Глава 10. Истории прошлого и будущего

Говорили, что это было страшно, страшнее прилетов, взрывов, землетрясений. Страшнее наводнений и даже повальной ретроградной амнезии, которую вскоре признали симптомом нового вируса. То, что пришло следом, было необъяснимо, близко и потому жутко. После дождей той весной из природы исчез красный цвет. Иззелена белые маки, белые розы, белые гвоздики распускались вместо прошлого алого, бордового, малинового, карминного, винного, кораллового. Так бывает, когда тебя лишают того, что ты никогда не считал своим, потому что это было естественным и не нуждалось в межах и клеймах. Это было твое, было общее, а теперь стерто, вымарано из жизни и больше не вернется. Или вернется, но спустя десятилетия, к твоим детям, внукам и правнукам. Первая красная роза в жизни Лиор стала для нее тем откровением, после которого все переменилось. Мир действительно раньше был другим. Мир был ярче, умнее, прекраснее. Со скрипом ограды моровника он утратил хрупкость бумажных страниц и скудость выцветших чернил, вырос перед ней во всей своей жестокой красоте. Три дня назад, в замке, глядя на кровь под своими ногами, Лиор подумала, что, должно быть, те, кто придумали этот яд, просто устали от красного. Мир был полон историй, которые никто не хотел слушать. Взять хотя бы встреченного ими неподалеку от столицы беспамятного. Такие больные часто по наитию, памяти мускульной, костяной, эфирной, непризнанной ни единой наукой, возвращаются в родные края, но почти никогда не добираются до своего дома. Слишком сильно в их недавних соседях, друзьях, родственниках искушение похоронить заживо, замуровать в земле болезнь, чтобы больше никого из деревни не забрала. Вот такие истории нужно рассказывать, но некому просить ее об этом, некому выслушать. Больше некому. Остается болтать какие-то глупости, петь что попросят, голосить что придется, кому придется, и успокаивать себя: им тоже было непросто. Они тоже были одиноки. Что ж, о любви Лиор тоже знает немало историй. Их на самом деле много, но лучшие истории любви остаются тайной, потому что своей любовью не хвастают, а чужую не замечают. Она могла поведать о юноше, чужом в песчаном замке, мечтающем о запертой в ледяном плену девушке. О целом городе, вставшем на колени в знак траура, и единственном, кто по-настоящему знал покойную, оставшемся стоять с запрокинутым к небесам лицом. О служанке, верной своей госпоже так сильно, что так и не ушла к любимому. О той, что пожертвовала собой ради не жизни, но свободы любимого. О девушке, полюбившей прекрасного и жестокого бога. Лиор не расскажет эти тайны из уважения к чужой памяти и воле, из страха, что с каждым произнесенным вслух словом истории потеряют свои краски и теплое дыхание. Лучше говорить о других, о другом. И необязательно — о любви. — Одна актриса была очень красива на сцене и неуверенна в себе в жизни. Сразу после спектакля она немедленно смывала грим, снимала парик и становилась самой обычной девушкой. Она шла в город и там, среди праздничных толп, мечтала, чтобы кто-то узнал в ней принцессу и сказал: смотрите, это она! Но никто не узнавал. Шли годы, грима становилось все больше, а прогулки все короче. И однажды в городе она встретила Очень Скучного Мужчину. Она никогда не говорила ему о своем ремесле, а он и не спрашивал. Очень Скучный Мужчина водил ее гулять по самым обычным местам, и однажды, когда он пригласил ее на очередную скучную прогулку, она сказала, что не может пойти, ведь будет спектакль. Мужчина скуксился и сказал, что терпеть не может спектакли и разряженных людишек, которые корячатся на сцене. В жизни — добавил он — они наверняка вульгарные и некрасивые люди. Актриса не обиделась: она многое слышала о своем ремесле. Она только сказала: вам виднее, ведь с одним из этих людей вы проводите уже который вечер. И ушла. После спектакля Очень Скучный Мужчина подошел к ней с цветами и сказал: я не люблю актеров, но мне нравишься ты. Сегодня я впервые за много лет побывал на спектакле — твоем — и понял, что мое отношение к нему не изменилось. По-прежнему на сцене все искусственное и некрасивое. Я сначала был в недоумении, что же мне делать, а потом понял, что, если ты выйдешь за меня и бросишь свое ремесло — противоречие исчезнет. И тогда актриса поняла: она не хотела, чтобы в ней узнали ее роль. Она хотела, чтобы разглядели наконец ее саму и признали, что она-то лучше, чем самая звездная ее роль. На кухоньке повисла тишина. Кора смотрела на Лиор, едва не открыв рот. — И она вышла за него? — с надеждой спросила она. Лиор чуть не расхохоталась, так забавно было видеть в глазах Коры свои старые мечты. — Зачем? — спросила она. — Что ж теперь, выходить за каждого, кто раскроет тебе глаза? Нет, ей не нужен был этот мужчина. Да и вообще, когда ее позвал замуж этот скучнейший тип, она подумала: и этого я столько лет хотела? Руфь звонко рассмеялась над недоумением Коры и захлопала в ладоши. Так же когда-то делала Зельда: умела забывать обо всем и отдаваться веселью так, будто оно никогда не кончится. На улице, когда Руфь выглянула из кареты, в темноте она была так похожа на свою мертвую подругу, что Лиор чуть не расплакалась от счастья. Чуть не поверила, что два года назад произошла какая-то ошибка, недопонимание, Зельда не могла умереть так просто и глупо, не могла сама решиться попрощаться с жизнью. Давно стоило понять, что не бывает чудес. И встреча с Руфью — всего лишь подведение итогов, раздача старых долгов в последнем путешествии. — Но почему?! — не сдавалась Кора. — Ведь она могла бросить свое занят… Девушка оборвала себя на полуслове, должно быть, сообразила, при ком говорит. — А если ей нравится ее занятие, тогда что? — лениво поинтересовалась Лиор. Остатки вина она перелила в свой бокал, а бутылку убрала под стол, к ее предшественнице. Руфь, уже порядком набравшаяся, прыснула. — Мне всегда казалось, что это история о тебе. Еще когда ты впервые ее рассказала. Девочка, не повторяй за Ранни, она обладает ненужным даром смотреть на мужчин так, что у них падает… малейшее желание иметь с ней дело. — Если малейшее, то и ничего страшного, — хмыкнула Лиор. Она никак не могла выбрать момент и сказать Руфь, что у нее теперь новое имя, все ждала, когда это сделает Кора своим наивным голоском. Руфь была неправа: эта история была не о ней. И даже не о Дженни, которая была явным прототипом актрисы-принцессы. Девять лет назад Ранни-Лиор проливала из-за нее слезы, а после вспомнила всерьез только раз, когда Ристан мечтательно сказал: «Вот бы люди научились летать». Пришлось ответить, что они уже умели когда-то. И стали закрывать иллюминаторы, чтобы солнце не светило в глаза и не пугала высота. Тогда-то она и вспомнила красивую и невероятно раздражительную Дженни, игравшую всех влюбленных дурочек, принцесс и пастушек и спавшую всегда в фургоне, не снаружи. «Чтоб тебе провалиться, Дирк, опять все расхлебянил. Закрой штору к йировой матери», — визгливо орала она, когда кто-то заходил в фургон ранним утром и свет будил ее. Лиор, тогда еще совсем юная, неопытная, жадная до впечатлений, и городов, и звездных ночей, и цикад, та Лиор недоуменно смотрела на некрасиво сморщившееся личико актриски и неловко выходила из фургона. А теперь и сама была не против закрытых штор. — Расскажи еще! — потребовала Руфь, набирая пригоршню семечек. Глаза ее сияли от удовольствия. На язык так и просилось: «Продажные девы печали не знают о гибели древней страны». Ульн бы немедленно спросил: «Откуда это?» От мысли о спутнике Лиор поморщилась и, чтобы перебить воспоминание, спросила: — Счастливую? Кора робко улыбнулась и кивнула. Как же Лиор хотела снова оказаться в возрасте Коры, когда все истории непременно были с хорошим концом, и в первую очередь — собственная. А потом моргнула — и конца не оказалось, только длинная, многоступенчатая лестница, уходящая во тьму, как тайный проход в замке, спускавшийся в старый подземный гараж, ставший свалкой. Интересно, понимал ли кто-нибудь из входящих в него, что это остовы машин? Поняла ли Кора, или Тиналь… Впервые ей самой было безразлично, старые тайны утратили свою власть, вместо жреца прошлого она стала его сторожем, загулявшим в праздник и пропившим все деньги в кабаке. Память с тоской пересчитывала многоступенчатую вину: что не умерла и что пыталась, что не догнала на крышах и что чуть не убила Тиналя, что руки и колени до сих пор саднили от царапин, ныли вспухшими синяками. Все это была блажь, краткое забытье, неизбежное, когда череда потерь превратилась в череду ожидающих с другой стороны. Слишком много блажи за три дня, много хаоса и суеты даже для нее. Лестница никак не заканчивалась: ступенька — она при свете дня рассказывает о розах, ступенька — она не дала умереть королевской гончей, ступенька — жалеет об этом и стыдится своей жалости, ступенька — вино пьется, как вода, упоительно красная и сладкая, ступенька — вот бы здесь и остановиться, сойти с ума и никуда больше не идти. Вместо этого Лиор говорит: — Тебе понравится, там как раз выпускница монастырской школы. — Как Зельда, — эхом отозвалась Руфь. — Что?! — пьяная Кора определенно была разговорчивее и живее трезвой. — Зельда была… — мертвым голосом начала объяснять Руфь. Кому она говорила это? Зачем? — Зельда тоже была выпускницей монастырской школы, потом вышла замуж, а через год муж проигрался и продал ее. Ты знала? — спросила она Лиор. Лиор кивнула и снова подняла бокал. Ладонь жгли царапины, особенно одна ровно посередине, глубокая, по ощущениям пронизавшая руку насквозь. Стигматов только не хватало. Руфь в отблесках свечи была призраком Зельды, будто Лиор не доставало его за прошедшие месяцы. Обе знали, что однажды история Зельды станет одной из ее историй, когда боль утихнет, пойдет вместе с ней по дорогам, вплетется в струны гитары и шум ветра. А пока можно было глотнуть вина и разбередить другую свою рану. — Недалеко отсюда стоял небольшой монастырь Пятой Милости с настоятельницей такой строгой, что охранялся он пуще сокровищницы дракона, да такого подозрительного, что и сам себе не доверял. Насельниц было немного, и среди тех несколько учениц, познающих мудрость Слова Божия. Жили они тихо, замкнуто, много трудились, но, как и в любом женском монастыре, случалась нужда и в таких работах, которые сами женщины не могли осилить, и в их числе — кузнечные. У монастыря была небольшая конюшня, и настоятельнице одним летним днем не оставалось ничего иного, как пустить мужчину, кузнеца, подковать пару лошадей. Будь неподалеку Третья Милость, она, может статься, и обратилась бы к братии напрямую, но вокруг были одни деревни, заявку на работы пришлось бы пускать через Первую Милость, и прислали бы кузнеца в лучшем случае через пару месяцев. Нечего делать, пришлось поискать по окресту. Но и здесь настоятельница была верна себе: так случилось, что кузнец из ближайшей деревни занемог, и пригласили не познавшего искусы мирской жизни мужчину, а его сынишку. Тот уже славился в деревне сноровкой и силой, свахи вокруг кузнецова дома круги наворачивали, а он знай работай, отцу помогай. В награду за его усердие Господь послал ему мечту. Или Йир с пути сбил. С мечтами никогда нельзя быть уверенным. — Ученицы стайкой шли на обедню, и довелось кузнецову сыну увидеть их. Особенно одну, старшую, тринадцати лет от роду, тонкую, высокую, неземную. Он таких и не видал в своей деревне, да и в городе, куда на ярмарку с отцом ездил, не приводилось. Не было в них столько изящества, деревенские все как одна: вот только бегает ребенком, моргнешь — а она уже дебелая баба. Ни на кого не смотрел он так прежде, а как встретил ее — так тем более на других не глядел. Годы шли, он не забывал. И, когда девушка покинула монастырь, посватался первый раз… — А где в этой истории ты? — требовательно, с детской непосредственностью перебила Кора. — Этой девушкой была ты? — Нет, — отмахнулась Лиор и продолжила. — Так вот, сватался кузнец трижды. Первый раз… — Тогда где здесь ты? В этих историях? — настойчиво продолжала Кора, мигая осоловевшими глазами. Не стоило наливать ей вина. — Где в это время была ты? У Лиор на секунду закружилась голова, не от вина — от стремительного падения в собственное прошлое. И правда, где она была? Стирала костюмы, готовила, зашивала прорехи, мастерила кривые декорации, стояла рядом с мишенью, без памяти влюбилась в