деревню, почти ушли… Она подстрелила из лука двоих слуг Тувеля, но отыгрались они вовсе не на ней. Зула, взмокшая, резко пахнущая потом, танцевала с ножом, кланялась богам, а женщины жадно смотрели на Наолу, обнаженную и распластанную на камне, и на губах их жила безмолвная молитва за то, что их родители не были так жадны до денег. Первым отрезали язык, и она молилась, чтобы эти женщины не увидели ее слез. Брату было хуже, брату сейчас хуже, его не выпустят из тюрьмы до свадьбы, а если она не переживет обряд — то никогда. Его заморят голодом и жаждой, он истечет кровью и больше никогда не попадет ни в старые города, ни в новый. Молитвы не помогли: когда Зула развела ей ноги и снова накалила нож, Наола закричала — и впервые услышала свой безъязыкий, животный крик, которого испугалась сама, задергалась так, что развязалась веревка на руках, но сбежать не успела. Кто-то зашел сзади и с размаху опустил на голову кувшин, отправив ее в забытье под стук осколков. После обряда ей сказали, что сжалилась над ней — мама. — Я отдам тебе все золото, что они принесли из Мертвого города, — плакала мама, стоя на коленях перед Зулой, — только не говори Тувелю… — Отдать ему бракованный товар? — Зула отставила колено, презрительно отодвигая просительницу подальше, но руки ее уже тянулись к золотым браслетам. — Ты осмотрела ее до обряда, она чиста! — Злые духи способны и не на такие чудеса, как запечатать распечатанное. Да и все равно. Посмотри на нее: она не переживет свадьбу. — Она выдержит, я уговорю ее, она выстоит церемонию, а потом возляжет с ним в брачную ночь… — Да она вся в гное внизу, не видишь, что ли? Зула бесцеремонно задрала подол пропитавшегося кровью платья, и девушку сильнее затрясло от холода. — Я обмою! — шептала мать. — Все пройдет достойно, свадьба пройдет… Она скажет, что стесняется, не станет раздеваться полностью. — Скажет? — Зула рассмеялась, как от хорошей шутки. Если она доживет до брачной ночи, матери с отцом выплатят выкуп. Сгорая, Наола отчетливо понимала: лучше ей было сгинуть в песках, остаться в Мертвом городе, раньше уйти с Екетом в новый город, раз тот хотел. Дух похоти, да и ни один другой дух не причинял ей столько боли. А ведь поговаривали, что в Мертвых городах они роятся тысячами. Наверху уже доставали барабаны — было слышно, как их выволакивают из дома жреца, значит, дождь завершился, и скоро за ней придут. Если только мать не сжалится и не позволит ей дожить остаток дней дома, в своем уголке рядом с братьями и сестрой. Екета тоже пусть вернут домой, всех нужно вернуть домой, а ее — вынести, когда она безмолвно — теперь уже навсегда — уснет и вернется к богам. — Умоляю! Забирай их, забирай все! — мать стряхивала с себя на пол украшения, которые они с Екетом несли ей через горы и пустыню. — У меня осталось еще четверо детей, их нужно прокормить! Если станет известно, что Наола… Если кто-то… Они ведь не виноваты! «Четверо», — Наолу выгибало от понимания, что это значит. Четверо, уже не шестеро, как было луну назад. Не пятеро. Значит, Екет отправился к богам раньше нее. — Ну, вставай, что ли. Помоги своей семье, неблагодарная ты дрянь! Оплеуха на мгновение разогнала красный туман в голове, и Наола захрипела. — Давай так: если она выйдет из подвала сама, значит, переживет свадьбу, если нет — я не берусь тебе помогать. Наверху, у меня в доме, приведем ее в порядок, станет хоть на женщину похожа. Зула по-своему честная, она не стала поднимать с пола золото. — И сама выйдешь со мной, а то с тебя станется на себе эту дылду выволочь! И что Тувель в ней нашел, старый развратник? Тощая, длинная… — Доченька, ты слышала? — дрожащая заискивающая мама еще неприятнее, чем бьющая