Глава 13. Звезды под облаками

— Мама, у меня теперь есть новый друг, — торжественно объявил Александр-младший. Первый друг за все шесть лет его жизни, если быть точным. Нийя заставила себя улыбнуться и задать вопрос, ответ на который знала: — Как его зовут? Сын таинственно улыбнулся, приглашая ее к игре, которую Нийя ненавидела: загадки. У ее сестры с именем, которое в королевстве носит каждая пятая, и отца, который не был Нийе отцом, была какая-то общая тайна. Оба были выше того, чтобы хвалиться ею, напускать на себя загадочный вид, перешептываться, но она все равно сквозила сквозь них, сгущалась, когда они были вместе, и не пожелала пропасть окончательно, когда оба исчезли из жизни Нийи. Какой-то отсвет этой тайны будто бы лег на ее собственного сына, никогда не видевшего ни тетку, ни деда, а значит, эта тайна жила в ней, в ее памяти, костях и лоне, была частью ее и приметой. Какой была — и осталась — эта тайна? Была ли она липка, раз до сих пор тянется за нею? Была ли цветиста, раз оставила по себе столько отпечатков? Была ли горька, раз отравляет до сего дня вкус каждого блюда? Была ли она такой, как сказали мать и Великий Магистр? — Филберт! — выпалил Александр и, не в силах больше сдерживать в себе восторг, возбужденно забегал вокруг матери. — Он такой! Такой умный! Он все-все знает! У него столько книг! И игрушек! Мама, он подарил мне карту королевства! Раскрашенную! Что я могу подарить ему в ответ? — Ох, милый… Вряд ли ты чем-то удивишь любимого внука Великого Магистра, его наследника и надежду на трон королевства. В комнатах, куда их переселили неделю назад, было просторно и светло, в шкафах теперь висело много одежды, но о новых игрушках речи не шло. — Давай посмотрим в твоем сундуке, — мягко предложила Нийя. Александра не нужно было просить дважды: чуть не подпрыгнув, он рванул к своим скромным сокровищам и с ходу вывалил на пол половину сундука. — Расскажи мне пока про твое занятие. Понравилось ли тебе? Нийя надеялась, что да: за эту возможность получить настоящее образование для сына было слишком дорого заплачено. И даже если не понравилось, она не сможет отменить решение магистра. Степенно вошедшая гувернантка сделала книксен и приветствовала Нийю. Сдержанно сообщила, что юный господин был на занятии внимателен и не мешал Его Высочеству. Нийя вежливо кивнула женщине, имя которой не могла запомнить второй день, как ее приставили к сыну. Сам Алекс описал занятие с куда большей непосредственностью: — Я нич-чего не понял, но Филберт сказал, мы можем вернуться к темам, которые я не знаю. Он прошел их давным-давно! — И учитель разрешил? — М-м-м, — замялся Александр, мыслями уже перебиравший свои сокровища в поисках достойного подарка, — он был не против! Он вообще не против ничего, что предлагает Филберт! Нийя не была удивлена. — А где Грег? Он ведь тебя проводил из классной комнаты? — Я здесь, — вместо Александра от двери ответил слуга. Эти покои — целая анфилада комнат — были так велики, что Нийя терялась в них, а еще не сразу замечала гостей, что было вовсе неудобно. В прошлой их комнате невозможно было не увидеть входящего, да и дверь скрипела, извещая о его появлении. Грег насупился, как делал всю неделю, что ходил с юным господином на занятия. Нийя спрятала улыбку. Грег был слишком сердитым и серьезным еще ребенком, когда Александр взял его в дом в счет уплаты долга, и годы службы не сделали его характер легче. Александр обращался со слугами хуже, чем со своими охотничьими собаками, а о каком-либо обучении грамоте и речи не шло. Невежественный и грубоватый, на просьбу Нийи сопровождать Алекса на занятия Грег подозрительно буркнул: «И зачем это? Я ничего не пойму все равно». «А ты запоминай, потом поймешь. Я хочу знать, чему его учат. Будешь потом мне пересказывать», — вывернулась Нийя, глядя на него честными глазами. Вот уже неделю Грег послушно ходил. Чувствовал подвох, но никак не мог понять, в чем он. А может, понимал и не сопротивлялся. — Ну, я пойду, у меня дел еще по горло. И так сколько времени потерял, — буркнул он. Нийя, конечно, отпустила его. До их поездки в Нопар на праздник Встречи она могла бы опасаться, что хозяин снова встретит Грега побоями, но теперь Александр не осмелится поднять на него руку, раз магистр так явно показывает свое покровительство. Возможно, однажды Грег привыкнет к этому — к безопасности — и распрямит вечно ссутуленные плечи. Гувернантка, поджав губы, молчала весь разговор хозяйки с неучтивым слугой. Само существование таких порядков в благородном семействе Вирнзее покоробило ее, но она была достаточно опытна, чтобы уметь не показывать свои сомнения. Со временем она потихоньку, исподволь исправит этот хаос, мягкими намеками, напоминаниями, правильным примером вернет окружение ее подопечного в верное русло. Доверенный ей ребенок не мог не пострадать от неестественной близости его матери и тем более такого грубого слуги. Мать не способна привить правильные ценности своему единственному дитя: вот и сейчас с полного одобрения госпожи, когда надобно сесть за книги, как обещал учителю, Алекс продолжал носиться по комнате, доставать свои игрушки, развлекаться с ними. Будь гувернантка моложе, она бы попыталась утихомирить ребенка, надавить на него через мать, но это было не первое семейство в ее практике, порядки в котором были далеки от идеала. — Госпожа, не извольте беспокоиться, сейчас юный господин поиграет немного, а после обеда мы сразу примемся за учебу, — кротко сказала гувернантка. — Наставник сказал, Александру еще многое нужно… повторить. Нийя кивнула, пряча смущение. Наверняка эта женщина даже не может вообразить, что в таком возрасте Алекс еще не учился как следует. Конечно, Нийя давала ему какие-то крохи знаний, но о ежедневной, строгой учебе речи не шло. Алекс, с энтузиазмом принявший необходимость учиться, да еще и с новым другом, никак не мог понять, для чего ему эта незнакомая женщина, и обращал на гувернантку внимания не более, чем на случайного прохожего. Он был с ней вежлив, но без капли почтительности. Нийе было интересно, что гувернантка знает о том, как подопечный жил до нее. Вряд ли ей рассказали, как они с Алексом вдвоем ютились в комнатке меньше, чем нынешняя детская в новых покоях, как, едва он отделился от ее тела, акушерка унесла показать младенца отцу, гордясь так сильно, будто только благодаря ее мастерству он родился мальчиком. Если бы она спросила заранее, а у Нийи были силы говорить, акушерка бы узнала, что с прошлого дня Александр почти не вставал из-за покерного стола и не стал бы прерываться по такому пустяку, как рождение наследника. Женщина вернулась сумрачная, раздраженная тем, что молодой отец не только не обрадовался ребенку, но и выставил ее вон, чтобы не мешала игре в самом разгаре, и даже не дал ей монетку сверх оговоренного. Бормоча под нос ругательства, она сунула маленького Алекса, заливающегося плачем, в свежеоструганную Грегом кривоватую колыбельку у дальнего окна и ушла, не оглянувшись. Вот когда теснота комнатки обернулась благом: Нийя, чувствовавшая себя так, будто ее выпотрошили заживо, встала и поковыляла к сыну, чтобы приложить младенца к груди. Тогда не важна была ни боль, ни кровь, капавшая на пол, ни темнота в глазах. Ее счастье, зревшее в ней долгие, полные страхов и опасений месяцы, отделившись от нее, было прекрасно. Дитя предательства, боли, насилия и отчаяния оказалось крикливым, бодрым, хорошо кушающим и достаточно крепким, чтобы пережить и тяжелые роды, и неловкую, неумелую заботу матери. Позже был Грег, который недавно заступил на службу и не знал ничего о порядках в доме, безусый мальчишка, пришедший в косноязычный сквернословящий ужас от того состояния, в котором застал и мать, и дитя. Была приведенная им послушница из Четвертой Милости, на которую хватило их общих с Нийей денег, юная и смешливая, неопытная, но искренне помогавшая ей. Были тряпки-пеленки, которые Грег притащил от прислуги, были его заплывшие глаза и сломанный нос после неудачного разговора с Александром, ушедшим в долгий запой после проигрыша того дня и долго попрекавшим жену, сына и курицу-акушерку, прервавшую игру. В те бессонные ночи и дни, без кормилицы, без расторопной служанки, которая помогала бы Нийе, шевелила прачек и вовремя приносила чистые пеленки, в тесноте комнатки, полной младенческих запахов, из обращения к ней Грега пропала «госпожа». Пропала по ее собственной воле с того дня, когда Нийя разрыдалась, услышав «госпожа Вирнзее» из его уст. Простоволосая, расхристанная, бессонная, с полной молока грудью, неприлично обтянутой ее платьями, которые никто, конечно, не стал для нее переделывать, какой она была госпожой? Видела бы ее мать, как дочь исполняла наставления о том, как быть хозяйкой дома и настоящей леди. Стояла глубокая ночь, а она укачивала навзрыд рыдающего Алекса, отекшая, одутловатая, в слезах, и шептала «Не называй… не надо… хотя бы наедине». Здесь презрение матери достигло бы величайшей степени. Леди, если и опускается до подобного состояния, ни в коем случае не должна позволять слугам видеть себя такой. И тем более — поощрять панибратство. Грег, вопреки убежденности матери, что после такого слуги непременно распустятся, только кивнул и протянул руки: «Давайте мне Алекса, Нийя. Вам нужно поспать. Ложитесь, я буду вон там, в углу. Да не бойтесь, я умею с младенчиками обращаться, у меня трое младших братьев». У Нийи не оставалось сил на возражения, она послушно легла в постель, завернулась в одеяло и уснула. И все же это было тоже счастье, пусть и многотрудное, выматывающее, но наконец-то ее собственное, всецело принадлежащее ей и немного мальчику, который стал куда более верным подспорьем ей, чем ее мужу. Это счастье, худенькое и большеглазое, сейчас переворачивало вверх дном в поисках подарка их новые покои так бестрепетно, будто жило здесь с младенчества. Гувернантка, поборов оторопь, спросила: — Простите, а в какое время прошлая гувернантка и няня устраивали послеобеденный сон? Не хотелось бы кардинально менять день юного Александра. — Алекса! Зовите меня Алексом. Пожалуйста! — требовательно встрял в разговор сын, избавляя Нийю от унизительных объяснений, что нянями, гувернантками и друзьями ее сына до недавнего времени были только она и Грег. — И… я не была познакомлена с вашей няней, не могли бы вы?.. — Мам, смотри, вот этот мяч подойдет? Мяч был кожаный, невесть откуда притащенный Грегом, изрядно потрепанным, но, если судить строго, единственно подходящим на роль подарка. Гувернантка сочла момент подходящим для урока хороших манер. — Юный господин, обращаться к госпоже Вирнзее следует… — Не нужно, — тихо попросила Нийя. — Пусть называет мамой, как привык. — Но это недопустимо! С вашим положением… Мальчик непонимающе переводил взгляд с матери на странную женщину. Нийя украдкой ему подмигнула, и Алекс расслабился. Ей ли не знать, как мало счастья приносят что хорошие манеры, что безропотный, мягкий характер. — Я настаиваю, — в голос Нийи вернулась порядком забытая, вбитая матерью интонация для общения со слугами. Не грубый приказ, но то настояние, убеждение, не подчиниться которому нельзя. Гувернантка склонилась в легком поклоне, принимая указание, но не понимая его. Нийя присела перед сыном на колени, разглядывая мяч, и оба стали обсуждать, как лучше преподнести его, и было бы здорово поиграть с Филбертом в мяч, но придется научить его игре, ведь он, может статься, не умеет, ведь у него не было Грега, который бы научил… Да, совершенно точно, тогда он подарит целую новую игру, что несколько примирит с грубой наружностью мяча. А что мама думает о том, если он пойдет прямо сейчас к Филберту? Да, мама права, сейчас обед, и друг будет занят, но вот после обеда… После обеда мисс Прайс — Алекс снова спас Нийю от неловкости, спросив за столом имя своей гувернантки — настояла на своем и забрала подопечного от матери в детскую, чтобы вплотную заняться его учебой. Алекс