местного принца. — Принца?! — удивленно рассмеялась Руфь, и тогда Лиор поняла, что сказала правду вслух. Очередная глупость в этих спутанных и бессмысленных днях. — М-мишенью? — робко спросила Кора. Крем действительно помогал: кожа девушки стала светлее, но красные пятна на щеках пропадут не раньше, чем Кора протрезвеет. Лиор пристально вглядывалась в наивное личико, блестящие глаза. Руфь была неправа: музыкантка невзлюбила Кору не за наивность или застенчивость, а за упорное нежелание меняться. Как будто жизни есть какое-то дело до наших представлений о ней. — Ага, принца, — Лиор сдалась. Возможно, истории скажут Коре больше, чем любые поучения или даже смех. — Он был смазлив и совершенно ко мне равнодушен, ну просто невозможно устоять. — Ты же не имеешь в виду, что он правда был королевской крови… Королевская кровь ничем не отличается от обычной, так же марает руки и пропитывает одежду. Но это Лиор узнала намного позже, когда ушла из театра. — Да конечно нет, Руфь! — легко отмахнулась она. — Просто играл всегда принцев, или рыцарей, или благородных пастухов, или каких-нибудь героев. Широкоплечий, высокий, с чистым лицом. У него была самая заразительная улыбка, что я видела до тех пор, и очаровательная ямочка на одной щеке. Мне он, конечно, был не парой. Через пару месяцев после того, как я ушла с этими гистрионами, у меня нашли вшей. Попросить кого-нибудь из труппы купить мне средство и вычесать волосы храбрости не хватило, поэтому просто остригли, а потом я еще с полгода неровно отрастала. Марек единственный тогда сказал своим шелестящим равнодушным голосом, которого она боялась до дрожи, что так даже лучше. Будет на выступления надевать парик, а ему не нужно будет беспокоиться, что отрежет ее собственные волосы. — Ох, и красоткой я была! На лице от плохой еды прыщи, волосы пучками, сама вечно с недосыпом… Но он однажды улыбнулся мне, и этого хватило. Впервые после Александра кто-то тронул ее сердце, Лиор было стыдно за такую ветреность и сладко, легко внутри, будто она наконец задышала полной грудью. Кора слушала ее со вниманием, которого это бестолковое воспоминание не заслуживало, и Лиор вспомнила, как девчонка говорила на крыше, что любила кого-то. Вряд ли у нее был хороший вкус, чтобы выбрать кого-то достойного. — Он постоянно был окружен толпой, после каждого выступления вокруг него толклись какие-то девушки, а я всего лишь была прачкой, и уборщицей, и поварихой временами. Говорить, что у нее была и другая работа в труппе, не хотелось. Если Руфь и догадывалась, что кормить всего лишь уборщицу в таком месте не стали бы, сейчас уличать ее она не станет. — Но он выбрал тебя, — лукаво сказала Руфь. Лиор криво улыбнулась. Если бы все было так просто. — Однажды выступление не удалось. Его и Дженни освистали, из замка мы спешно снялись, денег не заработали, да и купить что-нибудь из еды до ближайшего города не удалось. Он был грустен и, когда мы остановились в лесу, пошел в чащу. Я, разумеется, пошла за ним. Не знаю, чего я хотела: утешить его, или похвалить — естественно, все его выступления казались мне актерскими шедеврами — а, может, и признаться. Мне казалось, что его порадует, что кто-то так долго и сильно любит его… Кора смотрела на нее широкими глазами, полными ужаса, будто ждала, что Дирк обернется душегубом. — Ну и я нашла его. Говорить о себе оказалось не так удобно, как Лиор думала. Может, с непривычки к откровенности, а, может оттого, что воспоминания никак не могли вместиться в слова. В них не втеснялись начавшийся дождь, влажный сумрак леса, папоротники под ногами и шорохи в подлеске. Не помещалась распиравшая ее обида за Дирка, непреходящее удивление его талантами, не втискивались просьбы к Мареку закончить их представление раньше, чтобы она успела на выступление актеров. Лиор не находила слов, чтобы сказать, как теплело у нее в животе, когда она замечала его взгляд из толпы на нее, стоящую у мишени, видела испуг на его лице. Ни один из ножей Марека не делал ей больнее, чем Дирк, уходящий в город с какой-нибудь новой поклонницей. Руфь понимающе кивнула, но Кора требовала конкретики. — И что потом? Он сидел у реки, невыразимо грустный и одинокий — наконец одинокий, как и она — смотрел на воду невозможно синими глазами, а прохладный ветер трепал светлые волосы. Лиор несколько раз приводилось их стричь, намного ровнее, чем она стригла собственные, и ее руки помнили их мягкость и шелковистость. «Ранни?» — потерянно спросил он, когда увидел ее. Лиор кинула на Кору насмешливый взгляд. Внутри снова плескалось веселье, разбавленное вином, и неуемная жажда движения. Невозможно было просто сидеть, говоря о таком. Вскочив с табурета, она переставила лампу на край стола, а сама вышла на маленький пятачок свободного пространства. В традициях странствующих актеров играла она грубо, экзальтированно: с заламываниями рук, закатыванием глаз, только голос приглушала, потому что обе ее зрительницы сидели совсем близко. Она прижимала к груди руки и срывающимся голосом, неосознанно пародируя Кору, признавалась в любви, а потом делала шаг в сторону и за принца сурово говорила, что тоже неравнодушна к ней, но дорога — неподходящее место для любви. И вообще она должна знать правду о нем: он из баронетов, но был изгнан из дома злым отчимом и лишен наследства, а потому не может ей дать ничего, кроме своей любви, но он хочет, чтобы она была счастлива, и потому не желает связывать ее. Она достойна большего, чем бродяга… Лиор надеялась, что через ее фиглярство не просочилось старое удивление и сочувствие: она ни на мгновение не усомнилась в правдивости его истории и полюбила Дирка еще сильнее за сходство их путей, за неотвратимость их будущего и даже подумала, что, может быть, в этом состояла их судьба — встретиться не в привычном им обществе, а тут, в лесу. В конце сцены они сливались в поцелуе, и тут уже играть за двоих было невозможно, а потому Лиор снова села и нахально зачерпнула горсть семечек. — Ну, в общем, там мы на какое-то время и остались, в лесу. А потом вернулись к фургону. Лиор тянуло улыбаться: то, что произошло потом, через пару дней, с прошествием лет и правда казалось смешным. А тот вечер в лесу она вспоминала с благодарностью. Под шум реки в медленно густеющих сумерках Дирк неспешно овладел ею, и Лиор не помнила ни врезавшиеся в спину камни, ни комаров, хотя ноги потом были все в красных укусах. Дирк не был склонен к грубости, и пусть особой нежностью тоже не отличался, все искупала ее влюбленность, раскрашивавшая мир. То, что между ними произошло, не казалось грязным или греховным, а Дирк тогда казался таким близким и родным, каким не скоро станет в действительности. Лиор не сдержалась и хрюкнула от смеха. Со слушательниц мигом спало очарование рассказом. — И чего в этом всем смешного? — нахмурилась Руфь. Кора смотрела на Лиор недоверчиво, будто подозревала во лжи, глаза ее тревожно блестели в тени лампы. — Ну… с неделю я была как в тумане. Все пыталась поймать его взгляд, мне казалось, что теперь мы должны быть вместе. А то, что он вел себя на людях как обычно, казалось мне подтверждением того, что он дорожит моей репутацией. Один-два раза они уединялись, когда удавалось остаться одним, иногда просто целовались, иногда заходили дальше. Лиор помнила очертания его крепких мышц груди, рельефных рук так отчетливо, что могла их вылепить, помнила глаза и волосы, а вот черты лица забылись. — Даже говорить неловко, — Лиор закусила губу. — После того неудачного выступления стали думать о том, чтобы поменять репертуар, и тут Дженни вспомнила старый спектакль, который они играли года три назад, еще до меня. Про юного баронета, который был изгнан из дома злобным отчимом и лишен наследства. По сценарию он встретил свою любовь и отказался от нее, потому не может ей дать ничего, кроме своей любви, и она достойна большего, чем бродяга, и все в таком духе. Руфь шумно выдохнула. — Вот тварь! — возмущенно припечатала она, и Кора не стала возмущаться этой характеристике. Лиор хорошо помнила тот момент, когда слушала сценарий и осознавала, что в лесу у реки Дирк просто зачитал ей свою реплику. Позже она могла бы сказать, что это было похоже на отрезвление после долгой душевной пьянки, когда вокруг начинаешь различать не веселые улыбки, а кислые небритые рожи и разбросанные объедки с пустыми бутылками. Тогда ей, тоже напитанной театральными смыслами и реакциями, казалось, что ее сердце разбито. — В следующий раз, когда он пришел ко мне, обнял, я просто ответила ему женской репликой оттуда же. И Дирк все понял. Я надеялась, что он все объяснит, хотя бы извинится, но вместо этого он обиделся, ушел и больше не обращался ко мне ни с чем большим, чем что-то убрать, помыть или постирать. На кухне повисла тишина, и Лиор догадалась, что девушки ждали более светлой развязки. Нечего было просить, в истории про кузнеца был задуман вполне хороший финал. — Та актриса, которая встретила Очень Скучного Мужчину, Дженни, всегда была рядом с Дирком, но только тогда я заподозрила, что они намного ближе, чем показывают, — продолжала рассказывать Лиор. — Я научилась подмечать, когда Дирк уходил в город с ней, или когда они пропадали вдвоем, вызывались пойти за водой… — Ты отомстила? — усмехнулась Руфь. Лиор усмехнулась. — Сложно представить себе более противное существо, чем безответно влюбленная женщина. Я пакостничала, по-мелкому и глупо, портила ему одежду, распугивала поклонниц, в общем, по-всякому усложняла ему жизнь. Как-то не подготовила вовремя его костюм к выходу, точнее, штаны от него, и мстительно смотрела, как он мечется с руганью по фургончику. Выступление задержалось, и после меня поймала Дженни. Она никогда на слова не скупилась. «Здесь не место и не время для романтики, которой тебе хочется. Ты влюбилась в него — а кто бы нет? — так не делай свою любовь еще одной его напастью. Если для чего-то в тебе и завелось это чувство, то не во вред вам обоим». — Да как у нее язык повернулся, — сочувственно воскликнула Руфь. — Почему же? Она была права. Только чтобы понять это, потребовалось время. — Мы помирились. Не скоро, но помирились. Слишком близко друг к другу, слишком тесно жили, чтобы не приглядеться. Я однажды поняла, что каждое утро, когда все еще спят, Дирк выходит на тренировку. В любую погоду и независимо от того, что делал вечером. Ему нравилось играть роль прекрасного принца, да, но он и много работал для нее. Он бегал к врачу, едва замечал у себя больной зуб, он тренировался, он всегда следил за одеждой и был чист и опрятен. Не уверена, что настоящие принцы, живи они в его условиях, смогли бы так выглядеть. Так и пусть он дарит себя местным девушкам, которым выпадает видеть немного хорошего в жизни. Пусть дарит им сказку. — Но не тебе? Это не было сказкой: они вместе бегали, вместе готовились к выступлениям, стригли друг друга, делились едой, зашивали друг на друге костюмы. Дирк вытаскивал их с Дженни в города, гулял с ними по ярмаркам, делился деньгами, он играл, в конце концов, на гитаре и учил ее. Это было намного лучше и веселее любой сказки. — Видимо, сказка не моя. Мне нужна пострашнее. И она уже началась, если Ристан сказал правду. — Вы… не поженились? — робко спросила Кора. Руфь с Лиор переглянулись. — Зачем? — осторожно уточнила Лиор. — Ты отдала ему свою честь, — без запинки ответила Кора, и по одному этому можно было понять, что она еще не протрезвела. — Дорогая, военные вон по несколько раз на дню честь отдают, а считают, что она все еще при них, — наставительно произнесла Руфь и щедро отсыпала Коре семечек. — Он не был виноват в том, что я не умею очаровываться надолго, — задумчиво сказала Лиор. Она давно думала об этом, пытаясь понять, что же с ней не так. — Разлюбив его, я стала ему куда лучшим другом, чем была возлюбленной. Перестав искать в нем только признаки расположения ко мне, я научилась читать его настоящие радости и горести, научилась помогать ему так, как ему было нужно, и стала той опорой, которая требовалась. Как и он мне. — Другом? — усмехнулась Руфь. — Мужчина и женщина никогда не смогут дружить, птичка. Лиор вздрогнула и торопливо отпила вина из дрогнувшего в руке бокала. Так ее звала Зельда за то, что когда-то «приманила» ее, еще плохо выступавшую и изголодавшуюся, хлебом. «Ты и правда птичка: как крошек насыпали, все прилетаешь, и все равно, кто насыпал, чем