кувшином. За разбитый кувшин Зула тоже заставила ее заплатить. — Сегодня твой счастливый день, ты станешь женщиной… У тебя такой хороший муж! Богатый, сильный. Будет большой дом, целые стада верблюдов и овец! Наола отвернулась к стене, не желая слушать. Хотелось кричать, но она уже знала, что ее крик теперь звучит не страшно, а смешно. — Ну, знаешь ли! — возмутилась мать. — Посмотрите на нее! Верно говорят, я вырастила двух неблагодарных дряней! Возомнили себя лучше родителей. Даже если бы могла ответить, Наола бы не стала. В последующие годы она поймет, как много слов лучше оставлять без ответа. — Ну, хорошо, тварь ты похотливая. Я не спрашивала Екета, с кем ты ложилась в Мертвом городе, все равно, сколько духов побывало в тебе. Красный туман снова наползал из углов подвала, и лицо матери, и сухие пучки трав на стенах размывались. Наола из любопытства посмотрела на свои руки с обломанными ногтями — те тоже были прозрачны и костлявы. Хотелось пить, и больше ничего, только воды… — Хочешь пить, доченька? — голос матери дрожал. — Смотри, вот чаша, я принесла с собой. Наола кивнула, протянула руку. Чаша медленно двинулась к ней и вдруг замерла на полпути, пара капель выплеснулась на пол. — Я поставлю там, снаружи. Выйдешь из подвала — и вся вода твоя. Я еще кувшин тебе принесу. Снаружи. Смех матери, счастливый, легкий, какой-то молодой, выбежал вместе с ней из подвала, и наступила тишина. Наола смотрела на капли воды, выпуклые и блестящие на полу. Дрожащие руки не желали держать ее, и девушка подползла к воде всем телом, как песчаная змея, губами собрала с пыльного пола. Мало, слишком мало. Обрубок языка, горячий, распухший, обжигал сухой рот, от паха кипяточно-красная боль дошла уже до живота и выше, под самое горло. Ей просто нужно немного воды, и все станет хорошо. Ей просто нужно было бежать быстрее, когда услышала погоню. Ей просто не надо было возвращаться домой. Ей не надо было рождаться. В Мертвом городе в горах она видела скелеты людей, видела их дома — высокие, красивые, видела многое странное. Прямо посреди города, в каемках разрушенных домов, были глубокие пресные озера, ясно-голубые, чистые. Они с Екетом понаблюдали, что на водопой приходят животные, и сами осмелились зайти в воду, вкуснейшую в жизни Наолы. В деревенском колодце вода не такая, в ней много песка, и она пахнет, этот песок и сейчас у нее во рту, вот почему так больно. — До заката нужно добраться до гор, тут выползет к вечеру много змей. Екет улыбается, но она чувствует его беспокойство. Раз надо, она пойдет быстрее, она ведь сильная. — Ты сильная, — подтверждает брат. — Идем. Эти увечья незаметны глазу, поэтому мы перейдем с тобой Великановы горы, как собирались, и дойдем до города. Дойдут, конечно. Они всегда добирались куда хотели. Точнее, хотел Екет, а она шла за ним, вот как сейчас, и солнце весело палило, а песок заглушал шум шагов. Просто она сейчас устала, но все равно пойдет, у Екета что-то с лицом, и ноги тоже вывернуты… Ничего, она поползет вместе с ним, становится шумно — неужели змеи? Нет, это наверху кричат птицы, змеи выходят в темноте, а они уже будут в безопасности. Если она переживет обряд, услышит голоса богов и возляжет в брачную ночь. Екет, что это значит? Осталось четверо, им нужно наше золото, не беги, пожалуйста, я не успеваю. — Кажется, я умираю. — Нет. Ты не умираешь. Это просто змеиный укус. Меня трижды три раза кусали, и ничего, видишь? Видит. Брат сидит рядом и беззубо улыбается окровавленным ртом. — Если я не выйду, я умру, да? Его рука холодная, слишком холодная даже для подвала. — Не выходи пока. Слышишь? Они умирают. Кто они, Екет? Их четверо. Почему наверху кричат? Что там происходит? Там