хмурился и душераздирающе вздыхал, но не сопротивлялся: ему хотелось похвастаться завтра на уроке перед новым другом не только мячом. Нийя осталась одна в изысканной пустоте новых комнат среди красного дерева, бархатных обивок, расписанных обоев и занимательных безделушек. Как давно это было, целую жизнь назад, чтобы вот так быть предоставленной самой себе — до известного предела, который и пределом не ощущается. Хочешь, принимайся за вышивку, хочешь, вызови портниху, закажи новое платье, хочешь… Нийя бросила взгляд на дверь, и в горле встал горький комок. Прогуляйся по парку, вдохни воздух с дождем, срежь цветы, собери и расставь по дому букеты, напевая, а потом в тишине услышишь далекий струнный перезвон арфы. Матушка будет гневаться, матушка будет гневаться, матушка будет… «Заходи, чего в коридоре замерла», — брошенная через плечо улыбка. Азалия всегда улыбалась ей, как она этого не замечала? Нийя сморгнула воспоминания. Негде ей больше гулять и слушать некого. Только и остается, что повторять «прости меня» и надеяться, что спустя девять лет хоть чем-то искупила старое предательство. Дверь гостиной тихо приоткрылась, впуская Грега. Юноше было всего шестнадцать, но выглядел он старше. Глубокая вертикальная морщина на лбу темнела, как рассечение, губы сжаты, руки и спина в старых и новых шрамах. Для госпожи и слуги они знали непозволительно много о шрамах друг друга, столько порой не знают друг о друге и любовники. Они были много большим — жертвами этого дома, темной жемчужины архитектуры Шурдстова с гнилым нутром. Девять лет в нем подарили Нийе хотя бы Алекса, Грегу же не дали ничего, кроме окриков, побоев и мизерного жалованья. — Кажется, мы выбрали подарок, — поделилась с ним новостью Нийя. — А ты что скажешь, станет ли Филберт играть с Алексом? Я даже никогда не видела его, будто магистр боится… Боится ее черной магии, наверно. Это Грег был бесстрашен за недостатком воображения. Ему не хватало фантазии связать страшилки о черных жрецах с усталой зашуганной женщиной. Последний раз Нийя подробно разглядывала свое тело в зеркале, когда принимала ванну перед балом в столице. Лучше бы она не делала этого, тогда легко было продолжать представлять себя той, кем восхищались все обитатели родительского дома. Теперь же от нее осталась одна оболочка, бледная, сухая, тонкая, расписанная шрамами и подступившими близко к коже бледно-лиловыми пауками жил, усеявшими плечи, кожу под грудью, бедра. Нийя едва перенесла дорогу до Нопара, в карете накатывала то тошнота, то сонливость, а после обратной дороги без единой долгой остановки или ночевки вне кареты она сутки лежала пластом. Единственное, что осталось от былой красоты — это волосы, длинные, густые. Азалия когда-то восхищенно говорила, что они цвета терна, схваченного первым морозом. Что бы она сказала о ней сейчас? Грег искоса, будто нехотя посмотрел на нее и тихо сказал: — Пойдем в спальню. С ней он мог говорить без обиняков и знать, что она поймет правильно. В спальне есть засов, да и без него никто им не помешает, не подслушает. Нийя видела, что Грег хотел поговорить, и разговор предстоял не из приятных. Он знал, что госпожа не откажет. Если бы не он, с кем бы она здесь могла говорить? Вокруг рта юноши залегли скобки складок, в глазах страх и отчаяние, которые Нийя не могла понять: ее он никогда не боялся. В спальне Грег бесшумно задвинул засов, но так и не повернулся к ней лицом, уставился на закрытую дверь. — Грег, — тихо начала она, — что случ… — Ты сказала, твоя сестра невысокого роста, рыжая, хрупкого телосложения, глаза зеленые, волосы вьются. Так? Грег повернулся к двери спиной и теперь разглядывал Нийю так пронзительно, будто видел первый раз. Нийя медленно кивнула, чувствуя, как холодеют руки. Как он узнал? — Да ну? Было темно, ты могла принять за рыжие, например, черные волосы? Густые, длинные, с седой прядью, заплетенные в косы, а частью оставленные распущенными. А может, она даже была с музыкальным инструментом? — Я не понимаю… — Я тоже! — шепотом рявкнул Грег. Нийя никогда не видела его в таком бешенстве, больше присущем его хозяину. — Маттео притащил Жаку друга твоей сестры… настоящей сестры, и он рассказал много интересного. Для чего была эта ложь? И что ты собиралась делать, когда она раскроется? Сейчас ты что собираешься делать? Нийя отшатнулась, споткнулась о край кровати и села на нее. Ноги все равно сейчас не держали. А Грег продолжал ее мучить. — Ну, так что? Была там рыжина? Или все же волосы черные, глаза темные, характер паршивый, играет на гитаре? Нийя всхлипнула, не то от смеха, не то от подступивших слез. — Характер у Азалии и правда был… сложный. Но чтобы паршивый… — Она же не так сильно изменилась, чтобы не узнать ее! Что на тебя нашло?! Нийя подняла на стоявшего перед ней гневающегося юношу спокойные глаза. — Она почти не изменилась, Грег. Я даже удивилась. Правда о прошлом так долго копилась смердящим гноем внутри, что, стоило слегка кольнуть воспоминание, как она неудержимо полилась на единственного, кто был готов ее выслушать. Спустя девять лет Азалия была все такой же: незаметной. Такой же, какой носилась по замку, и никто-то не мог ее найти. Это она, Нийя, была слишком прекрасна, изящна, вежлива, великолепна, чтобы ее можно было упустить из внимания или — Боже упаси! — простить вульгарные манеры. Сестре позволялось грубить, спорить, скрываться, откровенно избегать беседы — и никто не приходил от этого в ужас. Она и в тот день, когда карета подкатила к Нопарскому замку, была неотличима от толпы, желавшей попасть внутрь. Нийя могла бы не увидеть ее, не открой она окно — Александр на прошлом привале успел опрокинуть пару стаканчиков вина, и в карете плохо пахло — но не услышать сестру у нее не было шансов. Азалия стояла в длинной очереди у ворот и потрясала перед стражниками какой-то засаленной бумажкой, чуть не приплясывая от нетерпения попасть внутрь. Бумажке отчего-то не верили, и сестра голосила, увещевала, ныла, показывала зачем-то на длинный чехол дубленой кожи за спиной и снова совала страже в руки приглашение. И ее пропустили. Нийя не сомневалась в исходе: переспорить Азалию было трудно уже в детстве, а она не брезговала никакими методами. Стоило Нийе оступиться, как ее упрекали в том, что леди так не ходят, так не сидят, так не говорят. Леди, как стало ясно после замужества, кротко замазывают синяки от побоев лорда-мужа и никогда не жалуются. Потому что никому до их жалоб нет дела. Отец слушал Азалию так внимательно, как не все лорды слушают своих старших сыновей, не то что мелких девчонок. Уроки — те, что мать позволяла делать общими — давались Азалии легко, она все время снисходительно улыбалась, будто думала, что это все игра, пустяк. А для Нийи — единственный путь в хорошую жизнь. Учитель танцев качал головой, глядя, как неуклюжа Азалия, и мать была довольна — будто они соревновались с мужем в том, кто воспитает дочь лучше. Через несколько лет Нийя узнает первопричину этого раскола, неравного дележа во всем прочем равных детей, а тогда просто принимала как данность и думала, что так поступают во всех семьях. Во всех семьях делят детей между собой так, что они едва пересекаются в коридорах замка, во всех семьях их селят в противоположных флигелях, во всех один ребенок свободнее другого… Ей хватало других размышлений, не менее тягостных. Нийя, танцевавшая идеально, завидовала легкости, с которой сестра сбегала с занятий на какие-то загадочные дела к отцу, сбегала в библиотеку, сбегала в сад и деревню — куда бы ни пожелала. И мать на это закрывала глаза. Пропущенные занятия не так гневили ее, как успехи младшей дочери. Нийя впервые заметила это, когда учитель музыки похвалил слух Азалии, к ярости матери и грусти Нийи: Азалии он был не нужен, она играла равнодушно, из уважения к их пожилому учителю — а тот и правда был восхищен идеальным слухом ученицы. Над вокалом надо было поработать — но, едва мать поняла, что Нийя достигла предела в своих небогатых музыкальных способностях, она отказалась от уроков для обеих дочерей. Сестра все равно часто приходила — как по расписанию, играть в зал, и по замку разносились звуки арфы. — Я… я совсем по-другому представлял черного жреца, — тихо признался Грег. — Или она не была им? Это ошибка? — Нет. Никакой ошибки. Вернее, много, очень много ошибок, одна за другой. — Эй, не плачь! Пожалуйста. Не выношу, когда ты плачешь. Грег неловко похлопал ее по плечу. — Хочешь, не говори. Я ж не за этим пришел… То, зачем он пришел, ужасало Нийю много больше, чем прошлое, которое все равно уже невозможно было изменить. Стыдись, ужасайся, смейся, жалей — чувства только подпитывают его, прожорливое чудовище, разбухающее все шире и, если дать ему волю, вытесняющее настоящее и будущее. Особенно когда настоящее так уродливо и, в отличие от прошлого, не оставило для тебя места. О чем говорить под тенью роскошного балдахина, сидя вдвоем на высокой перине и не имея ни малейшего намерения воспользоваться ею по назначению? А ведь эта спальня задумывалась как семейная, для их с Александром ночей. Тех самых, про которые Нийя представляла, как ей помогает разоблачиться служанка и тихонько выходит за дверь, а после супруг тихо стучится, полный такта и уважения, с ее позволения входит, снимает целомудренный длинный халат… В их первую брачную ночь Александр явился пьяный, злился, что у него никак не поднимался, заставлял его трогать, касаться его внизу, говорил, что это ее вина. Соитие тоже было ужасно. Он не с первой попытки протиснулся, а, едва оказался внутри с муками для нее, вновь сник, и пришлось начинать все с начала. Его передергивало от вида крови, он шел подмываться над тазом, потом мочился в ночную вазу, а Нийя сдерживала слезы, сжавшись на постели, и тоже хотела подмыться, сходить к горшку, просто остаться одна, но не при нем, конечно, не при нем. Ее нынешняя, неправильная, перекрученная чужой волей и чужими планами жизнь была предопределена — когда? Глядя на ее мать, никто бы не подумал о такой ошибке. Мама… В отличие от отца, помнившегося смутно, как-то расплывчато, одним благородным силуэтом и вежливым голосом, мать Нийя помнила так отчетливо, что могла бы нарисовать, дай ей кто-нибудь кисти и бумагу. Идеально уложенные, заколотые завиток к завитку волосы, которые унаследовали обе ее дочери, темно-каштановые на свету, а в тени похожие на черных змей, впавших в спячку от продолжительного холода. Нийя вспомнилась Азалия у замковых ворот, и она запнулась. Переплетения, косицы, заколки — что-то еще, что держало ее волосы частью наверху, как пародия на материну опрятность, а в остальной массе рассыпавшимися по спине — как олицетворение всего, что мать ненавидела. Распущенность. Грязь. Порочность. Разнузданность. Как хорошо, что мать не видела Азалию такой. Плохо, что сделала все возможное, чтобы не видеть. — Если ты на нее похожа, госпожа Пассаро была красива, — раздумчиво сказал Грег. — Почему была? С тех пор, как дом… сгорел, она живет в монастыре святой Кьяры. У них очень строгий устав, никаких посетителей из мира. Грег промолчал, и молчание это было неуютным. — Я помню ее поразительно красивой… И… — признавать это было сложнее всего. — Не в себе. Мудрено ли сойти с ума, зная то, что знала мать? В месте, где из окон верхних этажей видно моровник, а в библиотеку вход заказан всем, кроме твоих мужа и младшей дочери? Но главное не в месте — в страхах, которые преследовали мать, едва она перешагнула порог дома. Страх перед слугами, что донесут хозяину. Страх перед приглашенными врачами, что отравят или вызовут выкидыш. Перед родами и акушеркой, что убьет ребенка. Перед мужем, просившим, почти умолявшим помочь ей — явно чтобы навредить ребенку. Она была уверена, что только ее бдительность спасла первенца. Не отходить от колыбели, не подпускать отца, не отступать. Как дикая самка, она чуть не скалилась на всякого, кто хотел приблизиться. Страх возмездия, страх, что, если