он на жизнь зарабатывает… Птицам все равно, что о них думают люди, если кормят — будут прилетать». — Один из них точно хочет в кроватку другого, но не может, — как ребенку, продолжала объяснять Руфь. — Этому типу явно нравилось твое обожание, вот он и снизошел, когда было херово. Потом обиделся, что ты зубы показала. А как только ты этого своего принца разлюбила, он почувствовал себя не жертвой, а охотником, и стал сближаться с тобой. Лиор не стала спорить, хоть и была несогласна. Она неожиданно вспомнила черты лица Дирка, нос с легкой горбинкой, полные красивые губы, светлую колючую щетину. И еще его слезы, когда она сказала, что покинет их труппу вслед за Мареком, и пахнущие полынью крепкие объятия. Первую гитару ей тоже подарил он, на прощение. Жалко, что она не сохранила ее. Когда влюбленные клянутся, что это навсегда, они все же правы: разойдутся они когда-нибудь или нет, все равно останутся вплавленными в прошлое друг друга, в ту память, которую не отберет никакая болезнь. Кора подавленно молчала и думала о чем-то своем. Может, о своем любимом, а может, и о будущем. Даже рот немного приоткрылся в рассеянности, и вид стал капризный, как у надувшегося ребенка. Руфь смотрела на нее с интересом, и Лиор тоже задумалась, действительно ли она была такой девять лет назад? Зельда как-то сказала, что страдание отнимает у тебя право на капризы и чудачества — один за другим, пока не останется обнаженная оболочка твердого и постылого характера. Кора пока этого не поняла, ей еще предстоит и настоящая боль, и разочарование. А пока пусть посидит в тепле и сытости, хмельной смутности мира. Крем, так хорошо осветливший кожу, оказался с сомнительным последствием: кожа пусть и смягчилась, но начала облезать, и на одежду падали тонкие струпья. Кора этого, видимо, не чувствовала, а Лиор и Руфь не собирались ей говорить про облупившийся нос и начавшие шелушиться щеки. — Вы так… всегда? — непонятно спросила Кора. — Что — всегда? — не поняла Руфь. Лиор тоже вопросительно приподняла бровь. — Ну… говорите о таком? Я думала, вы будете… Она замолчала на полуслове. — О чем она? — не добившись внятного ответа у Коры, Руфь спросила Лиор. Та захихикала, поняв, что имела в виду Кора. — Она думала, мы тут будем что-то неприличное обсуждать. Клиентов там твоих, или члены, или как кто совокупляется… Кора замотала головой и залепетала что-то, но никого это не убедило. — Справедливости ради замечу, что про совокупление было, пусть и без подробностей. — Могу в подробностях, — усмехнулась Лиор. Подробности там были, по правде говоря, не сильно роскошные, и даже прошедшие годы не накинули на ночи с Дирком смягчающую вуаль. — Не стоит, — отмахнулась Руфь. — Милая, — она жалостливо обратилась к Коре, — полегче с фантазиями, а то у вас, благородных дев, они порой так грязны, как мало кто из распутников может вообразить. — Я ничего такого не…! Лиор продолжала мерзко хихикать. Руфь терпеливо вздохнула. — Святая Азалия, да я не обижаюсь. Мы о разном можем говорить, но сама подумай, чего ради нам сейчас обсуждать то, что и так каждый день видим? Лиор наставительно произнесла: — Кора, запомни: нет никого добродетельнее проституток — они говорят и думают про низкое, в отличие от благородных, не из развлечения, а ради заработка. Кто ж будет на отдыхе обсуждать работу? И тебе пора спать. Вон, иди помолись святой Азалии и ложись. Кора обернулась и действительно увидела в уголке крест и маленькую статуэтку святой. Резко встала с табуретки, покачнулась и села обратно с удивленным, почти безумным видом. Лиор даже показалось, что она стала трезвее. Кора то открывала, то закрывала рот, пока из нее не хлынул сумбурный поток слов. — Как же так, как она может, …обращаться к Господу… и святая Азалия… непорочная дева, воплощенное милосердие… Как могут такие, как Руфь… Руфь мигом презрительно прищурилась. — Нечего задирать нос! Азалия — наша святая, кому ей помогать, как не нам? — Ваша?! — возмущенно пискнула Кора. — Наша, наша, — глумливо повторила Руфь. — Что, забыла ее жизнь? Думаешь, ее король выволок из той нищеты, где она жила, к себе в замок за ее благочестие? Король, потом его брат, потом Йир… Кора вся дрожала от ярости и не могла выговорить ни слова, так ее трясло. Смотрела она при этом то на Руфь, то на Лиор, будто призывала ее в свидетели богохульства. — Как там храмовники говорят? Одной выставленной ладонью отогнала Йира от Нопара? А про то, что он отступил после ночи с ней, молчат. Сразу переходят к тому, как она вознеслась после той ночи. Вечно мужики о себе думают… всякое. Вряд ли Йир был так хорош, чтобы вознестись. Скорее забрал к себе. — З-замолчи! — выдохнула Кора, едва не плача. — Вот такой цены нужно добиваться, да, Ранни? — рассмеялась Руфь. — Чтобы за ночь с тобой целое королевство давали! Лиор смеялась, глядя на них обеих. Она обожала слушать такие истории о святых — не вылизанные церковные жития, а молитвы разбойников и воров — Андрею, клятвопреступников и предателей — Каю, сифилитиков — Элмору, проституток — Азалии. Было в том, как они выбирали себе профессиональных святых, что-то детское, какая-то наивная жажда всепрощения и покровительства. Кора смотрела на нее в ответ с отчаянной беззвучной мольбой, чтобы опровергла, прекратила, сказала что-то. Но Лиор, разумеется, молчала. И не только потому, что уже слышала эти истории много раз и не имела привычки обрывать чужую песню. А потому, что не менее далеки от истины были и официальные жития. Истина лежала где-то между этими двумя крайностями.

***

Экран расплывался перед глазами, картинка то размывалась, то становилась четче, и тогда на фотографии проступали два человека: женщина в синем защитном костюме медика и мужчина в белой форме Комитета по адаптации. У обоих был усталый, почти изнуренный вид, на лице Кая свежий шрам рассекал щеку — Роуз знала, что он не убрал его до первой репликации, у Елены Моры русые волосы влажно прилипли к шее под прозрачным верхом защиты, глаза у обоих запали. Это первое их совместное фото, что нашли в сети, снятое сто двадцать два года назад. Оба недовольны тем, что их поставили рядом, и стоят, не касаясь друг друга, с напряженно сжатыми губами. Роуз так и видела, как они стояли на фоне серо-стеклянного здания Комитета перед фотографом и ждали, когда можно будет вернуться к своим делам. В их каждодневной рутине среди десятков тысяч заболевших не было места ни фотосессиям, ни друг другу. Они еще не были ни героями, ни визионерами, ни напарниками. А когда станут — вот тогда на их фото появятся улыбки. Одно такое, оживленное AI, теперь было в черной рамке, и Роуз никак не могла отделаться от мысли, что как бы далеко ни ушли их технологии вперед, траур остался прежним, что на Земле-1, что под куполом. Им рассказывали про похоронные обычаи землян во время обучения, про отпевания и погребения, про черную одежду. Роуз и сама сидела сейчас дома перед планшетом в черной рубашке, с распущенными волосами, спутанными, потому что сейчас ей не было до них дела. Элмор на фотографии, довольно старой, пятидесятилетней давности, счастливо улыбалась, с той характерной хитринкой, которая всегда появлялась, когда она рассказывала о Земле-1. Теперь все ее посты, видео, записи, ее и Кая, фанаты бережно расставили в хронологическом порядке, подписали, создав целый виртуальный музей имени Елены Моры. Роуз и не догадывалась, сколько у нее было фанатов. Молодые и прошедшие больше трех репликаций, врачи, социологи, инженеры, учителя, политики — все они сегодня скорбели по той, что осталась далеко внизу, на расстоянии парсеков. Я и не думал, что она умрет там, на Земле. Она же была лучшим специалистом. Их же нужно всех эвакуировать, куда смотрит Совет? Местные открыли на них охоту? После всего, что они сделали?! Почему так мало постов с первой по одиннадцатую смену? Кай вернется под купол теперь? Я был с ней на пятнадцатой смене, очень жаль. Она прекрасный человек. Программу нужно запретить! Я бы посмотрел на тех, кто пойдет в смену теперь. Это же чистое самоубийство. У Елены осталась сигма-копия, мы будем ждать. Мы ждем тебя, Элмор! — Мы ждем тебя, — прошептала Роуз, вытирая слезы. Почему молчит Кай? Неужели они не понимают? Роуз чувствовала вес чужого горя, неохватного, целиком не познанного ею и не способного вместиться в ее простой и плавный быт наверху, чужого горя, рядом с которым ее собственное было совсем крошечным. Элмор была для нее всего лишь одной из привычных деталей жизни, их общей жизни под куполом, была окном на Землю-1, через которое всегда светило солнце. Но Роуз не в силах была вообразить, что потерял Кай. Что теперь он будет делать? Каково это, потерять настолько близкого человека? Она никогда никого не теряла, и смерть Элмор обернулась для нее первой потерей, достаточно отдаленной, чтобы считаться прививкой от скорби, если бы не Кай. Его боль резонировала в ней, как собственная. Роуз сомневалась, что он вернется в колонию, как думали многие. А значит, это она должна как можно скорее оказаться внизу, рядом с ним. Она должна… Роуз застывала в беспомощности. Что она сделает? Выразит сочувствие в тех же безликих фразах, как сделал это Совет в официальной публикации? Поговорит с ним? Какое утешение она может предложить ему, кроме того, что Елена Мора ушла не навсегда, что осталась ее сигма-копия, а значит — однажды она оживет, такая же, какой была в последнее обновление, не изменившаяся ни на день. Сейчас, просмотрев фанатский архив, Роуз понимала, как мало они знали о Море. Они видели ее улыбку, листали мотивирующие посты, читали научные статьи, но так и не знали, каким же человеком она была. Что она любила, чего боялась, как долго намеревалась участвовать в программе? Многие фанаты заметили, что из ее жизни в публичном поле выпадали целые десятилетия, оставляя по себе только сухие координаты ее пребывания. Роуз уже завтра окажется там, где работала Элмор, совсем скоро увидит надпись, ставшую негласным девизом программы Возрождения Земли — Piagha per allentar d’arco non sana. Заживет ли когда-нибудь рана Кая? Останется ли он прежним? Кого она встретит, когда выйдет из перехода на базе? Роуз тяжело поднялась со стула и тогда по боли в желудке поняла, что со вчерашнего дня не ела. А ведь еще нужно было дособираться, проверить почту, что она и сделала, заказав на кухне обед. Сообщения хлынули из вирт-окна плотной лавиной, рассыпавшись на письма матери, подруг, студентов, которые учились вместе с ней, и новых рекламных рассылок. Спеша разделаться с самым неприятным, Роуз открыла ветку сообщений с матерью. Ты хочешь так же? Не смей. Это глупость. Там опасно. Почитай отчет диагноста о вскрытии, тебе полезно будет. Роуз не собиралась даже открывать файл, в новостях уже сказали, что Элмор была заколота ножом с нанесенным на лезвие ядом. Иногда Роуз пыталась нащупать границы жестокости матери, и каждый раз терпела неудачу. Какое же счастье, что теперь мать ничего не может сделать с ее решением. «Девять кандидатов на смену уже отказались», — упорствовала Советник Нейман. «Значит, я тем более там нужна», — ответила Роуз и закрыла чат. Подругам она разослала более мягкие сообщения в ответ на их беспокойство. Марлена прочитает его уже после отбытия Роуз — у нее была назначена операция по изменению цвета радужек. Вики не обрадовалась решению продолжать участие в программе, но все равно желала удачи. «Кстати, помнишь, мы обсуждали ту игру? Где с разработчиками еще Совет судился?» Роуз помнила и даже пыталась пройти ее пару раз, польстившись на название. «Earthling» оказалась удивительно тошнотворной игрой про историю человечества, если бы ее рассказывал психопат. Какое бы событие в ней ни происходило, от войны до праздника, все было погружено в грязь, насилие и секс, а победить, играя честно, невозможно. Выигравшие делились, что добились этого только чередой предательств других игроков, а некоторые даже проходили потом курсы психотерапии. А теперь, в день всеобщего траура, разработчики объявляли о скором продолжении, где сюжет начнется на Земле-1 после Разделения. Они даже представили визуалы нескольких аватаров, среди которых Роуз увидела Кая и чуть не вскрикнула от возмущения. Лучше бы с такими разбиралась ее мать, чем написывала ей ненужные предостережения! Выпив залпом синтезированный кухней белковый коктейль, Роуз заплела волосы и пошла собираться.