бегают верблюды, там говорят на неизвестном языке, и что-то грохочет. Брат смотрит наверх, будто может видеть сквозь потолок. Наола тоже смотрит, но слишком темно, чтобы что-то увидеть. Екет куда-то ушел, а на полу под животом обнаруживаются золотые материны браслеты. На мгновение мелькает мысль надеть их, но Наола никогда не понимала, что находит мать и другие женщины в этой желтизне и цветных камушках. Вода намного ценнее. Когда она доползает до лестницы, наверху почти тихо, только кто-то переговаривается на неизвестном языке. Дверь подвала тяжелая, рука трясется, и приоткрытая дверь то и дело падает обратно со стуком. Еще одна попытка — и она упадет с лестницы обратно на пол. Но кто-то открывает дверь снаружи, удивленно охает и выволакивает ее наружу. Наола так устала, что даже не нашла сил крикнуть от боли. Дом Зулы горел, и соседний, и вся улица, или это тоже ей помрежилось? Из красного тумана выплыли чьи-то ноги, белая ткань, Наола опрокинулась на спину и увидела его — Повелителя. Она была глупа и только расстроилась, что нигде не увидела чашу с водой. А потом потеряла сознание. Тогда она не знала, что Повелитель никогда не пожалеет воды. И на Лейлу, улыбавшуюся ей рядом с хмурым лекарем, смотрела недоверчиво. Лейла тоже была лекарем, пусть это и казалось странным: женщина — и лекарь. Несколько дней назад ее здесь, в этом большом белом доме, потрошили, заставив спать, перешили заново, а потом было много боли, но уже никакого жара. Наола много спала, пила, снова спала, а проснувшись, увидела рядом с собой Лейлу. — Как тебя зовут? — ласково спросила она, с трудом выговаривая слова языка Наолы. И как ей было сказать? — Ооа, — выдавила она. — Олона? Нет? Оора? Наола устало прикрыла глаза. Какая уже разница, как ее звали. — Оола? Так? — резкий мужской голос заставил ее снова открыть глаза. Наола охотилась с братом в пустыне и искала Мертвый город. Наола предала семью, приняв духа похоти, и умерла от лихорадки и жажды в подвале. Наола никак не могла оказаться одна в большом новом городе, хозяина которого здесь называют шассар. Значит, Наола умерла. Повелитель ждал ответ. И она кивнула. Колдун спустился, держа в руке плоскую черную доску. За его спиной в завязанной сумке перекатывались инструменты. — Смотри, получилось, — протянул он ей доску. Оола послушно взяла: годы службы приучили ее к доверию напарнику. На доске была видна главная площадь Шурдстова с пересекающими ее крошечными человечками и одной черной собакой. Оола выглянула в окно — собака только что добежала до улочки и яростно чесалась боком об ограду храма, пока на нее не шикнул какой-то прохожий. Двадцать лет назад Оола бы взмолилась богам, чтобы развеяли чужое колдовство. Но теперь только одобрительно кивнула — все-таки Джебран отличный колдун — и открыла еще одну вкладку. Теперь с доски смотрела молодая девушка, застигнутая в момент, когда она рассеянно взглянула прямо в Мертвый Глаз. Темные волосы чуть ниже плеч, темные глаза, крупные губы с опущенными вниз уголками. Это то изображение, которое дал им Повелитель. Со дня, когда они появились на земле северян, они уже получили несколько новых ее изображений: вот из Нопара — здесь видно, что волосы их цели стали длиннее. Вот из Герии — она со спутниками прошла через главные ворота города вчера вечером. Теперь в Юнделе, как и в Шурдстове, число Мертвых Глаз просто не позволит им пройти незамеченными. Оола подняла глаза на Джебрана. Колдун тоже не знал, для чего шассару эта девушка. Ооле казалось, что в приказе было что-то личное, и потому она не хотела знать больше: у ее Повелителя не могло быть слабостей. А если они были, она сделает все, чтобы никто посторонний о них не узнал.