сочтет ненужной, убьет и ее, и дочь, страх, вытеснивший все разумные мысли. — Черные жрецы убивают даже собственных детей? — нахмурился Грег. Он явно начал подозревать, что не в себе было все их семейство. Нийя болезненно улыбнулась. Правда, собравшаяся из обмолвок, обвинений и жалоб девять лет назад, ужаснула ее, довела до слез, дала ответы на все горькие, страшные вопросы, которые она задавала себе восемнадцать лет. Почему семья матери никогда не наносила им визиты? Почему мама никогда не возила ее и Азалию в гости к своей семье? Почему боялась отца? И почему отец был к ней так холоден и равнодушен? — Он не мой отец, — просто сказала Нийя, не глядя на слугу. То, что когда-то казалось величайшим позором и грязной тайной, теперь легко слетало с губ. Теперь это чужой грех, к которому ни она, ни Азалия не имеют касательства. Нийе не было стыдно раскрывать этот постыдный секрет, который потянул за собой преступления куда более тяжкие. К тому же вряд ли Грег, насмотревшийся всевозможных пороков на службе, охнет и упадет в обморок от такой малости. Если бы он знал, если бы она могла объяснить, насколько удивителен был поступок ее матери, каким ударом он стал для ее семьи. — Моя... наша мать, — попыталась объяснить она, — происходит из рода не очень старого, но набожного, на хорошем счету у Храма. В ее семье принято было если не служить Храму самому, как делали многие мужчины рода, то, по крайней мере, щедро жертвовать и вести жизнь незапятнанную, безупречную. — Ваша мать старалась больше всех, — хмыкнул Грег и покраснел под укоризненным взглядом. Хотела бы Нийя узнать, какой была ее мать до замужества. С раннего детства она ее помнила если не на службе — то за молитвой, если не за молитвой, то в хлопотах по дому. Железная дисциплина, поминутно распланированное время, строгость со слугами, строгость к себе, к дочери, к миру вокруг. За неприступную стену ее холодной отчужденности не проникали страсти, не прокрадывалось легкомыслие. — Я не знаю, не понимаю, как так вышло. Не силой, это точно. Он был ее кузеном, они пришли просить о браке ее отца, едва стало известно о… о положении. Но он отказал, не дал своего благословения, чтобы не поощрять блуд. Напротив, он разгневался, решил, что его шантажируют. Оказалось, дед уже подыскал пару для дочери, благородную, богатую и немолодую, но произошедшее все меняло. И он нашел… — Черного жреца? Нийя прикрыла на секунду глаза. После того, как узнала эту давнюю историю, она перестала жалеть, что никогда не видела деда. Слишком жестоко то, на что он обрек мать. «Я никогда… Никогда не слышала о семье Пассаро», — глухо говорила мать, отвернувшись от дочери к стене. — «Я спросила у отца, чем же он лучше моего Дитриха, нашего Дитриха, доброго и сердечного, а отец рассмеялся и сказал: с чего ты взяла, что я ищу для тебя лучшее? Семья Пассаро когда-то была могущественной, они служили министрами при двух королях. Но потом пошли странные слухи, якобы они отреклись от Бога — наш благочестивый двор не потерпел их и выслал туда, где им самое место. На востоке, среди болот и темных лесов, они воздвигли замок и там по сей день творят зло и несправедливость. Старший Пассаро, безумный старик, чью душу вот-вот заберет Йир, как раз подыскивает жену своему единственному сыну и имел наглость стучаться даже в приличные дома. Я думал прогнать их, но скажи мне, Франческа, разве ты не достойная партия для безбожника? Твой бастард будет лучшим подарком, что я могу им дать! Я слышал, младенцы пригодны ко множеству темных обрядов». Мать плакала, просила сжалиться, дошла в своих мольбах до такой крайности, что обещала избавиться от ребенка, и тогда дед разгневался и прогнал ее ждать свадьбы, которую он ускорил, как только мог. Нийя помнила каждое слово матери в их последний разговор до ее ухода в монастырь. Нийя тогда была так смела, что даже спросила, знал ли обо всем отец до свадьбы. «Знал, — едва прошептала мать. — В тот раз я не пошла в свои комнаты, отправилась гулять по саду. Надеялась хоть краем глаза увидеть его, свою погибель. Но он заметил меня первым, подошел вопреки всем приличиям. Сказал что-то про погоду, про замок. А едва я подумала, что он не так ужасен, как сказал отец, он спросил, какой у меня срок, как быстро стоит сыграть свадьбу. И улыбался. Эта их улыбочка, — мать передернуло, — что его, что его дочери, совершенно отвратительная. Тогда я и поняла, что он убьет тебя рано или поздно». Все это Нийя не собиралась рассказывать Грегу, но кое-что из произошедшего спустя шестнадцать лет после первой встречи родителей поведать было необходимо. Вот только передохнет немного, переждет головокружение. Если бы обитель, где спряталась в день ее свадьбы мать, не была такой закрытой, она бы узнала, утихли ли страхи матери после смерти мужа. Страх ее перед лордом Пассаро был безумным, каким-то животным, безотчетным и невольно переносился на младшую дочь. Девять лет назад Нийя с жалостью и уважением внимала чужому страху, который казался разумным — разве может ее мать быть безумна? Но теперь, после ужасов собственного брака, снова и снова задавала вопрос: существовала ли угроза, так пугавшая мать, в действительности или только в ее воображении? Их дом не был мрачным замком чернокнижника, он и замком, строго говоря, не был. Да, это было старое здание с двумя башенками: в одной расположилась голубятня, во второй — библиотека и рабочий кабинет отца, но ни рва, ни старых стен — все давно разрушили, камни разобрали на дома для деревенских. Ни от кого в этом замке отбиться бы не удалось. Они и не сопротивлялись. Ее вырвал из задумчивости голос Грега. — Имя твоей сестре дала мать? Как тебе? Ты ведь тоже названа в честь святой времен Божьей Кары? Особенно неприятны для Нийи были мысли о рождении Азалии. Мать, объятая страхом, пошла на близость, а после отдала новорожденную, как подношение Злу, выкупила жизни свою и старшей дочери. Вспоминались сказки Азалии, где темным силам отдавали первенцев за сомнительную услугу. Даже здесь их семья оказалась вывернутой наизнанку: черному жрецу мать отдала свою вторую дочь. — Нет. Отец. Имя ей дал отец. Мать думала, что здесь кроется издевка. — А ты? Нийя помолчала, подбирая слова. — Теперь думаю, что он ее прятал, будто заранее знал. Слишком распространенное имя, слишком простое. С ней мама… с Азалией мама не боялась, что отец навредит родному долгожданному ребенку — думала, что будет мальчик, по всем приметам должен был быть — и позволила помочь при родах. Но то, что он сделал… сломало ее окончательно. Я говорила, что отец был врачом? — Лорд Пассаро? — удивился Грег. — Да. Но он не брезговал никакими пациентами. К нему приходили и из деревни, и от дворни. Во вторые роды с матерью была не только повивальная бабка, но и он. По словам матери… ей призналась после акушерка… он просто вырезал ребенка, вынул из разреза в животе. Азалия потом шутила, а я никак понять не могла, мол, «не женщиной рождена». Грега передернуло от отвращения. — Как вы попали в орден? Вас нашел магистр? Он явно пытался свернуть с неприятных бытописаний жизни в доме черного жреца. Нийя коротко взглянула на его хмурое лицо. Рассказывать дальше было еще сложнее: слишком мало в той истории чести. Казалось бы, всеобъемлющий страх матери перед мужем должен был утишиться после рождения Азалии. Лорд Пассаро будто не расстроился тем, что родилась девочка, бывшая кормилица Нийи была приставлена к ее единоутробной сестре, а няньки у них были разные. Муж больше не притронулся к леди Пассаро — о, как ужасно узнать такие подробности о своих родителях! — вообще будто забыл о ней и старшей дочери, оставил Нийю на попечение матери и занялся только Азалией. Можно было бы обрадоваться, что их оставили в покое, но нет. Мать решила, что им с Нийей вынесен смертный приговор. — Мне было шестнадцать, когда мама вдруг решила поехать в небольшой храм, где, по слухам, случались явления Святого Пантелеона. Сказала отцу, что мы отправимся помолиться о здоровье, и я верила, что именно туда мы и едем, пока не остановились в совсем ином месте. — А какой там город рядом? — Не город. Загородное имение ее… моего… ее кузена, Дитриха. Он жил там со своим сыном Маттео. Мне тогда показалось исчерпывающим объяснение матери, что она хочет по пути повидаться со своим родственником. — Так это наш Маттео? — поразился Грег. Привязанный к этому дому, он давно и привычно говорил о нем и его жителях «наш», в котором было не больше от обладания, чем в словах раба, называющего господина «своим». — Он мой единокровный брат. Чтобы ты понимал, как странна была эта поездка, моя мама редко покидала дом, разве что посещала ближайшую деревенскую церковь на холме. Отец не держал нас взаперти, не подумай. Он — не держал. Я тогда ничего не понимала, но мать научила меня молчаливому послушанию, и я не хотела ее гневить. Но никто не мешал ей в гостях строить предположения, на какие хватало фантазии в шестнадцать лет. В доме было двое симпатичных молодых людей, оба были вежливы, обходительны, не менее, чем сама она, удивлены их с матерью визитом — чего же еще желать молодой красивой девушке, которой пора уже думать о браке? Пока мать о чем-то разговаривала с хозяином поместья и его другом, они втроем в сопровождении слуг гуляли по окрестным полям, выезжали на лошадях… Счастливое время: смирная лошадь под седлом, венок из ромашек на голове, в спутниках — обаятельные веселые юноши, а впереди — залитые солнцем луга, долина за долиной в окружении отрожистых холмов. Невинная, лучезарная, Нийя носилась до заката по открывшемуся простору, впервые чувствуя, что он принадлежит ей. В жизни так мало хорошего принадлежало ей, все интересное, все лучшее уходило к Азалии без малейшего усилия с ее стороны, делая ее завоевания такими обидно естественными. Отец, слуги, гувернантка — молодая, легкая, улыбчивая, принесшая смех на обе стороны дома, вот бы узнать, что с ней потом стало — все принадлежало Азалии. Нийе не доставалось ничего из того, что она хотела, даже сестра. Азалия редко находила время на нее в своем расписании, и еще реже это время выпадало на то, когда Нийя была вне поля зрения матери. «Вот ты где!» — вскрикивала Азалия, когда находила сестру за очередной вышивкой. «Что вышиваешь? Красиво». Не глядя на вышивку. К рукоделию она была равнодушна, а кроме этого занятия Нийе было нечего ей предложить. Зато сама Азалия выносила книги из библиотеки, собирала цветы из сада, таскала с собой тетради. Когда-нибудь, когда они обе вырастут, и не будет за ними присмотра ни матери, ни гувернанток, они сядут вот так на коней — Азалия хорошо умеет ездить, Нийя это точно знала — и помчатся путешествовать по стране. А пока ей оставались чужие просторы и чужие — пока что чужие — спутники, то и дело бросавшие на нее пламенные взгляды. — Ты будешь смеяться, — Нийя сочла нужным предупредить Грега. — Да что тут смешного? — Я влюбилась в Александра. Грег хрюкнул. — В этого Александра? Даже не «нашего». — Александр был так… Не смейся, прошу! Он был несчастен, говорил о трудностях с отцом, о непонимании. Я отца почти не видела, как теперь понимаю, мать нарочно прятала меня от него, а у лорда Пассаро было куда меньше свободного времени и непосредственности, чем у Азалии, чтобы искать меня по всему замку. В общем, Александр меня очаровал. И мне было совершенно не интересно, о чем мама разговаривала с господином Вирнзее. — Она ведь обманула орден. — Скорее умолчала. Она понимала, в чем цель ордена, и потому не обмолвилась, какую именно дочь учит ее муж. Подпустила намеков, что младшая слишком слаба и болезненна, что боится растления моего ума, и вот уже магистр сделал вывод, что это я. — И она не боялась, что орден отыграется на тебе за обман? — Мама слишком верила в благородство мужчин. Нийе было больно думать, что к этому доверию ее приучил отец. Называть его отчимом или «отцом Азалии», как изворачивалась мать, Нийя не собиралась. Мать так и не