***

Голова медленно кружилась, и вместе с ней — исповедальник на коленях и карандаш в руке, сочащийся из кухни слабый свет, комод, зеркало. Кора зажмурилась, отгоняя тошноту, и отложила книжицу. Сегодня она точно не способна ничего записать, а главное, она не знала, как описать все, что произошло. Свернувшись клубочком на кресле в гостиной, сквозь щелочки приоткрытых век Кора смотрела на маленькую статуэтку святой Азалии, похожую на ту, что она оставила у тети. Только вот эта была с непокрытой головой и длинными волосами, спускавшимися ниже пояса. Мысленно Кора просила у святой прощения за святотатство, за невежество Руфь и — за свое молчание. Что не вступилась, не пожаловалась, просто стерпела ужасные слова. — Они не ведают, что творят, — прошептала Кора. И все равно внезапная надежда Руфь на покровительство святой поразила ее еще сильнее, чем рассуждения о любви. Последнее, что приходило ей на ум при виде таких женщин, это мысли об их благочестии. На кухне продолжался разговор, без нее он стал откровеннее. Руфь достала карты, и девушки зашуршали ими. — Он приходит иногда… не знаю. Просто поговорить, что ли, — тихо признавалась Руфь. — Ничего не хочет, только сидит тут, прям на кухне, даже не в спальне, и говорит о своем. Иногда и после спальни… но и там так, знаешь, не в охотку, а будто болтовня ему важнее. — На жизнь жалуется? — ровно спросила Лиор. — Сдавай. — Нет. Ну, не всегда. На жену иногда, на детей, на козлов на службе может пожаловаться. Но это все я могу пожалеть, и как-нибудь ответить могу. А иной раз он ка-а-ак херанет чего-нибудь. Про жизнь там, или судьбу, про предопределение, про счастье… Я улыбаюсь, пытаюсь отмолчаться, о другом заговорить или там завести его, а он смотрит эдак тоскливо мне в глаза и отворачивается. Осекается. Вот только торопился, горел, а тут — как очнулся. Понял, что не тому говорит. Что я не та. Я — не Зельда. Потом долго не приходит, я уж начинаю думать, что все, забил, возвращаться к Хлое придется. Как-то месяц не приходил. Потом пришел как ни в чем, ну, как обычно, по делу в смысле, не с говорильней. Но я чую, что это важно ему. Как-то это… Понимаешь меня? Лиор долго молчала, только мягкое шуршание карт доносилось с кухни. — Зельда была образованной. И умной. — Да, и куда ее ум привел? — Руфь была недовольна сменой темы. — Он и в тебе ищет того же. А ты, может, и умная, но абстрактные темы — не твое. — Пусть с женой и обсуждает их тогда. — Не хочет. Или не может. Может, она тупа. Или вся в детях и хозяйстве, и времени на мужа не хватает. Или он дома не рад бывать. — И че делать? Он же бросит меня однажды. Я уж пыталась говорить, как Зельда, слышала же. Кора поняла, что в карете Руфь и правда говорила очень осторожно и правильно. — Да, и получается неплохо. Пока не забываешься. В городе есть книжная лавка? — Есть какая-то. — Я оставлю тебе список, там будет несколько книг. С них начнешь, а там поймешь, что дальше. Бита. Руфь разочарованно рассмеялась. Послышалось журчание вина, разливаемого по бокалам. Сколько можно пить? Кора даже с закрытыми глазами чувствовала, как качается под ней кресло, и пол, и весь дом с жильцами. Но теперь это мягкое покачивание напоминало старую колыбель, тронутую заботливой рукой, все звуки казались приглушенными, а внутри разливалось тепло и леность. Наконец Коре никуда не хотелось прятаться, только лежать вот так долго-долго в одиночестве, но не одной. — Ты из Нопара идешь? — с легким беспокойством спросила Руфь. Лиор ничего не ответила, но, должно быть, кивнула, потому что хозяйка дома продолжала. — Что-то произошло. Что-то страшное. Пока все празднуют возвращение из похода, что-то еще случилось. — Это твой сказал? Тихо звякнул поставленный на стол бокал. — Не говорил. Я сама вижу. И видела недавно девочек, у них то же самое. Военных стало меньше. Куда-то ушли. — А должно быть наоборот, — заметила Лиор. — Я… — Руфь замялась. — Я знаю кое-что о тебе. От Зельды. Лиор только хмыкнула. — Тебе бы залечь сейчас, короче. Больно все всполошены. — Я и не одна иду. — Не одна, — насмешливо передразнила Руфь. — Вижу я, как не одна. Один давно себя продал и то не хватило, все еще доплачивает. Второй продать продал, а о сделке жалеет. Третья… там говорить не о чем. Это очень смешно, Ранни, уморительно прям, прятать на виду, но не думаю, что этим людям хватит чувства юмора. Останься здесь, со мной, хотя бы пока не уляжется. Кора беспокойно завозилась, пытаясь выбраться из своего полусна, но не вышло. — Мне нужно кое-куда. Да и тесновато нам будет, — спокойно ответила Лиор, которую Руфь упорно называла Ранни. — А что до мальчиков… ты прекрасно разбираешься в людских недостатках, а вот с достоинствами слишком осторожна. Напомнить, кто выдал Хлое нас с Зельдой, так что ей пришлось представлять меня своей клиенткой? А мне в тот раз еще и платить пришлось. Немалую сумму отвалила, так-то. Руфь только хихикнула на возмущение гостьи. — Ляжешь в спальне? — мирно спросила она и зевнула. — А где ж еще? Эй, Коралина, просыпайся, ты не там уснула. — И зачем будить было? — вздохнула Руфь. Но Лиор уже потянула Кору за руку, раскручивая ее из тесного клубочка. Не открывая глаз, та покорно побрела в комнату за портьерой и прилегла на самый краешек кровати. Девушки разместились рядом, Кора чувствовала теплое дыхание Лиор на своем плече. Это было странно, слишком близко, и где-то на краю сознания мелькала мысль о неприличии — хотя Кора не смогла бы сказать, в чем оно заключалось. Сердце гулко стучало в груди, Кора попыталась отодвинуться, но Лиор мигом закинула ей на плечо руку и прижала ближе к себе. Судя по ровному посапыванию, музыкантка крепко спала, а Кора никак не могла уснуть. Дома она ни с кем не делила кровать, других детей там, где она жила, не было. Самое близкое к этому случалось, когда служанка задремывала у ее кровати, читая ей допоздна какую-нибудь из храмовых книг для леди. Читала она плохо, по слогам, но под этот бубнеж Кора быстро засыпала, и служанка с облегчением умолкала. Сама Кора читать выучилась очень поздно, как ей потом казалось, от неспособности своей учительницы. Мать, приезжавшая раз в несколько месяцев, повторяла, что это к лучшему — Кора будет настоящей женщиной. Ни к чему ей особая ученость, как и ни к чему видеться с деревенскими детьми. Пусть она и жила в глуши, стоило помнить, чья она дочь, и не якшаться с простолюдинами. Маленькая Кора никак не могла понять: если она живет в деревне, носит простые платья, да и служанка у нее всего одна, отчего она не может играть хотя бы с дочкой старосты, у которой вышивка дороже, чем вся одежда Коры, много слуг и дом богаче? Служанка только охала от таких вопросов и все повторяла, что Кора слишком слабенькая для всяких игр, видно, в отца пошла. Но через того отца она принадлежала к королевскому дому, пусть и самой его дальней ветви. И хорошо поняла цену своей крови, когда в семь лет ее сговорили за принца Ристана. За спиной Лиор пробормотала что-то и прижалась еще ближе, тепло ее тела проникало через их платья и грело Кору. Переместившаяся на живот рука крепче прижала ее, оберегая от падения с края кровати. В Гиацинте девочки иногда собирались на кроватях пошептаться по ночам, копошились и смеялись под одеялом, рассказывали друг другу страшилки и смешилки, порой и засыпали так, обнявшись. Кору, конечно, никогда не звали, и на ее кровать никто не приходил. Наконец, разморенная теплом и дыханием за спиной, Кора начала засыпать, и в краткий миг до того, как сознание оставило ее, пригрезилось, что она засыпает в объятиях Ристана, своего мужа, и он обнимает ее, оберегает от самого страшного падения в жизни. Проснулась Кора еще до рассвета от руки Лиор, зажавшей ей рот. — Тихо вставай, пошли. Заберем парней — и в путь. На другом краю кровати продолжала крепко спать Руфь, но Лиор уже собрала в гостиной вещи и открыла дверь. Уходя, Кора с возмущением заметила вырванную из ее исповедальника страничку, оставленную на кухонном столе. На бумаге лежали несколько серебряных монет, а карандашом было ровно выведено: «На вино».

***

В комнате на базе она держала мало вещей, если бы не запись в системе базы на ее имя — Вера Дворжак — можно было бы решить, что комната не занята. Ей и самой порой так казалось, особенно когда она годами находилась вдали от нее, в келье могущественного юндельского монастыря, негласно главного в Четвертой Милости. Имя это, женское и скрежещущее, тоже казалось чужим. Дворжак осталась наверху в летописях университетов и больниц, осталась квалифицированным нейрохирургом. Здесь она была Ивером, простым монахом и главным помощником великого Элмора. Ивер — имя легкое, беспечное, беспокойное, разлетевшееся по Земле изначальной, оставшееся на память от нее живым и мертвым, единоверцам и друзьям. Так какое из ее имен унесла с собой Елена? Вера обошла комнату, доставая из ящиков немногие предметы, которые не могла или не хотела хранить в монастыре. Некоторые по причинам очевидным: они принадлежали Земле-2, а некоторые — по причинам, о которых Вера не говорила даже Элмор. Кожаная ладанка с серебряным замком выпала ей на ладонь, и Вера бережно переложила ее в рюкзак. Подарок Старого Адама, когда он не был еще стар, не был известным целителем, не держался от нее подальше, в другом монастыре. Умирать он все равно вернулся к ней, в Юндель, седым стариком, два года назад. Ему было шестьдесят восемь, всего лишь на пять лет меньше, чем общий срок ее жизни, если считать его без репликации. Последнюю его исповедь она выслушала спокойно, будто в ней не было ни слова о ней, отстояла его соборование. И только поднимаясь потом из ледника в подвале, где осталось тело Адама, наверх, в их с Элмор келью, почувствовала, что задыхается. Никто с Земли-2 не ведет учет смертям на Земле изначальной, имя Адама могло попасть в поле зрения программы только если о нем говорили она или Элмор, упоминали в отчетах или на сеансах с психологом, и все равно казалось, что весь мир знал о ее предательстве. Она ведь могла все ему рассказать, могла провести порталом в Эзаниму, а оттуда — наверх, и оплатить репликацию, отдать одну из положенных ей за участие в программе. Адаму понравилось бы наверху, он был умным и веселым, очень стойким. Он бы с удовольствием присоединился к программе, познакомился с Валем — настоящим Валем, а не его земным аватаром. А теперь он просто… был. В их маленькой келье Елена уже спала, отвернувшись к стене. Глядя на остриженный затылок, Вера почти ненавидела ее короткой, яркой, заемной ненавистью. Устав, правила, регламенты, распоряжения... Ко скольким из них она приложила руку? Почему-то, говоря о жизни человека как о высшем приоритете, все они имеют в виду только человека с Земли-2. Была бы Елена такой безжалостной, если бы Кай оказался местным? Даже в фантазиях это звучало несуразно. Если бы Кай был местным, ничего бы не было, ни программы, ни Элмор на Земле, ни ее самой. Елена обернулась, будто почувствовала мысли подруги, повела заспанными глазами, и Вера покорно прилегла рядом с ней. — Мне жаль, — прошептала Элмор, поворачиваясь на бок лицом к ней. Вера легла зеркально к ней светловолосым молодым отражением. Местные считали, что они больны, и потому застряли в безусом отрочестве — такое случалось после Катастрофы. Узнай они правду… — Адам был на юге, — имя его царапало горло, ело его хуже дыма, и стоило труда продолжить, — он видел одного из… одержимых. Кому подселили чужую душу. Элмор молча прикрыла веки и медленно открыла их, глядя в глаза Вере. — Он предлагал мне перейти в какую-то другую программу. В прошлую пересменку. Сай… Вера умолкла, почувствовав на губах теплые пальцы Элмор. В каменной башне было холодно, но только сейчас Вера поняла, что и сама замерзла. Может быть, когда сопровождала тело Адама в ледник, а может, и того раньше. Елена накинула на нее край шерстяного одеяла и улыбнулась. — Я знаю, ты собираешь свидетельства. Адам рассказал, что ты говорила с ним, — почти обиженно продолжала Вера. Тонкие пальцы Элмор коснулись ее плеча, провели витую линию до локтя. Порой Вере казалось, что она остается для Елены только исполнительным секретарем, потому что не способна на большее, порой — что Элмор сама балансирует на краю и отталкивает каждого, кто хочет ей помочь. — Ты не думаешь, что он что-то с тобой сделает? Если они были святыми здесь, на Земле-1, то Сайфер был святым для Земли-2. Спаситель человечества, практически воскреситель, талантливый ученый, грамотный менеджер. Одна мысль о том, что его замыслы могут включать геноцид, не вмещалась в повестку наверху. Вера и сама не поверила бы, если бы не видела результаты экспериментов своими глазами, не боялась бы за Элмор, если бы не знала, что ее бесстрашия слишком много даже для них двоих. Это смерть Адама виновата. Невозможно, только что проводив одного человека, не думать о том, как хрупки все вокруг. — Не думаю. Мы ему нужны, мы — лицо программы, — Элмор продолжала успокаивающе гладить ее. — Он захочет получить нашу поддержку. — Если он предложит тебе, как ты говоришь… ты перейдешь? В его новую программу? Елена снова улыбнулась и покачала головой. Ее мизинец мягко поддел прядь челки, упавшую Вере на глаза, и заправил за ухо. Она ничего не объясняла, оставляя Вере доискиваться причин. — Хорошо, — несмотря на теплое одеяло и присутствие Элмор, Вера дрожала. Некоторые разговоры совершаются одновременно в настоящем и будущем. Лежа в каменной башне рядом с теплой спросонок Элмор, Вера в то же время последний раз ходила по своей комнате на базе. Схватив тонкое предплечье Елены, она пыталась удержать ее на Земле — любой из двух, какую бы ни выбрала, на какой бы ни осталась. Пыталась и знала, что все равно уйдет из рук, выскользнет водой, умчится чужим ветром. — Ты же знаешь, если ты захочешь… я пойду за тобой, — этот разговор происходил между ними не раз, но впервые — с мольбой. — И если ты уйдешь с Земли — тоже. Я не останусь здесь одна. От одной мысли о том, чтобы остаться на Земле-1, дикой, страшной, неприветливой и такой смертной, одной, по коже Веры побежали мурашки. Пусть Элмор считает ее слабой, беспринципной — правда была в том, что, выбирая между жизнью Элмор и местными, она всегда будет делать один и тот же выбор. — Не хочу… — никогда не хотела, но тогда Елена пошла бы сюда одна. — Я так устала. Элмор придвинулась ближе и коротко поцеловала ее в лоб. — Скоро пересменка. Станет полегче. Хочешь, останься на базе подольше, отдохни. — Думаешь, если ты соберешь достаточно материала, к нам пришлют следователей? Элмор только вздохнула, откинулась на спину, и Вере мигом стало холодно, как в башне, так и на базе. — Они не станут проводить расследование, если узнают о вмешательстве Финна, — признала Элмор. — Нужен другой предлог, а его у нас нет. Такой предлог, который потрясет всех. Она неожиданно улыбнулась в потолок, низкий и темный. — Какой предлог, Эл? — растерянно пробормотала Вера. — Какой? Такой, который они вместе будут хоронить в садике, разбитом Валем перед домом. Никто не решился спросить Кая, почему он не хочет вернуть тело на Землю-2 или похоронить рядом с родственниками Элмор. Единственный, кто мог знать Елену хотя бы приблизительно так хорошо, как Кай, была она сама, окаменевшая возле могилы, но Вера не могла вспомнить, упоминала ли когда-то Элмор о том, как ее следует похоронить. Это почему-то казалось очень обидным, будто и здесь Елена не принимала ее всерьез. Валь с Каем — Андрея со вчерашнего дня на базе не было — закапывали простой гроб, а Вера снова и снова вспоминала под рассыпающий стук земли, как Элмор шутила, уезжая из монастыря, на вопросы настоятеля, что едет в Город Святых. Святые должны возноситься, так почему они не передали тело наверх? Мощи святых растаскивают, как обереги, не потому ли Кай не сделал на надгробном камне никакой надписи? «Мы ему нужны, мы — лицо программы». Нужны не обязательно живыми, Элмор, почему ты не подумала об этом?! А может, достаточно одного Кая, или Валя, или Андрея. Сайфер мог договориться с любым из них. Если бы ты видела, Элмор, как спокоен Кай! Если бы ты видела… Да что толку, ты ведь знала, что девчонка Сайфера убьет тебя, и все равно пошла с ней. Если так хотела повод, почему не выбрала на эту роль кого-то другого? Хотя бы — ее. Следующие два часа Вера бродила по базе, по пустым комнатам, уже подготовленным под новых жильцов. Сьюзен и Фархат проверяли настройки системы безопасности, вносили в нее данные новичков и замолчали, едва она приблизилась — впрочем, они никогда не были друзьями. Валь заперся в своей лаборатории, Кай общался с центром. Вера уже понимала, что план Элмор не сработал, предлог был слишком слаб: все знали, что на Земле-1 опасно, для руководства смерть от ножа здесь выглядела так естественно, что стоила только пары отчетов. Пустые лабиринтоподобные белые коридоры базы были самим воплощением затухающей популярности программы Возрождения. Семь смен назад, когда Вера впервые прибыла сюда, с ней вместе работали тридцать восемь человек, а в кураторах, экспертах и аналитиках наверху значилось более трехсот сотрудников. Теперь же наверху многих сократили, а вниз записывались единицы, и те в большинстве своем оставались резидентами базы, боящимися выходить в город. Сколько их придет завтра на новую смену? Два человека? Три? Мелодичный перезвон системы безопасности показал, что кто-то ждал перед воротами. Никто на базе не кинулся открывать: Сьюзен и Фархат даже не повернули головы, двери комнаты связи и лаборатории остались закрытыми. Камеры, проходящие техобслуживание Фархата, тоже не работали. Да и работай они, распахнувшиеся по велению магии ворота не остались бы незамеченными, а скрытность оставалась основой безопасности базы. Вздохнув, Вера пошла в сад одна, стараясь не смотреть туда, где виднелась свежая могила под разросшимся бересклетом. Дверной молоток без остановки бил по воротам, долговязый слуга, держащий его, с возмущением разглядывал медленно бредущую к нему Веру. — Хэй! Открывайте немедленно! — голосил он и нехотя отпустил молоток. В паре шагов от решетки Вера остановилась, разглядывая гостей. У ворот стоял дорогой экипаж без герба, а следом — неприметная крытая повозка. Вера равнодушно наблюдала, как из экипажа помогают выйти дородному старику, одетому с варварской роскошью. Толстыми пальцами, унизанными огромными кольцами с камнями, он впился в трость с золотой инкрустацией и медленно посеменил к воротам. — Мальчик, открой уже, — пропыхтел он ей. — Мне нужно увидеть Кая. — Он не ждет гостей. Кто вы? Я передам ему. Старик поморщился. Одышка у него была такая, будто он не только что вышел из кареты, а бежал за ней последний километр. — Мальчик, я спешу. Это касается вас куда больше, чем меня. «Ивер, открой», — помощник настойчиво передал сообщение голосом Кая. Кай мог бы и сам открыть, раз уже увидел, что пришли к нему, но Вера не стала препираться. Открыв ворота, она смотрела, как въезжает во двор карета с повозкой. Старик, опираясь на трость, медленно пошел следом. От Веры не укрылось, как он обшарил взглядом садик и наткнулся на свежую могилу. Остановившись на секунду, будто переводя дыхание, смотрел на темный прямоугольник рыхлой земли, и продолжил путь с тем же усталым выражением на вспотевшем лице. Кай подхватил его у дверей, поддержал, пока толстяк переступал порог. — Рад видеть тебя, Урван, — ровно поприветствовал гостя Кай, и тогда Вера поняла, что к ним пожаловал сам мэр. Устроив старика в гостиной, Кай попросил принести воды и кофе и сел напротив гостя. Лицо его оставалось безмятежным, раздражая Веру еще сильнее, чем неурочный гость. Прислонившись к стене, она ждала, что же он скажет. — Мои искренние соболезнования, Кай, — вздохнул Урван. Будто только он потерял близкого. Вера с презрением разглядывала мэра: он хотя бы представлял, сколько человек надели траур, когда узнали о смерти Елены? — Я понимаю, что сейчас неподходящее время для визитов, но я ответствен за безопасность в моем городе. Скажи, Кай, это из-за того, что вас вовремя не оповестили? Вы могли ее вылечить? Сьюзен принесла поднос с кофе и водой, мэр сразу выпил половину стакана, потом отпил кофе. Кай медленно покачал головой. — Нет. Ваш человек нашел нас, еще когда она была жива. Была жива — даже звучало кощунственно, неправдоподобно. Вере всю ночь казалось, что она слышит легкие шаги Элмор в коридоре, что выйдет утром на кухню и найдет ее на привычном месте рядом с Каем. — На ноже был яд, мы бы все равно не успели донести ее до базы. Мэр покачал головой, затряслись повислые щеки. Весь его вид казался Вере отвратительным. По какой-то причине на Земле-1 богатство никого не красило. — Если я правильно помню, — осторожно начал он, — вы сохраняете души ваших мертвых. Значит, она еще вернется к жизни? Вера впилась взглядом в Кая в поисках ответа. Они оба из старших, оба начали работать, когда сигма-копии делали всем желающим за счет правительства, оставалось только регулярно обновлять их. Если Элмор назначила Кая сигмаприказчиком, он уже должен был получить доступ к ее ячейке. Кай неторопливо взял свою чашку с кофе, сделал несколько глотков. Его лица Вера не видела, но в свободных движениях, непринужденном развороте плеч чувствовалось, что он расслаблен. Сигма-копия — слабая, но все равно надежда. Если Сайфер и вправду научится вживлять оцифровки, через несколько лет шаги Элмор снова зазвучат в коридорах базы, а не только в памяти Веры. Да она готова сама предложить свои услуги Сигма Компани, если это поможет. — Нет. Она не оставила свою сигма-копию. Звон в ушах был так силен, будто где-то в доме разорвался снаряд. Вера видела, как шевелятся губы Урвана, но не слышала, что он говорит. До сознания дошли только последние слова: — …этого ты нам не показывал, но я полагаю, что он тоже из ваших. Вас… сложно не узнать. Несколько слуг бросились к крытой повозке в саду и вытащили длинный, закутанный в черную ткань сверток, похожий на неопрятный ковер. Кай подобрался, сбросив расслабленность. За спиной послышались мягкие шаги: это Валь приблизился к ним. Вера не знала, как давно он бесшумно стоял в гостиной, тихий, растрепанный, с красными глазами. Ссутулившись, он подошел к свертку, который торопливо распахивали руки слуг, потянул вместе с ними за ткань. «Андрей», поняла Вера. Он не появлялся со вчерашнего дня, и теперь они боятся, что он тоже… От свертка тянуло неприятным душком, который каждый из них, кто давно жил на Земле-1, узнал. Ткань наконец развернулась, выставив напоказ окровавленное тело. Оно было страшно изуродовано и будто даже покусано какими-то животными, части левой руки не хватало, светлые шаровары были так залеплены грязью и песком, что их цвет угадывался только на вывернутых карманах. Глаза были не то выколоты, не то выклеваны, в волосах запеклась кровь, но тело все равно было узнаваемо. На полу гостиной базы, в земном центре программы Возрождения Земли, лежал CEO Сигма Компани, главный аудитор и спонсор программы, автор технологии сигма-оцифровки сознания Финн Сайфер.