поняла, что благородство — свойство характера, натуры, но никак не сословия. Что можно быть черным жрецом и воспитать как родную чужую дочь. Можно быть сыном благородного рода и заливаться смехом, глядя, как полыхал на глазах Нийи ее дом. «Мы оказали тебе услугу, потом спасибо скажешь». Александр любил напоминать ей, что он ее спаситель, а Нийя давно разуверилась в прекрасных героях и все сказки о них променяла бы на то, чтобы вернуться в последнюю ночь дома, когда Азалия рассказывала ей сказку на ночь. Когда все еще можно было изменить и отказаться от свадьбы. Можно было, как мечталось, вдвоем сесть на лошадей и умчаться, куда приведут звезды. — Так если виновата твоя мать, почему ты считаешь себя причастной… — Почему не хочу отдать Азалию в руки людей, убивших ее отца и сжегших дом? Я была не ребенком, должна была догадаться, к чему все шло. Стоило подумать, что многочисленная и хорошо вооруженная свита Александра — не дань уважения ее семье или беспокойным дорогам, а прямая угроза. Стоило рассказать отцу об их поездке чистую правду. А теперь… Как она могла предать ее второй раз? — Она все, что осталось от моей семьи! — со слезами на глазах сказала Нийя. Грег поднялся с кровати, беспокойно заходил по комнате. Нийя тоже медленно встала, не избежав короткого головокружения. — У тебя давно новая семья! И она больше не такая, как ты ее помнишь! Она давно опустилась, пала, умерла! Ты подумала о своей семье? Об Алексе, о… Для магистра убить тебя — то же самое, что убить его, только медленнее. Он не выживет здесь без твоей защиты, без твоей заботы! Приблизившись к ней, Грег коротким движением взял ее за подбородок, поднял голову и посмотрел в глаза. Нийя впервые осознала, что он выше ее на голову и давно возмужал. Все внутри оборвалось от злого прищура знакомых глаз, от ощущения сильной мужской руки у лица. Грег, почувствовав ее испуг, немедленно отступил назад. В глазах юноши стояла мука и тоска. — Скажешь магистру либо ты, либо я, — хрипло приказал он. — Нет! Я уже предала ее однажды! «Поверь, пожалуйста! Поверь же мне! Неужели я так много прошу, что каждый мужчина решает пойти наперекор моей воле?» — Мне неважно, какая она сейчас, она много пережила, как и я. И я хочу хоть раз еще услышать, как она поет. Мать просила ее не петь, говорила, что Азалия не умеет, нет голоса, но это ложь. У нее есть природный голос, чутье и умение находить слова удивительные, точные, переворачивающие душу. Все девять лет ее голос обретался вместе с Нийей, ее сказки рассказывались сыну, ее стихи подбадривали сестру в трудные минуты. Грег тяжело вздохнул, лицо его покраснело, волосы растрепались. — Если правда выйдет наружу… Магистр… — юноша застонал и закрыл лицо руками. — Господи, ты же врать не умеешь! Спросила бы меня, я б тебе такую сестру придумал, что ее еще девять лет всем орденом бы искали! А то рыжая, о чем ты думала?! — Тебя там не было, — тихо сказала Нийя. Она уже чувствовала свою близкую победу. Будто она была не в состоянии думать, когда измышляла внешность лжесестры. Руки в крови, новое бело-зеленое платье в красных каплях, она только что убила человека, а рыжая девочка на лестнице хныкала из-за сломанного каблука. Такие слабые, хилые все равно не выживают, так что плохого, если она ускорила ход событий? Никто не мог предположить, что девчонка увяжется за Азалией. — Ладно. Давай так, — Грег остановился посреди комнаты со сжатыми в кулаки руками. — Я ничего не обещаю. Но если я хоть что-то понимаю в людях, живущих в этом доме… Я поговорю с Жаком. Ему совсем не понравилось то, как Маттео вздумал отдавать ему приказы. Он предпочитает иметь одного хозяина. Если я ему скажу, что приволоченный менестрель — подученный Маттео осведомитель, чтобы сбить магистра со следа, Жак не станет думать дважды. И тебя он тоже жалеет. Ну, как умеет. — Он солжет о том, что сказал тот менестрель? — Нийя не могла поверить своей удаче. — Или… Мог ведь этот мужчина умереть под пытками, ничего не сказав? — Тебя не касается, что Жак сделает. Это и так унизительно для чести палача. Поддавшись порыву, Нийя крепко обняла мальчишку, отчего тот зарделся и не сразу сообразил обнять ее в ответ. — Спасибо! — прошептала Нийя. — У меня и правда новая семья. Алекс и ты — вот и все, кто у меня есть. За спиной Грега, в узком окне за тонкой шторой просвечивала деревянная стена домика для слуг, а над ней — небо с серебрящимися облаками, в одном своем клочке великодушно вмещавшее безграничность. Кому-то выпала судьба видеть этот простор каждый день, насытиться им до равнодушия, а кому-то только вспоминать его во снах вместе с цветочными лугами, отрожистыми холмами и поющей под руками сестры арфой. Разомкнув объятия, Нийя отступила к двери. — Пора выходить. А то гувернантка решит и нас поучить манерам. — Не нравится она мне… — пробурчал Грег, упорно глядя в пол. — Пойду первой. Сложнее всего было бесшумно отодвинуть засов, а дальше Нийя незаметно выскользнула из спальни и вернулась в гостиную, к незавершенному рукоделию. Грег постоял в спальне еще несколько минут, приходя в себя, и осторожно вышел.

***

Справедливости ради, нельзя было сказать, что их не предупреждали. Им говорили. Писали, показывали, включали в справочные материалы, туториалы по адаптации, индивидуальные VR-маршруты и дайджесты первых дней пребывания на базе. Но с первых же шагов за дверь базы Роуз позавидовала тем, кто остался на ней и отказался от экскурсии. Никакие слова, картинки, видео — все достижения человеческой техники и искусства не могли передать живую, дышащую и шумную реальность Земли-1. Нельзя подготовить того, кто всю жизнь провел в пусть и просторном, но замкнутом пространстве, к бесконечности, о которой с ужасом кричат все органы чувств. Цвета, повторить которые не сподобилась виртуальная реальность, выплеснутые на Эзаниму — зеленый, желтый, синий, белый — щедро, по стенам, по крышам, по деревьям и земле, били в глаза, запахи — приятные и отвратительные, свежие и те, которым не было имени в известных Роуз языках, дезориентировали, звуки — голоса, скрип, птичьи крики, шум рабочих мастерских и сотни других, доносились со всех сторон — так, что хотелось закрыть уши. И осязание. Роуз выставила вперед раскрытую ладонь, и ей показалось, что сам воздух здесь имеет форму и приветствует ее. Напротив Онни присел и дотронулся до земли, а Силия раз за разом коротко, то и дело отдергивая пальцы, касалась листьев растений. Со стороны они, должно быть, казались сумасшедшими, и остановка в саду была оправдана. Сама Роуз тоже не показалась бы нормальной. Превозмогая боль в пульсирующих висках, она запрокинула голову, и все прочие звуки, запахи и цвета стали неважны. На Земле-2 она старалась не смотреть на купол, чтобы не почувствовать невзначай себя не то жуком в прозрачной банке, не то блюдом под круглой крышкой. После таких разглядываний пришлось бы идти к психологу, а Роуз старалась не злоупотреблять его помощью. Теперь же, когда она взглянула на настоящее небо, никакой психолог ей уже не поможет. Оно было синим — ничего нового, но какая в этом цвете была многослойная глубина — с редкими облачками, то и дело наскакивающими на солнце. Оно было бесконечным, оно было не небесной твердью, а настоящей беспредельной высью, не прижимающей к земле, а зовущей в полет. Роуз была знакома с неадаптированной литературой, но только теперь, начиная с первого дня, когда они вышли с территории базы, она могла бы сказать, что стала ее понимать. От зноя действительно плавится тело, солнце — слепит глаза, ветер дает короткое облегчение, а облака, если присмотреться, скрывают серебряную изнанку. Роуз оглянулась на порог базы, их limen, оконечность географии их искусственного мирка, и чуть не заплакала от мысли, что могла никогда не понять его узость, скудность и скуку. Кай сидел там, на пороге, и смотрел на них, новичков, без единого выражения на лице, кроме терпения. Роуз второй раз после того, как он вытащил ее из капсулы, переполнилась восторгом и благодарностью к нему. За то, что она здесь, за то, что стремилась сюда, за то, что он подарил ей мечту, и эта мечта не разочаровала. — Мы пойдем в город? — спросила она. — Не думаю, что все уже готовы, — ровно отозвался Кай. — Подожди немного. Слова, пусть и сказанные без упрека, охладили Роуз. Она отвернулась от Кая и посмотрела на остальных. Все они были в той или иной степени дезориентированы, все, кто пошел. Идти с Каем согласились пятеро из прибывших — по его словам, изрядное количество. Онни непрерывно моргал и морщил нос, будто от подступающего чихания, и загораживал лицо ладонью от солнца. У них были все прививки, они прошли иммунотерапию, чтобы не слечь от первого встреченного аллергена, но от солнца, конечно, ничего бы не помогло. Силия усадила на руку крупного жука с лианы и смотрела на него расширенными глазами, как на чудо, тяжело и часто дыша. Простое желтоватое платье спадало с ее покатых плеч, как дизайнерский шедевр. Старик, имя которого Роуз теперь знала — Томаш — прижал пальцы к вискам и то и дело поворачивался, разглядывал то дом, то улицу. Макс казался таким же готовым к выходу, как она, если бы не гадливое выражение лица, будто он оказался в утилизаторе с бытовыми отходами. Кай поднялся на ноги и неторопливо обошел их. — Кому-то нужна помощь? Сегодня будет самый трудный день адаптации. Для всех он проходит по-своему. Раньше мы строили индивидуальные маршруты с учетом чувствительности каждого участника, но сейчас… Роуз помнила, что участники прошлых смен говорили про адаптацию. В город новичков выводили трое: Элмор, Андрей и Кай, выводили весело (для старших), шумно (здесь уже вина новичков) и легко, менялись маршрутами, пересекались в городе, по возвращении обсуждали увиденное. А теперь Кай остался один. — Вас немного, поэтому я один могу обеспечить вашу безопасность. Разумеется, с вашим участием. Вы не отстаете от группы, не вступаете в коммуникацию с местными без моего разрешения, не снимаете одежду, выданную вам на базе, не едите и не пьете ничего, кроме предложенного мной. Если вы сейчас чувствуете, что вам лучше остаться на базе — это хорошее решение. Валентин введет вас в курс дела и создаст комфортную среду. Роуз покосилась на ворота — вход в среду ничуть не комфортную, но какую желанную! Взгляд Кая, оценивающий, цепкий, она почувствовала затылком, а, когда развернулась, он уже отвлекся на Макса. — Пошли уже, Кай, — скучным тоном поторапливал тот. — Хотели бы остаться нюхать цветочки на базе, не выходили бы. Если кто-то не выдерживает стоять здесь, так верни его на базу. Не теряй время. Роуз не сдержала улыбку: одетый под слугу Макс замашками мог перещеголять местную знать. Кай не стал вступать с ним в дискуссию, из чего Роуз сделала вывод, что он выбрал ту же стратегию поведения с ним, что и она. Вместо этого Свенссон обошел оставшихся троих новичков, тихо спросил что-то у них. Силия неохотно отпустила жука, Онни глубже надел соломенную шляпу, так, чтобы тень скрывала лицо, Томаш отпустил виски и помотал головой. Роуз бросила еще один взгляд на здание базы и только теперь заметила фигуру еще одного человека на крыльце. Тонкая смуглая девушка с длинными черными косами, как тень, стояла на ступеньке, не торопясь присоединяться к ним. Роуз поймала ее взгляд, ровный, немного застенчивый, и коротко улыбнулась. — Идемте, — скомандовал Кай, и девушка, так и не улыбнувшись Роуз в ответ, спустилась к ним замыкающей. Роуз торопливо припоминала, кто это может быть. Она была уверена, что кроме Валентина и Кая, а также Андрея, который мог вернуться в любую минуту, на базе не было до их прибытия никого с Земли-2. В девушке была еще одна странность, кроме ее статуса инкогнито: местная одежда выглядела на ней даже органичнее, чем на Кае. Все пятеро новичков были замаскированы под иноземных небогатых купцов со слугами, приехавших в Эзаниму в надежде, что здесь только ленивый не разбогатеет. Сделано это было в расчете