***

Анонс продолжения «Earthling» вышел настолько вовремя, что Макс не был уверен, стоит за его успех благодарить команду PR или собственную прозорливость. Идея продолжения пришла к нему семь лет назад, когда отец внезапно появился в его жизни и оформил заем. Невероятнее этого было бы только если бы Совет в полном составе разрекламировал «Earthling» и включил его в школьную программу для младших классов. С тех пор Макс стал еще пристальнее присматриваться к проектам отца, но, к его удивлению, в публичном поле не появилось заметок ни о каких новых открытиях, программах или идеях. Дело становилось еще любопытнее: если отец привлек финансирование неофициально, в обход Совета, живущего на диете из его решений с самого Разделения, значит, и проект был каким-то теневым. Отдел PR Макс все же поблагодарил, параллельно просматривая свежие новости. Лицемерие общества не переставало его удивлять: хвалить ангелов и миссионеров за храбрость, описывать угрозы вокруг, называть героями, а потом негодовать, что их убили — верх идиотизма. Повышенный риск и составляет суть их работы, разве нет? За это им дают бесплатную репликацию. Судя по осторожным публикациям бывших участников программы, Элмор вовсе не была такой паинькой и душкой, как о ней любят говорить. Достаточно трезво подумать о тех условиях, в которых они живут, и ангельское свечение хоть над Каем, хоть над его командой мигом погаснет. Только такие идиоты, как та девчонка на интервью, могли верить в сказки. Но все годы существования программы ангелы держали себя в руках, нужно отдать им должное. Даже устроившись ассистентом в Фонд, пройдя обучение, кроме нытья бывших ангелов Макс не нашел никакого компромата. И теперь за устроенной на Земле-1 бойней наблюдал с настоящим удовольствием. Сначала заколотая ножом Элмор, потом искромсанный ножом и обглоданный собаками отец, следом пропавший — или сбежавший, что вернее — Андрей. Для полного комплекта не хватало, чтобы кого-то из их компании нашли повешенным, а кого-то сбросили с высоты. Все это началось после того, как отец занял денег, да еще такие суммы, которых хватило бы на постройку дворца не только на Земле-1, но и под куполом. А значит, догадки Макса о том, что новый проект отец развернул на Земле-1, были верны. Оставалось только решить, как попасть туда, раз официальным путем не вышло. Сотрудники Фонда по секрету рассказали ему, что отказ пришел от старших ангелов, но Макс знал, что над всяким ангелом всегда стоит кое-кто повыше. Включив фронтальную камеру, он проверил свой вид, застегнул на все пуговицы рубашку, прилизал волосы и нашел нужный контакт. Первое сообщение должно быть аккуратным, но в то же время достаточно эмоциональным. «Советник, здравствуйте! Я друг вашей дочери, тоже прошел обучение в Фонде Возрождения Земли. После того, что там произошло, участие в программе слишком опасно. Я отказался и просил Роуз тоже отказаться от места в списке. Но она не слушает меня и хочет вниз! Отговорите ее, пожалуйста». Почему он был уверен, что Роуз не вышла из списков? Она была очевидной фанаткой Светлого Непорочного Кая, а фанатки не бросают своих кумиров в беде. Особенно когда рядом с ними освободилось местечко. Не будет лишним добавить: «Мы не знакомы, и мне ужасно неловко за мою навязчивость, но вы — моя последняя надежда. Я боюсь за нее, Роуз слишком слаба. Ее физподготовка очень плоха». Про физподготовку Роуз писать было рискованно, она вполне могла оказаться мастером спорта по легкой атлетике или каким-нибудь единоборствам. Но чутье — то самое, которые не подводило Макса в бизнесе — говорило, что даже в этом случае мать не отпустит своего единственного ребенка к дикарям с ножами и вилами. Если он хоть что-то знал о правильных матерях, не по своему опыту, конечно… «Здравствуйте». Советник Клэр Нейман ответила с невероятной скоростью. «Не думала, что в Фонде у кого-то сохранился здравый смысл». Макс ухмыльнулся: Советник тоже не подбирала слова. Вряд ли это был ее обычный тон, скорее всего, она в ярости от поведения дочери. «Да, они не хотят сворачивать программу. Говорят про предусмотренные риски. Простите, но я не готов рисковать жизнью ради землян. В фонде я теперь скорее исключение, пария. Но я единственный, кто заботится о Роуз. Прошу, отговорите ее». Возможно, переборщил, и нарисованный нимб сейчас отяжелеет и сверзится на голову. Советник долго молчала. «Роуз твердо намерена принять участие в смене», — наконец ответила она. — «Даже против моей воли». — Умница, Роуз, — пробормотал Макс и тут же получил входящий звонок. Догадаться о родстве Советника Нейман и Роуз можно было разве что по глазам, большим, с длинными густыми ресницами. В остальном Советник во всем была современной женщиной: никаких длинных волос, никакого макияжа, плотно поджатые губы, свободная легкая одежда. Она долго пристально смотрела на Макса, старательно напрягавшего лоб в страдальческой мольбе. Наконец Советник чуть склонила голову — внешность Макса ее устроила. — Максимилиан Сайфер, верно? — голос ее был тоже похож на Роуз, если бы та избавилась от своего мягкого выговора. Макс закивал несколько раз. — Я знала вашего отца. Мне жаль. Опустить глаза, сглотнуть, дважды сморгнуть. Как на похоронах матери сорок лет назад, только суше — он ведь не хочет показывать свои чувства незнакомой женщине. — У Роуз непростой характер. Клэр Нейман тоже позволила себе мимолетный промельк эмоций, что-то вроде печали, хотя Макс был уверен, что с печалью ее истинные чувства имеют мало общего. — Она чудесный человек! — как мог пылко сказал Макс с наисерьезнейшим выражением лица. Ему ведь неприятно, что его Роуз критикуют, пусть даже ее родная мать. — Несомненно, — отозвалась Советник без материнской теплоты в голосе. — Однако теперь это ставит ее под угрозу. На Земле-1 она подвергнется неконтролируемому риску. Макс судорожно вздохнул, перебарывая свой страх. — Я даже думал… Простите, что перебил. — О чем вы думали? — Я думал о том, чтобы вернуться в список кандидатов и спуститься вместе с ней. Если она так и не откажется. Понимаете… Тут лучше оборвать себя, потому что разыгрывать влюбленность Макс не умел и не собирался учиться. Роуз даже на физическом уровне не вызывала ничего, кроме жалости. Но если сыграть правильно, это будет самым быстрым объяснением. Для тех, кто перешагнул третью репликацию, как Советник, его поколение виделось не старше пубертата. А что может быть более естественно для подростка, чем влюбиться? — Думаю, да. Понимаю. Если вы все же решитесь, я буду вам благодарна. — Не поймите неправильно, я вряд ли смогу защитить Роуз внизу от всех этих ужасов, но хотя бы буду рядом. Макс опустил голову, пряча глаза. Советник Нейман пошевелилась и совершенно неожиданно для него улыбнулась тихой улыбкой. — Максимилиан, я вас понимаю. Я так же не смогу вмешаться в происходящее на Земле-1, но мне принесет успокоение осведомленность о том, что происходит с дочерью. Надеюсь, вы понимаете, о чем я. — Да, конечно! Вы ее мать, вы не должны оставаться в неведении. Только мне сказали, что, раз я написал заявление об отказе, обратно в список меня уже не добавят. Я… я поспешил, не стоило мне… — Это меньшая из проблем. Считайте, что вы уже в списке кандидатов на смену. На этот раз Макс не стал скрывать сияющих триумфом глаз. Ни мертвая Элмор, ни нимбоносный Кай, никто из ангелов теперь не помешают ему. Эффект превзошел ожидания, мать Роуз оказалась такой же чувствительной и мягкотелой, как ее дочь. — Ох, спасибо! Я так благодарен вам! Я буду с Роуз… — Это я благодарю вас за сотрудничество, — вернулась к своему привычному тону Советник Нейман. — Пишите мне в любое время, когда будет возможность. Я рассчитываю на вашу помощь. Звонок завершился, и Макс прокрутился на стуле несколько раз, прежде чем привел мысли в порядок. Завтра он перейдет на Землю-1, теперь уже без всяких помех. Пару раз он, может, и напишет Советнику, пока не надоест. А потом начнется самое веселое: Макс догадывался, что новый проект отца связан с оживлением оцифровок. Дело было даже не в деньгах — их он вернет из обширного наследства отца, и не в том, чтобы увидеть изначальную Землю своими глазами и доделать продуманный лор «Earthling-2», а в любопытстве. Как бы ни складывались их отношения с отцом, одно у них было общее. Оба знали, что цель любых программ на Земле-1 не в благоденствии землян. Они всего лишь готовят свой будущий дом перед возвращением. Они штукатуры, маляры, столяры. А местные — их туповатые рабочие, которых нужно научить, как построить красивый удобный дом. За хорошее поведение им даже позволят потом жить на Земле-1, скажем, в подвале или в сарае, вместе со скотом. А когда не останется ни скота, ни сараев — в местных тоже отпадет надобность.