на то, что местные охотнее простят иностранцам что плохие манеры, что необычный вид, да и простое любопытство становится объяснимым. Кай же оставался тем, кем он был для них — проводником, сопровождающим из местных. Пойдемте же, за мной, друзья, нет, не через эти ворота, незачем нам толкаться по шумным главным улицам, пожалуйте в эту калитку на заднем дворе, в тихий проулок, и да не разочарует вас мой город. Роуз не решилась идти рядом с ним, это место сразу заняли Силия и Онни, смотревшие на Кая с уважением, но без благоговения, которое Роуз еще не научилась убирать из своего взгляда. Прекрасно зная об этом, она пошла последней, рядом с незнакомой девушкой. Будь они вправду торговцами, Эзанима, быть может, поразила бы их, но для гостей из колонии город не далеко ушел от стереотипов о земных поселениях. Дома, кроме тех, что сумели сохранить от прошлых времен, были грубы и либо заведомо неказисты, либо украшены грубо, вульгарно. Но вот старые дома… Заметно уставшие, потрескавшиеся, заброшенные или обжитые неприхотливыми хозяевами, они провожали потомков своих прежних хозяев, как оставленные сторожевые псы мира, которого больше не было. Роуз было совестно на них смотреть, и еще совестнее — делать вид, что не замечает их, что ей все равно, как делали — или были искренни в своем небрежении — четверо остальных новичков. «Посмотрите, кто теперь наши хозяева», — взывали к Роуз темные окна. И она смотрела, но не могла собрать их воедино в какой-то понятный образ города. Богатые, расшитые камнями и золотом одежды здесь соседствовали и со скромным платьем слуг, и с откровенной ветошью попрошаек. Роуз не заметила какой-то одной моды, что было для нее привычно, только наверху каждый одевался, как того просил его вкус и привычки, здесь же — как велели его традиции и вера. Церкви возвышались на одних улицах с минаретами и синагогами, в окружении деревьев с развевающимися ленточками виднелись несколько буддийских ступ. Слух Роуз чутко улавливал, как здесь говорили и торговались на десятках языков. — Мне кажется, или Эзанима похожа на… — гулко начал Онни и был прерван Каем на полуслове. — Мы не сравниваем и не ищем следы. Это новый город, заложенный на месте, где ничего не осталось от прежнего. Ближайшая старая агломерация там, — он указал на залив, — и там, — от пустыни повеяло новым порывом сухого тепла. По лицам всех пятерых пробежала тень, вопросы смолкли. Они молчали, пока шли через улицы богатые, потом — торговые, а за их пределами стали понимать, как благополучны были пройденные ими места. Старые дома закончились, как и сколько-нибудь привлекательные новые. Здесь прохожие на них смотрели без успокаивающего равнодушия, скорее с хмурым удивлением. Роуз жадно рассматривала лица, волосы, фигуры, такие естественные, не прячущие родинки, родимые пятна, седину, лишний вес, увечья. Их предупреждали о возможном чувстве вины, и это случилось. Вот она идет, здоровая, крепкая, красивая, навстречу своей сверстнице, окруженной внуками. Женщина хромала, что-то сердито выговаривала детям, шамкая наполовину беззубым ртом, суставы на руках распухшие, волосы из-под платка торчат серые, тонкие. Она чуть не врезалась в женщину, но шедшая с ними девушка вовремя потянула ее за локоть. — Спасибо… Девушка уже отшагнула. — Милая девушка! — плаксиво окликнул Роуз женский голос, и она немедленно обернулась. Женщина с ребенком полулежала в пыли, с рукой, выпростанной из тряпок и протянутой прохожим. Лиловое родимое пятно уродливой полумаской скрывало правую половину рта, ноги женщины были в мокрых язвах. Эти ноги, беспомощно торчащие из-под прикрывавшего женщину тряпья, завладели всем вниманием Роуз: слабые, тонкие, в корке из гноя и крови, с маленькими поджавшимися пальчиками с грязными ломкими ногтями. Мальчик лет трех, тощий и чумазый, до того бессильно лежавший в объятиях матери, встрепенулся и кинулся к Роуз, но упал у самых ее ног без единого звука. — Милый… — пробормотала она, поднимая малыша. — Дай монетку, добрая госпожа! — немедленно заплакала-заныла женщина, села, закачалась из стороны в сторону в жутком трансе. От ребенка тошнотворно пахло немытым телом и давно не стиранной одеждой, но, в отличие от матери, он смотрел на Роуз серьезно и немо, с каким-то невысказанным восхищением в глазах. — У меня даже ничего с собой нет, — прошептала Роуз. — Монетку! Мой сын не ел два дня! Тень упала на мальчика, в глазах его показался страх. — Ну, чего ты тут встряла? — недовольно спросил Макс. — Свенссон просил посмотреть. Роуз вздрогнула, а мальчик заревел и бросился обратно к матери. — Добрый господин… — снова заговорила женщина, еще настойчивей, чем прежде с Роуз. От подбежавшего к ней рыдающего сына она отмахнулась. — Умоляем, дайте еды! Видя гадливую гримасу мужчины, она поползла к нему, протягивая руки. Пахло от нее еще хуже, чем от ее сына, который так и не дождался утешения матери. — Пошли, — приказал Макс и схватил Роуз за запястье, потянул за собой. Ему понадобилось приложить усилие, чтобы сдвинуть Роуз с места. Она все смотрела на нищенку с состраданием, которое едва ли что-то могло вызвать в прошлой ее жизни, и, стоя на раскаленной земле под палящим солнцем, не могла отогнать от себя леденящее понимание, сколько еще людей нуждаются в помощи на Земле изначальной. — Быстрее! — прошипел Макс. — Вокруг нас уже собираются. К ним начали стягиваться другие бедняки на улице, почуявшие слабину. Девушка, до того не вмешивавшаяся в происходящее, мягко коснулась другой руки Роуз, сжала ее. — Он прав, нам нужно уходить. Здесь небезопасно. Кай просил… Прозвучавшее имя пробудило Роуз, она отмерла и отшагнула от нищенки, беспрестанно канючившей деньги и еду. Кай и четверо из их группы остановились и ждали их через несколько домов. Макс протащил ее за собой несколько шагов, а после, поняв, что она сама рада убраться подальше, брезгливо отпустил руку. — Совсем мозгов нет? — бросил он напоследок. Макс не был одинок в ругательствах. Видя, как удаляется мягкосердечная незнакомка вслед за спутниками, нищенка разразилась визгливой бранью. Поношения выпали на долю и им троим, и их семьям, и их домам. — Чтоб вам так Бог помогал, как вы мне помогли! — распознала Роуз в ее сбивчивых воплях. — Чтоб ваши дети умерли ужасной смертью! Чтоб вы никогда не вернулись домой! Онни был встревожен и выспрашивал их, что произошло. Силия равнодушно рассматривала вьюн, оплетший ближайший дом. Кай тяжело, оценивающе разглядывал их. Роуз боялась того, что он мог ей сказать, обвинить в нарушении правил, запереть на базе и не разрешать больше покидать ее пределы. — Мне кажется, или за нами кто-то идет? — недовольно спросил Макс. Кай перевел взгляд на него и чуть склонил голову. — Ты должен был заметить их раньше. Да, за нами присматривают. Не оглядывайтесь. Именно это Роуз теперь и собиралась сделать: рассмотреть неизвестных «их», которых заметил Макс, но не видела она. — Они не враги нам, — добавил Кай и продолжил путь. «Враги» неприятно полоснуло слух. У Роуз никогда не было врагов. Конкуренты, соперники, оппоненты, но точно не враги. В тяжелом молчании они пошли дальше. Никто не спрашивал, куда их ведет Кай, отчасти потому, что они нигде еще не бывали и все было внове, но еще и потому, что ни у кого здесь не было за пределами их проектов какой-то определенной цели. Через час пути Роуз, как и остальные, начала чувствовать первые признаки сенсорной перегрузки. Томаш в придачу уставал физически в силу возраста и со временем переместился ближе к концу их маленькой процессии. Роуз видела, как пожилой мужчина утирает мокрый лоб, как тяжело дышит и то и дело останавливается передохнуть. Солнце уже клонилось к горизонту, но Роуз сомневалась, что даже после захода станет прохладнее. — Я устала, нужно немного отдохнуть. Не постоишь со мной? — встревоженно спросила она. Томаш обратил на нее тревожный и мягкий взгляд. Застенчивая улыбка странно сочеталась с седыми волосами, подсознательно ассоциирующимися если не с цинизмом, то выработавшимся с годами равнодушием. — Не нужно, я достаточно крепкий. Долгие прогулки в этом возрасте идут на пользу. — Но не под солнцем же… — Все хорошо, Роуз. Я бы только воды выпил. Девушка с косами, шедшая за ними, протянула небольшой термос. — Держите. Если что, второй термос у Кая. Мы взяли на всех. Из речи девушки только слово «термос» было английским. Остальное она произнесла на чистом местном языке. Роуз поняла, что и в прошлый раз она говорила на эзанимском. Томаш удивленно обернулся. — Спасибо. Я так понимаю, ты из местных? Роуз тоже волновал этот вопрос. Мимоходом она отметила, как хорошо Томаш говорит по-эзанимски. — Это не так. Я из Сапии. — Значит, ты гостья, как и мы, — осторожно произнес Томаш. Девушка кивнула. — Нас не представили, — решилась Роуз. — Меня зовут… — Я знаю ваши имена, — перебила девушка с таким видом, будто ей был неприятен разговор. — Я Датарта. Ваши имена… Они прибыли раньше вас. — Значит, ты была здесь задолго до нас? — уточнила Роуз. Она никогда не слышала, чтобы на базе жили местные. Девушка явно волновалась, хотя разговор был совершенно невинный. — Незадолго. Меня привел на базу Финн Сайфер. Вы, может быть, знаете его? Оба кивнули и переглянулись. — И ты была знакома с Еленой? — Роуз сама не смогла бы объяснить, отчего эта мысль взволновала ее. Датарта посмотрела им за спины, пристально, даже с отчаянием. Роуз обернулась, но заметила только синюю неширокую полоску за домами, на тон темнее неба, и ничего более. — Я… — неожиданно хрипло начала Датарта, — я была с Еленой, когда она… когда ее… — Прости, — тихо сказал Томаш. — Не стоило быть такими назойливыми. — Ничего страшного. Вы вправе знать, — через силу улыбнулась Датарта. — Нет, ты должна была просто сказать, что не хочешь говорить об этом… — Роуз тоже стало неловко. Датарта мотнула головой, ее косы хлестнули по плечам. — Нет. Я не собираюсь лгать или утаивать что-либо. Никогда. То, с какой силой она произнесла эти обычные по сути слова, заставило замолчать обоих собеседников. А после, снова посмотрев в сторону, куда они шли, они и вовсе утратили нить разговора. Что издалека было неясным синим проблеском между домами, оказалось морем. Отсюда дорога шла под уклон, и, стоя на этой высоте, можно было запечатлеть единым взглядом высокое голубое небо с редкими пятнами облаков. Так на раскрашенную акварелью бумагу капают здесь и там несколько капель воды с кисточки рассеянного художника. Так падают слезы на рукописное письмо, размывая синие чернила. Так затягиваются бельмами глаза, когда-то голубые. Море же было тихим-тихим, безукоризненно синим, с темными точками рыбачьих лодок и редкими кораблями вдалеке с белыми росчерками парусов. У берега раскинулся порт, громкий, шумный, грязный, многолюдный. Люди, кошки, чайки, стройки, верфи — все шумело, кричало, переругивалось, старалось перекричать друг друга, но никто не смог завоевать внимание новоприбывших так безраздельно, как тихо плещущееся море. Они стояли и смотрели, все пятеро, замерев, на мирную, благополучную картину, почти ностальгическую, если бывает ностальгия по тому, что никогда в жизни не видел. Смотрели на парусные корабли на выходе из залива, на дремлющих в лодках рыбаков, склонивших головы в широкополых шляпах, на загорелые блестящие от пота спины рабочих и грузчиков. Роуз начала понимать, что за запахи она чувствовала последний километр. Вероятнее всего, это были гниющие водоросли, соль, дерево и рыба, свежая и не совсем. Вовсе не запахи заставили ее остановиться. Она, как и остальные, хорошо помнила, что скрывается под гладью этого мирного ласкового чудовища, свернувшегося у новых, недавно выточенных им берегов и напевающего колыбельную новым людям. Теперь их очередь думать, что они хозяева моря, его повелители, его господа, как будто можно быть господином над колыбелью и могилой, над теми обитателями дна, что в самых страшных кошмарах не рассчитывали ими стать. Там, под водой, остались города, намного обширнее города Ис, правители, намного порочнее Дахуд, русалочки, отдавшие свой голос в обмен на небытие. Роуз надеялась, что в новом мире уже появились новые сказки о водных царствах или подводном безмолвии, и тем более надеялась никогда их не услышать, потому что хорошего конца не стоит ждать. Где-то там остался ее отец, остался за десятилетия до ее рождения, остались бабушки и дедушки, дядя, кузены. Она украдкой посмотрела на своих спутников, точно так же замерших на дороге, и подумала, что все они в той или иной мере стали насцитурусами, посмертными детьми давно погибшей цивилизации. «Pa vo beuzet Paris, ec’h adsavo Ker Is». Не поднимется, не восстанет, не зазвонит в колокола, как не восстала Атлантида. Их время утекло, высохла клепсидра, обратилась пустыней, развеяла саму память о них. Как люди крали когда-то воду, заточали ее в ловушку, заманивали в круговорот, так теперь она украла, укрыла, утащила их на дно. — Неподалеку от города, у подножия тех холмов, — негромко сказал Кай, — есть хороший пляж. Он достаточно чистый, мы проверили его. Могу отвести вас туда. Роуз вспомнила про подаренный ей купальник, представила, как они радостно вбегут в пенящиеся волны, и во рту стало горько. Макс ответил за всех пятерых, пусть и не теми словами, которые она бы выбрала: — Лезть в эту микробную лужу? Нет, спасибо. Никто не опроверг его слова. Кай внимательно посмотрел на них и пожал плечами. — Может, мы уже вернемся обратно на базу? — резковатым тоном спросила Силия. Роуз заметила, как она побледнела. Кай поманил их в сторону, туда, где на обочине улицы рос высокий эвкалипт. Земля вокруг него была усеяна стружками отмершей коры. — Я понимаю, вам хочется осваивать это место медленно, по фрагменту в день. Так действительно комфортнее, это знакомый путь. Вы прожили свою жизнь до этого дня как раз в таком небольшом огороженном фрагменте пространства, на ограниченной территории. Но у нас нет на это времени, по крайней мере для тех, кто собирается реализовывать проект за пределами базы. Вы знаете, что у нас стало на одного из ключевых полевых сотрудников меньше. Это плохо скажется на наших процессах, многие потребуют перестройки. Поэтому через месяц я отправлюсь в Шурдстов. И намерен взять с собой тех, кто к этому будет готов. Роуз не дыша смотрела на него при этих словах. Так рано, всего через месяц она может оказаться в северных королевствах. Тонкая полоска фитс-браслета запульсировала на запястье, сообщая о чрезмерном ускорении пульса. Роуз задышала медленно и ровно, успокаивая дыхание. — Так что? — требовательно спросил Кай. — Возвращаемся на базу, где я вас угощу прохладным коктейлем из синтезатора? Все молчали. — Хорошо. Я рад, что вы не за этим пришли сюда. Вместо базы они пошли в пустыню. Роуз думала, она будет ближе к горам, далеко за городом, но оказалось, что Эзаниму отделяла от песков только полоса зеленых насаждений, ведущая неравную борьбу с наступающей пустыней. В покосившейся лачуге на окраине Кай долго дружелюбно разговаривал с пожилым хозяином, пока их обносила чашами с водой востроглазая девочка — дочь или внучка хозяина. Роуз помнила, что по южному этикету нельзя сразу приступать к деловому разговору, и все равно ее искренне удивила серьезность, с которой Кай расспрашивал мужчину о его семье, здоровье, верблюдах, ценах в городе и жизни внуков. За водой последовал кофе, сваренный самолично хозяином, кислый до того, что Роуз хотела его выплюнуть, но посмотрела на остальных, с удовольствием допивших его до гущи, и последовала их примеру. Кофе снова запили водой. Роуз надеялась, что на этом череда напитков закончится. Кай действительно наконец перешел к сути и арендовал им нескольких верблюдов с погонщиком. Роуз начала догадываться, что Кай преподает им первый урок общения с местными, когда он со вкусом, по всем южным правилам поторговался за цену и только тогда распрощался с довольным хозяином. Верблюды, огромные, тощие и равнодушные животные, хоть и наводили страх, оказались послушны воле погонщика, смирно садились на землю, чтобы всадники могли забраться, и неторопливо брели по песку. Роуз даже подумала, что если лошади окажутся так же послушны, она легко овладеет и этим навыком. Они петляли между присыпанными песком скалами, похожими на обломки когда-то рухнувшей и развалившейся в этих местах горы — зрелище такое же захватывающее в начале, как и скучное, стоило привыкнуть к однообразному виду. Разглядывание спутников приносило отдельное удовольствие. Кай выглядел на верблюде так, будто с малых лет странствовал в пустыне, не хуже их белозубого проводника или Датарты. Онни с подобранным ему под стать верблюдом выглядел спокойным и даже немного сонным, впрочем, Роуз с учебы помнила его немного флегматичный характер. Силия, по-прежнему бледная, гляделась на верблюде капризной восточной принцессой. Томаш о чем-то вполголоса разговаривал со своим верблюдом, благо, ответов от животного не ждал. Макс и верхом оставался надменным, даже надменнее своего верблюда, но еще и внимательным и собранным. В отличие от Роуз, пялящейся на людей, он осматривал пустыню с таким тщанием, будто выискивал в песках засаду. Почувствовав на себе ее взгляд, Макс обернулся, вонзился в нее серыми холодными глазами. Роуз немедленно отвернулась. Они как раз огибали последние неровные валуны и вышли на широкую пустынную равнину, разостлавшуюся до редких скалистых зубьев на горизонте. В тени валуна Кай попросил их проводника остановиться и спустился на землю. Дальше шли одни, без сопровождения погонщика, ступни увязали в песке, от непривычного распределения нагрузки ныли мышцы голени и стопы. Роуз смотрела под ноги, удивляясь, как здесь выживают тонкие блеклые растения с белыми цветочками и сероватая пыльная трава — законное лакомство верблюдов. Только когда они остановились, Роуз подняла взгляд от песка и замерла. Как и с морем, осознание того, где они идут, враз настигло ее. Вот только если перед водой им можно было выбирать, погружаться в него или нет, пустыня не спрашивала разрешения, она наступала, завихрялась вокруг, приращивая их к миллиардам своих немых песчинок. Пустыня была огромна и красна под заходящим, утопающим в ней солнцем, протянувшим черные тени к ногам, сердцам, умам каждого из них. Великая пустыня, великое бедствие, великая утрата того, что не видел никогда и не вспомнишь, что вменено тебе в вековечную вину. Солнце замерло на извилистой черте барханов, нарушая все законы, потому что закон вправе переступить через преступившего его, вправе заточить его в огромных песочных часах. А жизни их, мерцающие среди таких же блестких песчинок, давно сочтены, слишком легкие, чтобы провалиться к городам, чье время вышло раньше, но слишком тяжелые, чтобы кинуться в еще один переворот часов. Слабые редкие цветы пригнулись под налетевшим сухим ветром, и солнце милосердно потекло за горизонт, оставляя их одних. Все молчали. С потусторонним шорохом мимо лениво перекатывались насмерть сцепившиеся, вонзившие друг в друга клыки-колючки клочья какой-то высохшей травы. Солнце переливами спускалось вслед за волосами по плечам Силии, потупившейся в землю, как от стыда, а после и вовсе зашедшей за спину Онни — будто в прятках с солнцем можно победить. Томаш прикрыл глаза рукой, отбросившей на его лицо уродливую тень. Макс смотрел на солнце полуприкрытыми глазами, как бросал ему вызов, и волосы его горели факелом, растрепанные, с крупинками песка, не рассыпающиеся, как обычно, под его рукой, а ветвящиеся странной, неведомой этим местам огненной флорой. Роуз думала, как не слезятся у него глаза. У нее — слезились, пока солнце наконец не скрылось за бархан, и день стремительно начал меркнуть. Холодало, тени сплетались, укрывая и землю, и их самих, хотя бы ночью пустыня милостиво соглашалась принять их как своих гостей, а не подданных. — Мы ждем Песочного человека, джинна или пришельцев? Может, уже пойдем? — скрипучим голосом спросил Макс. Никто не ответил, и только тогда они сообразили, что пока стояли онемевшими изваяниями посреди пустыни, Кай вернулся под тень камней к их проводнику и неторопливо о чем-то разговаривал с ним. — Я спросил, мы ждем… — громче, с нарастающим раздражением решил повторить Макс, но Онни весомо положил на его плечо тяжелую руку. — Не торопись, — прогудел он. — Смотри. В небе, стремительно остывающем до синевы, проступали звезды, одна за другой, в разных частях небосвода. Первая, вторая, третья — как детская интерактивная задачка: попробуй-ка собери из нас созвездия. На губах Силии медленно появилась очарованная улыбка, она чуть не упала, кружась на месте в поисках новых звезд, а, когда ее поймал Томаш, так и осталась, опершись на его плечо. Макс молчал с недовольным, скептичным видом, как бы говоря: «Хорошо, я подожду, когда вы наиграетесь. Будто звезд никогда не видели». Они действительно не видели местных, земных звезд. Вживую — никогда. Да и те, которые над куполом на Земле-2, тоже показывали очень редко, считается, что их вид психологически некомфортен для родившихся на Земле-1. Не стоило упоминания, что все руководство купола и Совет состояли из таких переселенцев. Роуз оглянулась и поняла, что Кай так и остался сидеть рядом со своим верблюдом, как и Макс, дожидаясь, пока им наскучит, только с куда большим терпением. Сложив ноги по-местному, он что-то чертил в песке подобранным камнем. Его тонкая прямая фигура снова показалась Роуз до боли одинокой и по-новому, по-земному красивой простой, неглянцевой красотой. Она нерешительно приблизилась к нему и впервые с начала их прогулки заговорила с ним. — Ты, должно быть, привык, что звезды видны каждый день? На севере их тоже много? Небрежным движением Кай стер только что нарисованное и поднял на нее взгляд. Роуз показалось, что на песке были написаны какие-то цифры. Взгляд у него был прямым и внимательным, а еще печальным, без дневной непроницаемости. — Они реже видны и мельче, чем здесь, но да, рассмотреть ночью можно, — наконец негромко сказал он. Роуз думала, что этим он ограничится, но Кай неожиданно поднялся и медленно заговорил, глядя наверх. — Я и до Катастрофы больше любил другие звезды. Элмор называла их «звезды под облаками». Когда летишь на самолете ночью, даже через самую сильную облачность снизу пробиваются огни крупных городов. И ты видишь их одновременно: те звезды, что над облаками, вот как эти, и человеческие, рукотворные — под ними, целыми созвездиями, плеядами, туманностями. Иллюстрируя его слова, небо вызвездило полностью, выставило напоказ мельчайшие звезды. Они же отражались в сияющих глазах Кая, подсвечивали холодным чужим светом его волосы, губы, линию скул. Роуз смотрела на него, смотрела на ребят в отдалении, шумно обсуждающих астрономию, и не могла ни слова вымолвить оттого, что не сказала бы лучше Кая. Пейзажи земли и неба, атласы облаков и рисунок волн — все это было что с людьми, что без них. Только люди — вот что имеет ценность для человека. На базу возвращались ночью, но света звезд и редких огней в городе хватало, чтобы найти путь. Шли молчаливые, уставшие до изнеможения, погруженные в свои мысли. Теперь они непроизвольно перестроились, и впереди шла Датарта. — А куда мы пойдем завтра? — спросила Роуз, полная сил после недавнего короткого разговора с Каем. Силия застонала. — Молчи, умоляю. У нас после сегодняшнего у всех такой сенсорный перегруз… Дорогая, ты вернешься, уставишься в стенку и будешь плакать, что она слишком насыщенно-белая. Онни согласно кивнул, Томаш бросил на Роуз короткий взгляд, будто проверял, все ли с ней в порядке. Силия была права, к ее досаде, им и правда будет непросто сегодня уснуть, а завтра будут отходить от увиденного. Скорее всего, день или два Кай с Валентином посвятят проверке их теоретической подготовки. Роуз обернулась. Кай шел за ними, ссутулившись, с руками в карманах, по краю узкой дорожки, будто по середине идет кто-то другой.