***

Ее догнали у самой стены, почти на том месте, где она торговала моделями по приезде в город. Оставалось всего лишь преодолеть ворота, но дыхание закончилось, и Датарта, хрипя, споткнулась и повалилась на песок. — Вот она! — яростно крикнул позади Андрей, и ему вторил Кай, голос которого уже не казался добрым: — В тюрьму ее! Не разжимая руку с исколовшей пальцы алой розой, Датарта ползла, забивая рот и нос пылью, кашляя, плача, пока между лопаток не опустилась тяжелая нога, придавив ее к земле. — Ты же не думала, что сможешь скрыться, убив Элмор? — прошипел откуда-то сбоку Кай и пнул ее в бок. Датарта пыталась свернуться, закрыться, но нога продолжала давить сверху, а Кай все так же пинал и пинал ее в бок. Стражники тоже обступили ее, но не собирались вмешиваться. Датарта умоляла прекратить, уверяла, что она ничего не сделала, что не убивала Элмор, что не… — … не хотела! — вслух произнесла она и проснулась. Она сидела в каких-то доках на берегу, в уголке, набитом всяким хламом. Шел дождь, край траченого молью одеяла намок, свесился ей на голову и упал на плечи. Монеты, которые она взяла вчера с собой, больно давили на бок, ровно туда, где во сне ее пинал Кай. Вчера она бежала, пока хватало дыхания, и, только остановившись, поняла, что никто за ней не гонится. Вчера все произошедшее — Элмор, Финн Сайфер, белый подвал дома, разговор, рынок — казалось невозможным, нелепым, чужим, потому что с ней, Датартой, такого произойти просто не могло. Но пятна крови на платье, цветок и чувство пустоты внутри говорили об обратном. Несмотря на теплый вечер, ее знобило, в голове то и дело всплывали обрывки прошлого. Просьба Сайфера, рассказ Элмор, даже растения Валя, светлые волосы Кая, его мягкая улыбка. Объявили ли они ее в розыск, нашли ли тело Элмор? А что если… Она ведь могла выжить! Датарта видела такие чудеса в их странном доме, что вылечить человека должно быть для них пустяком. «Дальше тебе придется идти одной». И Датарта шла, не обращая внимания на взгляды сторонящихся прохожих, шла, когда на небе показались первые крупные звезды, ее привычные спутники с детских лет. Только тогда она немного успокоилась и оглянулась, пытаясь понять, куда попала. Пахло рыбой и кострами, гнилыми водорослями, солью — она дошла до прибрежных кварталов. «Ты не искала работу у ростовщика Зареха с Приморской улицы?» Что, если Сайфер знал, к чему приведет ее ложь, и заранее позаботился о месте, куда она сможет пойти после? Но Сайфер не был в ответе за то, что кто-то зарежет Элмор в толпе по пути домой, нельзя же подозревать всех! Датарта спросила у прохожей женщины с ребенком, где лавка ростовщика Зареха, и пошла в указанную сторону. Женщина проводила ее брезгливым взглядом. В лавку она заглянула осторожно, будто ей что-то могло угрожать. В полутьме чадила сальная свеча, скрюченный старик считал монеты за прилавком. Вдоль стен стояли шкафы, набитые всяким хламом: одеждой, утварью, посудой. Среди них попадались и украшения, но Датарта слишком плохо в них разбиралась, чтобы понять, дороги ли они. Смерив позднюю посетительницу оценивающим взглядом, лавочник проскрипел: — Мы уже закрыты, приходите утром. Датарта чуть не рассмеялась: у нее в кошельке на поясе под туникой были спрятаны целых двадцать золотых, она была очень выгодной покупательницей. То, что ее не ограбили, было заслугой исключительно ее безумного вида. И эти деньги ей тоже выдал Сайфер в счет каких-то, как он сказал, будущих вещей. Обман Элмор и был такой вещью? Покорно выйдя из лавки, Датарта снова поплелась по улице, все дальше и дальше уходя от шума, пока не поняла, что забрела слишком далеко. Над ней расстилалось южное звездное небо, такое же обильное, как южная земля и теплое море. Датарта слышала, что на севере звезды совсем крошечные и почти всегда скрыты тучами. Как же они живут там без звезд? Как живут без огромных пространств над головой, никому не подвластных и ни перед кем не склоняющихся? Огни города на другой стороне залива мерцали из-за марева отдающего тепло моря, блики на воде доставали до этого берега, почти стирая границы. Ступи на них — и дойдешь прямехонько до чужих земель, чужих городов. Подойдя к причалу, Датарта опустила измочаленную розу, ставшую бордовой на сгибах лепестков, на волны, и отошла, глядя, как она удаляется с отливом. Тяжелый стебель почти сразу ушел под воду, а бутон еще какое-то время держался на плаву, пока и он не исчез в звездной черноте. Могло случиться так, что Элмор умерла, и никто из чудесного дома до сих пор об этом не знает. Ни Кай, ни Андрей, ни Валь, ни та девушка, что ходила по пятам за Элмор. А значит, она обязана им рассказать. Если она виновна — пусть ее судят. Датарта умылась, чувствуя соль на губах, пригладила волосы и нашла для ночевки старые доки как раз для того, чтобы успеть спрятаться от начавшегося ливня. Проснувшись на следующий день, она дошла до рынка — на месте, где вчера упала Элмор, вместо крови был только свежий яркий песок — и нашла торговку цветами. Теперь она смотрела на Датарту еще подозрительнее и пристально следила за ее руками, выбиравшими алые бутоны. Только когда девушка выложила на прилавок связку из двадцати золотых, торговка охнула и начала ловко добавлять в букет Датарте другие цветы. — Не нужно, — тихо попросила она. — Дайте только красные. И сдачу оставьте себе. Где вы их растите? С охапкой красных, пахнущих кровью и утром роз Датарта дошла до уже знакомого дома и, не набравшись сил, чтобы постучать молотком, села у ворот, прислонившись спиной к мокрой решетке. Как сказать им о том, что случилось с Элмор? Как пересказать разговор, в котором она поняла так мало? Как… — Датарта? — окликнул ее голос по ту сторону ворот.

***

За годы существования программы погибло всего двое сотрудников, и те смерти произошли далеко от базы: Лукаса переехало телегой, а Миранда в старом городе столкнулась со стаей одичавших собак. Протокол действий писали они с Элмор, и они же сообщали родственникам о случившемся. У Лукаса осталась дочь, которая сообщила номер отца в сигма-хранилище, а Миранда оставила данные о своей сигма-копии в открытом доступе и просила тело сжечь. На кремацию Лукаса указания не было, и потому его похоронили рядом с его копией, на моровнике рядом с Шурдстовом. Шел дождь, чтобы не привлечь внимание местных, пришлось идти ночью, впервые выбравшиеся так далеко за пределы базы резиденты продрогли и дрожали. Андрей опоздал и вернулся, когда они с Валем уже достали тело в саване из крытого экипажа. Сигма-хранилище было одним из первых, а оттого просторным, места хватало для всей процессии. Кай думал не о Лукасе и знал, что о другом думают и Элмор, и Андрей. Валь плакал не скрываясь, но и он уже смирился с потерей. Кай обсуждал с Андреем после смерти Миранды, что психологи программы обеспокоены их реакцией на смерти. Андрей только пожал плечами: «Они пытаются подогнать нас под новые нормативы наверху. Для родившихся на Земле-2 смерть — как для нас, рожденных здесь, прилет пришельцев. Таких, как их изображали в старой фантастике, зеленых и с ушами. Если и возможно теоретически, выглядит совершенно нереально». Здесь, на Земле-1, смерть живет бок о бок с ними, а для тех, кто родился до Катастрофы, стала членом семьи. Это с появлением оцифровок смерть стало переживать проще: вот же он, Лукас, рядом с нами, спит в строчках кода, а однажды проснется и сам посмеется. Для Андрея все было сложнее: насколько Кай знал, на его родине так и не стали использовать технологию оцифровки. Как сам Андрей шутил, цитируя какого-то древнего поэта, «В России расстаются навсегда». Вместо Лукаса или его семьи Кай думал о том, что пиару программы не пойдет на пользу смерть одного из маститых участников. Конечно, всех предупреждают об опасностях на Земле, но каждый несчастный случай в обществе и Совете встречают с удивлением и гневом. Андрей, догнавший процессию, был устал и зол. Целый месяц он разбирал дело еретика и все равно не смог вызволить его. Кай знал подробности дела, потому что писал заключение, тоже ничем не помогшее. В тот день состоялась казнь, отсутствие на которой Андрею бы не простили. По дороге к могиле, с раздробленными ногами Лукаса в саване под мышкой и сопящим под тяжестью торса Валем впереди, Кай выслушал скупой рассказ Андрея про казнь. Все, что Андрей смог сделать, это убрать пытки и заменить сожжение на повешение. Веревка оборвалась, но и это не остановило правосудие Храма. Они перебросились еще парой слов над телом, которое Андрей принял у него, не заметив тяжести, и Кай отошел к Элмор. Елена шла впереди с фонарем, лицо ее было замкнутым и грустным, брови приняли то задумчивое выражение, которое незнакомец мог принять за суровость. На стекло фонаря падали капли, размывая пробивающийся изнутри свет, раскалывая его на короткие лучи с темными пятнами меж ними. Таким стал и их Храм: был полезен для общества в целом и гибелен для многих невинных людей. — Столько вложили в него, а он на стишках засыпался, — проворчала Элмор, и Кай понял, что она тоже была знакома с повешенным. Это было неудивительно: музыкант, математик, астроном, естествознатец, врач, он жадно изучал этот мир, будто знал, что его имя однажды вымарают из всех летописей. — Я должен думать о Лукасе, а вместо него думаю о чужом человеке, — признался ей Кай. Элмор повернула к нему освещенное с одной стороны лицо. Другая сторона оставалась в тени убывающей луной. — Это естественно. Оцифровки дают нам иллюзию власти над смертью. Мы оба знаем, что Лукас умер не всерьез, так, понарошку. А маленький поэт — тот ушел навсегда. — Я думал, ты не любишь поэзию. — У него были интересные вещи. Он любил рассуждать про «старые времена». Элмор молчала до самой могилы, где они остановились, не зная, что сказать. Красноречие Кая всегда покидало его на кладбищах. Тогда Элмор заговорила первой: — И если, нити наших жизней разделив, Длину их мне поручат предрешить, То об одном прошу я у Небес — На сотни лет тебя опередить. Андрей позади тяжело вздохнул. Еретикам не были позволены похороны, их хоронили тайно, на неосвященной земле. Здесь, на сигма-хранилище, земле не только неосвященной, но и проклятой для Храма, они будто отпустили вместе с Лукасом умершего с ним в один день поэта. И если, нити наших жизней разделив... Не знал, не догадывался даже, что так бывает. Чтобы нити сродные, нити ссученные, свитые воедино — отмерено, спрядено, отсечено — не христианские, не людские, людям лишь во Христе спасение, а что делать им, что делать с нитью, заживо раскровленной, расплетенной, если и у богов нет над нею власти? Что делать, если больше не держаться за нее накрепко, пока ведет хоть вкруг, хоть вдаль, их двоих нанизавшую — только упасть с нее, распавшейся, на землю, но обязательно — первым. А если не случится, что ж, броди, плутай, как и нить твоя — взаверт. Впервые за свою долгую, невероятно долгую жизнь Кай потерялся. С той минуты, как он вернулся с телом Элмор на базу — что произошло? Андрей выслушал рассказ человека мэра про то, что рядом с Элмор видели Датарту, и сказал ему: «Я поищу девчонку», а Кай только позавидовал, что Андрей