***

Ульну прежде не приходилось иметь дело с Первой Милостью. Все дела, связанные со старыми артефактами, проходили через Четвертую Милость, удостоверявшую их безопасность, либо — если предмет предположительно мог быть оружием — через Вторую Милость. В обеих у него за десять лет службы завелось достаточно знакомств, чтобы не пользоваться общим входом и не обращаться в канцелярию. Непроверенные артефакты заносились через оборудованные дальние пристройки, которые легко можно было запереть на карантин. Сейчас же Крец не дал никаких указаний о том, к кому стоит обратиться, что могло говорить о двух вариантах: таких людей не было либо он был в них не настолько уверен, чтобы разглашать любую из двух тайн, привезенных ими из Нопара. Обители Второй и Четвертой Милости, в которые обращался Ульн, были организованны и просты, не требовали ни особых манер, ни прохождения через десяток привратников и опросов, а символ Желтого крыла служил достаточным пропуском во все места, которые интересовали Ульна. Первая же Милость — совсем другое дело. Каждое знатное семейство имело здесь одного-двух сыновей, каждый владелец библиотеки в королевстве гордился, если его книга была списком из библиотеки Шурдстовского Храма. Сам Храм был огромен, а примыкающие к нему бесчисленные ризницы, скриптории, хранилища, кельи, мастерские, библиотека, резиденция епископа, дом причта, паломнический корпус, трапезная и хозяйственные помещения занимали квартал. Ранним утром, едва приоткрылись двери канцелярии Храма, Ульн с Тиналем уже стояли у них двадцать вторыми в очереди. У Альяро в тот момент зародилось подозрение, что очередь перед ним начали занимать еще вечером прошлого дня, когда они еще слушали Лиор в Юнделе. Стоя между вертлявым посыльным торговца свечами и бедным священником, постоянно дергающим бороду, Ульн чувствовал, как крепнет плохое предчувствие. Несколько раз он попытался сунуться вперед очереди с кольцом и званием Паладина как решающими аргументами и был равнодушно возвращен на прежнее место. Шум нарастающей позади очереди и просыпающегося города позволял говорить достаточно свободно, Ульн снова вернулся к обсуждению поступка Ристана Рерберга. — Знаешь, что мне не дает покоя? Покоя Ульну не давало многое, хотя бы недавнее расставание с Лиор, оставившее неприятный привкус недосказанности, прерванности в тот момент, когда все только началось. Однако это сожаление легко погружалось обратно вглубь памяти, стоило вспомнить мертвое лицо Ристана. «Гибельные чувства», — сказал бы он, — «Низкие и недостойные». Песни менестрелей о чудесах любви вызывали у младшего Рерберга чувство гадливости. Он говорил, что не отдаст чудес Божьего Града за все чудеса этого мира, грязные и неподлинные, бледные тени Божьих чудес. Ульн же был согласен на местные чудеса, к тому же они намного ближе. Зачем мечтать об иных, когда эти еще не разгаданы? И пусть не ему поручили расследовать смерть Ристана, его задание было ничуть не менее интересным, а, пожалуйста, даже сложнее. — Зачем он поехал в Нопар? Для чего? — снова задал Ульн вопрос. — Боялся, что письмо попадет не в те руки, — предположил Тиналь. Ожидание в очереди давалось Ито намного проще, чем мечущемуся от безделья Ульну. — Боялся доверить королевскому гонцу? Ну, знаешь ли. И тем более птице из королевской голубятни. Да те голуби способны на лету показывать кукиши крыльями всем, кто захочет их сбить. — Посчитал, что это важно. Беспокоился о семье. — Ему на нее давно наплевать, — отмахнулся Ульн. — Он как отрекся от мирской жизни, в Нопар даже не заезжал. Тут что-то иное. Думаю, он не просто знал, кто такой черный жрец. Он был с ним близок и хотел предупредить. Или поговорить. В любом случае, не только ради семьи он туда поехал. — Ты перегибаешь, — нахмурился Тин. — Он всегда был предан вере. Сама идея того, что где-то по земле ходит нераскаявшийся отступник, не давала бы ему спать. Ульн помолчал, тускло наблюдая, как в канцелярию вошел только второй посетитель за утро, и с язвительностью предположил: — Может, у них и вовсе была романтическая связь, а? В монастырях дело нередкое. Вот окажется, что наш черный жрец прекрасен, как… — Довольно! — оборвал его Тин, не любивший подобные шутки. Как назло, мимо прошли два смазливых молодых монашка, оживленно беседовавшие и то и дело хватавшие друг друга за плечи. Ульн проводил их взглядом и скептично посмотрел на смущенного Тина. — Знаешь, что это значит? Если все так, как я думаю, наш искомый был в Нопаре, и, возможно, мы зря оттуда уехали. — Не считаешь, что поздно об этом подумал? Очередь сдвинулась необычайно быстро сразу на четыре просителя. Ульн на миг просиял. — В Нопаре мы бы его не нашли. Не после смерти Ристана. А вот здесь мы спокойно выясним, кто он, как они познакомились, и решим, где его искать. Как минимум, они найдут исповедальник Ристана. А монахи, тем более такие добросовестные, должны вести свои записи необычайно подробно, вплоть до мыслей, которые пришли на ум, когда испражнялся, и желаний при виде сочного окорока в пост. Нужно только добраться до записей, и все станет просто. К обедне Ульн больше не думал об этом задании — самом начале его расследования, если подумать — как о простом. Общая канцелярия отправила его к смотрителю библиотеки, сказав поискать сведения об интересующем священнике в архиве, смотритель библиотеки наотрез опроверг, что архив находится в его ведении, и послал к начальнику недавно отмежевавшегося подразделения архива, из архива Ульна с Тином выгнали за разрешением куратора-пресвитера, а когда они искомое принесли, нашли упоминание о Ристане, охнули и сказали, что на такой уровень нужно разрешение самого епископа, заверенное его личной печатью и удостоверенное после куратором с указанием объема допуска. К вечерне голодные, раздраженные и искренне недоумевающие, чем же таким занимался Ристан, расследователи явились в приемную епископа. Очередь в эту приемную тоже была предлинна, и здесь уже никого было не удивить знаком Желтого крыла: Ульн заметил среди посетителей посыльных самых высоких чинов от всех прочих Милостей, а в придачу к ним от королевских войск и нескольких графов. Молодой каноник за столом пробормотал из-за баррикады бумаг: — Его еще нет. — Сегодня будет, не знаете? — поинтересовался Ульн. Секретарь приподнял голову, кудрявую и ужасно лохматую. Весь он выглядел так, будто только что вернулся из долгого загула: лицо бледное и немного отекшее, глаза невыспавшиеся, волосы немытые и сально поблескивающие. Одежда на нем тоже была несвежая, руки измазаны чернилами. На Ульна и Тиналя он смотрел устало и безразлично. — Это чрезвычайно важно, — настойчиво проговорил Ульн, глядя в глаза епископского каноника. — Дело государственной важности, нам нужно только одно разрешение, чтобы мы могли продолжить свою работу. Желтое крыло всегда поддерживало добрые отн… — Вам нужна личная подпись? — уточнил каноник, чем вызвал у обоих посетителей сомнения в его рассудке. — Конечно. Личная подпись на разрешении в архив. Каноник прикрыл на мгновение глаза и ровно с той же заунывной интонацией ответил: — Его Преосвященство сейчас отсутствует. Будьте добры подождать. После чего, не обращая внимания на стоящих перед столом просителей, вернулся к чтению какой-то бумаги. — Я попозже зайду, — ровно сказал Ульн. — Лучше завтра, — немедленно отозвался каноник. — Или завтра, — сжал зубы Ульн. — И принесите письменное прошение на выдачу разрешения. — Как прикажете. А завтра мы можем сразу прийти сюда или сначала должны обратиться в общую канцелярию? На секунду Ульну показалось, что во взгляде каноника мелькнуло не то веселье, не то издевка. — Вам надлежит сначала обратиться в общую канцелярию. Просто так вас не пропустят в резиденцию епископа. — Благодарю за разъяснения. Секретарь пожал плечами и вернулся за свою баррикаду. Ульн с Тиналем вышли на темную улицу под бой колоколов, звонивших по всему городу. Ульн поднял голову, посмотрел на махину Храма со смешанным выражением лица. Он всегда сложно относился к Храму: там, где священники предлагали вооружиться верой, он включал логику, а где просили подойти разумно, из каких-то детских глубин поднимал веру. Вера была слишком простой, невопрошающей, чтобы заслужить его доверие. Какие могут быть вопросы? Вот сын Господень, вот смерть, вот воскресение, вот святые, вот чаша для пожертвований — и вот ты благолепный христианин. Прошлое при всей его кажущейся сложности было простым, потому что было построено на уме, а значит, до этого можно было додуматься снова. Только задавай вопросы. Загадочным оно казалось из-за невежества — так говорил дед, а деду Ульн доверял, единственному в семье. Храм же изо всех сил тужился, чтобы стать загадочным, но при том предписывал ни в коем случае не задавать вопросы, если не хочешь попасть в орбиту внимания Второй Милости. Сейчас Ульну казалось, что попасть в оборот Первой Милости едва ли не страшнее, эта бюрократическая машина за один день перемолола его так, как не удавалось самым сложным артефактам. Сейчас нужно было отметиться в местном отделении Крыла, отписаться Крецу, составить вежливое и в то же время настойчивое прошение, а наутро снова сунуться в это выматывающее место. — Не расстраивайся, — ободрил его Тиналь. — Мы на верном пути, а значит, скоро все получится. Ульн невесело улыбнулся. В словах другого человека мы находим признание нашей важности для людей, в удаче — признание нас самим мирозданием. На мгновение Ульну показалось, что в толпе людей, сновавших по главной площади, он увидел Лиор, мелькнул и исчез знакомый порывистый силуэт. Но, конечно, та девушка в чепце и благонравном платье, удалявшаяся спиной к нему в компании двух монахинь Четвертой Милости, не была его знакомой. Удача на долю Ульна выпадала слишком редко.