так быстро нашел себе задание. Когда они пришли с телом на базу, Валь помог загрузить тело в диагност — наверху нужен был отчет о вскрытии, а до него Кай отправил на Землю-1, в Фонд, сообщение о тяжелом состоянии здоровья участника программы. Сообщения уходили десятками в ведомства, приходили какие-то ответы, но Кай не собирался их читать. То и дело он ходил к диагносту проверить: вдруг он мигнет красным, обозначая ошибку, зажужжит, переходя в режим реанимации, и пару дней спустя раскроется, выпустив Элмор? Валь, унося к себе образец яда, уже сказал, что шанса выжить не было. Но что, если..? Сигнал диагноста оставался зеленым до выведенного отчета о вскрытии. Отправить отчет в Фонд? Да, пожалуйста. Помощник с тщательно разработанной печалью в голосе спросил, не хочет ли Кай прочесть его перед отправкой. Нет, не хочет. Что еще пришло? Глава Фонда, руководитель программы с соболезнованиями... Не нужно. А это что? Да, это зачитай. Пришло уведомление от Сигма Компани о том, что Элмор назначила его сигмаприказчиком, и теперь Кай распоряжается ее ячейкой с оцифровкой. Желаете ознакомиться с содержанием? Последнее изменение в ячейке было позавчера, когда они вернулись на базу, отметил Кай. Желаете проверить файл? По неясному, но утешительному наитию — увидеть, убедиться — Кай открыл ячейку, и даже нашел там объемный файл. Вот только — не того формата. Это был всего лишь архив, по экрану рассыпались тысячи записей, видео, фото, текстов. На минуту Кай так и застыл перед экраном, не понимая, как такое возможно. Где сигма-файл? Когда произошла подмена? С гулко бьющимся сердцем, задыхаясь, он писал в поддержку, потом на основную почту Сигма Компани, потом менеджеру Элмор. Все тщетно. Владелец сам изменил наполнение ячейки, компания не несет ответственности, пожалуйста, обратитесь к пункту 178.6 Договора присоединения. Уже стемнело, а Кай так и сидел перед распакованным архивом, с которого ему улыбалась, хмурилась, что-то выговаривала живая Элмор, и не знал, как ему сказать об этом Валю и Андрею. И Вере. И Совету. Очевидно, что нужно писать заявление о преступлении, что кто-то в Сигма Компани подчистил данные, но что это изменит? Какова вероятность, что настоящую сигма-копию не удалили, а, например, переместили в другую ячейку? Кай представил, как какой-нибудь скорбящий обитатель купола открывает ячейку и с воплем отскакивает от сигма-копии Элмор. Или даже что это произойдет, когда оцифровки начнут оживлять. Пришло сообщение от Валя, на экране высветилась трехмерная многоножка формулы яда с разросшимися тут и там ракоподобными ионными связями, даровавшими ей силу убивать. Валь закончил анализ яда, не то для добавления в отчет о смерти, не то занимая замедлившееся на базе время. Камеры показывали, как по коридорам неприкаянно бродит Вера. Иногда она останавливалась и взглядывала в объективы, будто понимала, что он смотрит на нее. Кай морщился и часто смаргивал, у него болела голова, болели глаза от нестерпимо яркого света. — Чего в темноте сидишь? — хрипло спросил с порога Валь. Это не темнота, темнота там, где она, куда теперь смотрят их глаза, где ничего не узришь, как ни пытайся. Валь долго смотрел, как, ссутулившись, Кай сидел перед экраном с безумной улыбкой на лице. А потом протянул стакан воды, или не воды, ведь невозможно уснуть в таком состоянии от одного стакана воды. Проснувшись утром, Кай долго смотрел в потолок в ожидании, что Элмор пошевелится рядом, или войдет в дверь, или пройдет по коридору. Город за окном отзывался эхом ее дыхания, родного и иллюзорного. Вокруг была тишина, в комнате больше никого, и пусто в коридорах, а на его планшете по-прежнему — архив. Теперь Кай понял, почему он был таким тяжелым: в него Элмор сложила все, что было у нее, с самого их знакомства сто двадцать два года назад. Тут и ее исследования вируса QD6, и записи о протекании болезни, статьи, протоколы прививания, дневники… Через две папки хранились видео, которые Элмор снимала в их первом путешествии по Земле-1, когда не было ни базы, ни даже Эзанимы. У Кая задрожали руки — это и вправду был личный архив Элмор, эти видео она не показывала даже ему, тем более они никогда не публиковались. Элмор действительно сделала это сама. И настало время вопросов. Закапывая гроб — никогда еще ему не было так стыдно за собственную неспособность сказать хоть одно слово, — отвечая на письма сверху, подгружая отчеты, Кай думал только об одном: почему? Он бы спросил Веру, но та сама ходила потерянная и молчаливая, смотрела на него с презрением и усталостью, а Урвана привела так, будто делала одолжение. Мертвая Элмор, мертвый Сайфер, желающая покинуть базу Вера — кто-нибудь еще останется с ним? Андрей никак не появлялся, и пусть он и раньше надолго пропадал, его исчезновение в такой день казалось зловещим. Урван Бесерра протянул ему портрет Элмор, который ему никогда больше не приведется показывать городской страже, и тогда Кай вспомнил еще об одном деле: из Фонда прислали новый список участников смены. Из семи имен. Не глядя Кай просто отдал новые портреты Урвану и попросил на прощание помочь найти Андрея. Его отсутствие тревожило, отчего Кай раз за разом просматривал внешние камеры. Но вместо Андрея пришел кое-кто другой. Датарта, протеже Сайфера, сидела у ворот, растрепанная и бледная, в обнимку с огромным букетом красных, слишком ярких на улице роз. Он уже видел такие вчера, но, конечно, так и не донес их Валю. Теперь же вместо ностальгического праздника они несли с собой траур сразу по двоим. Кай родился во времена, когда такие розы дарили сначала матерям, потом возлюбленным, а потом — мертвым. Несколько минут Кай смотрел на Датарту, завороженный не столько воспоминаниями, сколько пульсирующей вокруг ее кос, и рук, и платья жизнью. Впервые с того момента, как держал за руку умирающую Элмор, Кай заметил, что земля потемнела, на ограде и листьях деревьев еще висят капли, птицы раззвончили пахнущий недавним дождем воздух. Урван вчера был прав, поздно вечером был дождь. Что, если он был прав и о другом? Другие люди, люди с чужой душой, оцифровки, Сайфер… Каю еще нужно было тщательно просмотреть архив Элмор, но первая догадка проскользнула в легкие и бесшумно разбилась там в пыль, перекрыв кислород. Кай окликнул Датарту в надежде остановить развернувшуюся картину произошедшего. Та вздрогнула, выронила цветы, подскочила, потом подобрала их, укалываясь о стебли, и, не доходя до него, начала говорить. Кай вел ее в дом, а Датарта все взахлеб рассказывала про просьбу Финна, встречу с ним, слова Элмор. Ложь Элмор. В гостиной она попыталась неловко сунуть ему в руки цветы, но Кай отказался. Пришедший Валь тоже улыбнулся им намного слабее, чем цветы того заслуживали. Еще несколько дней назад он бы не преминул восхититься ими, первозданно красными, а сейчас только поставил в вазу. — Вы ели? — равнодушно спросил Валь. Кай не хотел есть, он снова и снова перематывал в голове рассказ Датарты и хотел проверить в архиве Элмор, верно ли все понял, а пока задыхался от чудовищной логики решения. Она искала Сайфера, чтобы не сказать ему ни слова правды, чтобы они остались... — Кай? — Валь обеспокоенно коснулся его плеча. — Тебе нужно на воздух. Он не пойдет на улицу, мимо ее могилы, не сейчас, не когда понял, для кого она это сделала. Если бы Валь знал, о чем она солгала Сайферу... — Идемте на крышу. Помоги ему, пожалуйста. Придерживая за плечи, его вывели наверх, где раскинулся еще один маленький огородик Валя. Вокруг шумел город, зажатый между морем и пустыней, катили по дорогам экипажи и телеги, вились по горам вдалеке тропинки. Дул ветер, на высоте оказавшийся серьезным противником. Валь зашуршал бумагой и вдруг вытащил на свет что-то мелкое и темное, похожее на оплывший шоколад. Неподалеку от них на крышу опустилось несколько заинтересовавшихся голубей. — Я сделал кое-что… для нее… Говорить Валю было тяжело, глаза его снова заблестели как будто от ветра. Следом зашмыгала Датарта. Кай почти вспомнил, что ее подозревал Андрей, и тут же отмел эту мысль: будь это так, девчонка бы не вернулась. Но вот она стоит рядом, ежится от ветра, волосы от лица убирает, на шоколад смотрит круглыми недоверчивыми глазами. — Я нашел старую одичавшую плантацию какао… — продолжал Валь. — Ему нужен постоянный уход, так что передал садовнику Бесерры. Вот, попробуйте. Он безопасен, я проверял. Сколько раз Элмор пеняла Валю на отсутствие шоколада, сколько тот отговаривался. То озимые у него не взошли, то почвы закислены, да и садовые культуры новый червец поел. И так ни разу и не сказал, что какао в его планах нашлось место. Ни про плантацию не сказал, ни про Урвана. Надо будет положить кусочек на могилу, и пусть все новички считают, что они здесь сошли с ума. — Я делал все по рецепту, — неуверенно пробормотал Валь, глядя, как они с Датартой берут по кусочку. — С помощью синтезатора, конечно, но сырье было мое. Шоколад был одновременно горьким до оскомины во рту и переслащенным. Датарта озадаченно заморгала и украдкой посмотрела на Кая. — Все равно как будто горчит, — разочарованно признал Валь. — Нет-нет, отличный… шоколад, — торопливо заверила его девушка, через силу доедая остатки своей порции. Валь горделиво улыбнулся. Кай незаметно покрошил остатки в своей ладони на крышу, ближе к голубям. Конечно, сошли, и давно, а главное — незаметно. Как понять теперь, от шоколада ли или от понимания, которым больше не с кем поделиться, свело горло? Элмор терпеть не могла лгунов и ложь, особенно по-детски грубую, очевидную. Элмор слишком любила жизнь, чтобы отказаться от оцифровки. Для этого у нее должна быть очень веская причина, о которой догадался бы любой из них: он, Валь, Андрей, Вера. Догадались, если бы пошли с ней. Поэтому она взяла с собой Датарту, а не одного из них, поэтому… Кай забрал у Валя последний кусочек шоколада и не жуя проглотил его. — Смену надо отменить, — хрипло сказал он. Последнюю смену, если Датарта верно запомнила слова Финна. — Поздно, — Валь озвучил его опасения. — Все уже подготовлено. Без смены программа закроется. Она в любом случае закроется, потому что у Совета появился более выгодные и перспективный вариант. Кай прикрыл глаза, собирая все, что он знал: запрет на переходы для местных, конец поставок оружия сверху, уменьшение финансирования, всего лишь семь новых участников. Даже смерть Финна ничего не давала, механизм уже запущен. Это был конец, но сворачивать слишком поздно. Элмор бы не хотела этого. — Да поможет нам Господь пережить ее, — пробормотал он. Раньше смены не нужно было переживать, они с Элмор ныряли в них с разбега, а теперь остались пустые конструкты, вымученные симуляции, утомительный фанатизм. Валь о чем-то напряженно думал. Кай надеялся, что не про Андрея, потому что на утешение он был больше не способен. Если Андрей тоже все понял, он не вернется. Если он знал заранее... Кай ни за что не расскажет Валю о том, что случилось с Элмор на самом деле. — Как думаете, — спросил Валь, — стоит ли добавить шоколад в меню приветственного обеда для новичков? Датарта искоса посмотрела на Кая, но тот не дрогнув ответил: — Обязательно.