***

Железный утюг зашипел и исторг из своих раскаленных недр уголек, который Лиор сноровисто откинула в сторону от платья. Платье это, светло-серое, длинное и совершенно закрытое, она успела где-то выменять вместо своего темно-синего с лентами, в котором выехала из Нопара. Платье Коры она тоже прогладила, оно теперь висело в изголовье кровати в ожидании хозяйки. Кора сидела на незаправленной постели и уныло перелистывала свой исповедальник, карандашом заполняя множество пропусков в описании ее злоключений. За окном бурлили улицы Шурдстова, когда-то города-мечты Коры, а теперь — еще одного места, где разбились ее надежды. — Ты чего не причесалась еще? — нахмурилась Лиор. — И сонная какая, мы же выспались сегодня до отвала. Я вниз отдать утюг, а ты одевайся давай. Кора нехотя встала с кровати, взяла в руки платье, такое же темное, как старые дома Шурдстова. Архитектура прошлого в целом была темной, неуютной, но что Юндель, что его сосед, почти слившиеся в единый город с условной границей, были им поразительно верны. Однако Юндель теперь казался Коре спокойным, мягким — не считая свар лекарей и их пациентов в аптеках — тогда как Шурдстов весь кипел с утра. Точнее, Кора думала, что с утра, так как попали они сюда ближе к обеду. Как у всех старых городов, у Юнделя и Шурдстова не было крепостных стен в прежние времена, но войны за долину заставили их возвести на средства самих жителей, зато теперь пошлины на въезд в оба города были одними из самых высоких в королевстве. Лиор вернулась в комнату, засуетилась в своих вещах. В ней что-то изменилось со вчерашнего дня, а может, расставание с мужчинами так повлияло. Теперь она казалась Коре серьезнее, собраннее, чем раньше, и ее внешний вид это только подтверждал. Копна волос с самого утра была безжалостно стянута в косы и хитро закручена в узел, а после спрятана под чепец. Кора окончательно проснулась после тяжелой ночи, когда увидела его на ней, и продолжала коситься всю дорогу. Ничего не изменилось: аккуратный светлый чепец на волосах, немного помятый, но, если не вглядываться, сойдет за волнистость оборок. Лиор он придавал вид невинный и молодой, как и положено незамужней девушке. Кору она тоже взялась заплетать всерьез, прихорашивая ее, как на смотрины. Платок повязала на голове намеренно так, чтобы немного кокетливо выглядывали рыжие кудри. — Вот теперь можешь проситься в любой монастырь. Лиор довольно оглядела свою работу. — Что же я скажу им? Как объясню, кто я? В ее обстоятельствах Кора не знала даже, как ей идти на исповедь, а пойти следовало как можно скорее. За прошедшую неделю она бежала из семьи, связалась с бродячей артисткой, была в дороге наедине с мужчинами… — Если ты все изложишь именно так, разумеется, перед тобой захлопнут дверь, — мило улыбнулась Лиор. — Возможно, что буквально. Попробуй иначе: бедная и благородная воспитанница Белого Гиацинта была отослана набожной тетушкой от искусов столицы и отправлена в Шурдстов с горничной в сопровождении человека Второй Милости. Ну, так лучше? Кора вздохнула. Очередная ложь, неизбежная из-за ее слабости. Хорошо, что наконец она в месте, где сможет посетить храм, смирить душу молитвами, сходить на службу. Сам этот город, его строгая, стройная красота способны излечивать душу, сколько бы Лиор ни закатывала глаза на каждое ее восклицание. А восклицаний и охов было много, по числу увиденных на пути высоких шпилей. Они остановились в маленькой чистой гостинице на довольно тихой улочке, а стоило выйти ближе к центру, как стали видны десятки пронзающих небо шпилей храмов. Небо рассиялось, и все они горели золотом в едином устремлении к Богу. — Какие высокие! — бормотала Кора, а Лиор, как нарочно, насмехалась: — Ага, мужской такой город, скажи? Все бы повыше, подлиннее да подороже. — Как ты можешь! — Все-все, уже ухожу, — выставила вперед ладони Лиор. Гитару она с собой не взяла, и спина ее, тонкая и прямая, казалась Коре почти голой. — Как уходишь? — растерялась она. — Разве ты не со мной пойдешь? От страха у Коры задрожал голос. — Вечером увидимся. У меня тут свои дела. Не забредай на окраины, и будешь в безопасности. — А… рекомендации? — Сначала реши, куда хочешь. Потом пойдем вместе. Казалось, мыслями Лиор была уже в другом месте. Кора смотрела, как она растворяется в толпе, легкая, неприметная в своем новом наряде. От самого Нопара Кора ждала, когда же останется одна и почувствует облегчение одиночества. И вот теперь она оказалась посреди лучшего из городов предоставлена сама себе и не знала, куда ей деваться. Побродив по улицам, она все же зашла в небольшую, на вид уютную церковь, помолилась, сходила на исповедь — и ушла еще более расстроенной, чем раньше. В исповедальне у нее было неотвязное ощущение, что ее слушают вполуха, скучая, чуть не зевая. Исповедальник, просунутый через деревянную решетку, священник вернул ей так быстро, что, очевидно, не мог успеть прочитать и половины от прошлой закладки. Отметка на новой закладке, подтверждающая, что она была на исповеди, тоже была небрежной, на ней невозможно разобрать ни имени священника, ни даты. Мысли после такой исповеди были еще тяжелее, чем до нее. Сначала Кора увидела на улице смеющуюся парочку, и ее охватило подозрение: что, если Лиор ушла на встречу с господами Ито и Альяро? Им просто надоело ее общество, и они так изящно от нее избавились, притворились, что расстаются, а сами встретились за ее спиной, смеются или вовсе… Кора закрыла лицо руками, тяжело, рыдающе вздыхая. Нет, так не пойдет. После таких мыслей ей не просто исповедь нужна, на нее впору епитимью накладывать. Кора продолжала бродить по Шурдстову, уже подуставшая, попривыкшая к его красоте, и в очередной колокольный звон ей пришла новая мысль. Теперь ей стало совестно, что набросилась с упреками на господина Ито. Он как раз ничего не спрашивал у нее и не говорил, все это делал господин Альяро. Напротив, господин Ито открыл ей правду о женихе, которую в жизни бы не сказал его скрытный друг. А она вместо благодарности обвинила его невесть в чем, сбежала, не поблагодарив… И утром не стала делать гимнастику, не тренировалась, даже не поговорила об этом с Лиор. Если они и встретились сейчас без нее, что ж, это справедливо, она скучная и мнительная, неблагодарная, гадкая. Забыв про слова Лиор о лучших монастырях, Кора начала выискивать представительства худших, самых бедных, ничтожных, самых подходящих для нее. Свернув с главных улиц, она попала в торговые кварталы, и там остановилась в удивлении. По улице шла группа монахинь, судя по дорогой вышивке на платках и перстню на пальце главной из них — по виду, настоятельницы — небедного монастыря Пятой Милости. На пути у них горожане кланялись, кто-то просил благословения, кто-то просто отступал в сторону. Из книжной лавки перед ними вышла девушка, в которой Кора только минуту спустя узнала Лиор. В одной руке она несла тонкую книгу, в другой — большую, искусно расписанную куклу. Она не видела ни монахинь, ни Коры, сосредоточенно рассматривала купленную книгу. И с дороги убраться не торопилась. Кора ужаснулась, глядя на суровое лицо настоятельницы, на ее горделивую осанку. Останавливаться та явно не собиралась. До Лиор им оставалась какая-то пара шагов, та рассеянно подняла голову, услышав приближающихся прохожих, и все переменилось. Всплеснув руками, настоятельница подалась к Лиор, сердечно взяла ее за руку, чуть не обняла, прочие монахини окружили ее стайкой, заговорили все разом. Лиор улыбалась, кивала, благодарила, но Коре казалось, что она очень хочет вырваться и убраться от своих знакомых подальше. Что она со временем и сделала, поклонилась и припустила вниз по улице. Кора пошла за ней. Ее вело удивление — почему это с ней так радушны были монахини? — обида — почему тогда Лиор не взяла ее с собой, раз могла так запросто ввести в любую обитель? — и растерянность. Кому предназначалась кукла, которую Лиор бережно несла, прижав к себе? Неужели у нее… с ее образом жизни это было ожидаемо… был ребенок? Лиор все шла и шла по улице, петляла, сворачивала, здоровалась с многочисленными монахинями и послушницами, каждая из которых будто бы хорошо ее знала и не то звала куда-то, не то просила об услуге. Наконец музыкантка остановилась у добротного трехэтажного купеческого дома. Постояла у калитки, собираясь с духом, и постучала молотком. Спустя пару минут калитку открыли, ее впустили, и она пропала из виду за забором. Кора вышла из-за дерева у соседнего палисадника, потерла укушенную муравьями ладонь. Ничего не стало понятнее, ни чей это дом, ни к кому она в нем пришла. А после стало не до размышлений, потому что на Кору кинулась собака. Огромный черный пес, не размениваясь на предупреждающее рычание, бросился на нее с оглушительным лаем, напрыгнул лапами на грудь, сбил с ног и встал над ней, продолжая лаять, капая ей на шею слюной из смрадной зубастой пасти. Как это бывало в минуты опасности, Кора онемела. Она не могла выдавить из себя ни писка, ни вскрика, только лежала и сотрясалась от ужаса. Сейчас он замолчит и начнет рвать клыками, а потом снова, и снова, и когтистые лапы пропорют ей живот, грудь… — Фу, Гек! Фу, сказала тебе! Сердитый старческий голос приближался. — Отпусти бедняжку, кому сказала, негодник! Ах, ты, подлец такой, опять отвязался! Не бойся, девонька, он только пугает. Уйди, кому сказала! Пес умолк и виновато прижал уши. С Коры он соступил так мягко, даже вежливо, будто всеми силами делал вид, что ни в чем не повинен. Над девушкой появилась дородная пожилая женщина, покачала головой. — Бедняжечка, какое платье он тебе испоганил! Поднимайся, милая, пойдем ко мне, приведем тебя в порядок. Старушка говорила и говорила, пока вела Кору за собой в дом напротив того, в который вошла Лиор. Рассказывала, что Гек — пес ее сына, пропавшего в Святом Походе, что сама она вдова, и приструнить его никак не может. Вот вернется садовник, она ему все выскажет, чтобы не смел так небрежно на цепь сажать. Кора, уже отойдя от испуга, с сожалением оглядывала платье. Старушка сметливо поняла, что ее тяготит, вызвала служанку, та быстренько принесла на выбор два платья — даже, пожалуй, лучше ее прошлого. Прошло минут десять, и словоохотливая старушка позвала свою переодевшуюся гостью — конечно, гостью, милочка, ты же, считай, мне на радость зашла — пить чай на веранду. Не евшая с утра Кора робко согласилась. — А скажи-ка, милая, что ты у нашего двора делала-то? Кора не покраснела только потому, что уже была румяной от горячего чая и недавно пережитого страха. Сначала она рассказала, как учила Лиор, и выслушала множество вопросов про Нопар. Какая там нынче мода, как праздник проходил, какие слухи ходят. Меньше, чем ее занятие до встречи с Геком, Кора хотела обсуждать королевский праздник. Пришлось, однако, парой слов дать понять, как далека она от света, жизнь ведет затворническую, в моде ничего не смыслит, к разочарованию гостеприимной хозяйки. — Погодь, так у нас тут на улице никакого такого монастыря и нет. Ты заплутала, должно быть, — простодушно предположила старушка. Кора подняла на нее прозрачные серо-зеленые глаза и доверчиво призналась: — Я… увидела на улице свою подругу. Шла к ней поздороваться, а вижу, она зашла в дом. Вот этот, напротив вашего. — А, Шмидты. Да-а-а, домину они отгрохали дай Боже. Впрочем, люди они неплохие, и дело свое знают. Это твоя, что ль, подруга, такая в светлом чепчике, с куклой в руках? Кора едва не подавилась чаем. Значит, старуха все видела. И как следила, и как пряталась за деревом. Выводить ее на чистую воду хозяйка не стала, заговорила дальше. — Знаю я ее, лет пять уж как. Она крестная старшенькой дочки хозяина, от первой евонной жены. Та, сердешная, родами померла. Говорили ему, что не сдюжит, сама худенькая, маленькая. Благородная! — старуха значительно подняла указательный палец. — В Пятой Милости подвизалась, ученая была, спервоначалу сама выучилась, а затем других учила. Этой была, как его… Нянькой, что ли… А, гувернанткой, значит. Хозяин тогда еще мальчонкой был, как ее увидал… Кора как вживую услышала голос Лиор: «Недалеко отсюда стоял небольшой монастырь Пятой Милости с настоятельницей такой строгой, что охранялся он пуще сокровищницы дракона, да такого подозрительного, что и сам себе не доверял». Только не кузнец он был, а торговец. Старушка откусила сразу половину сладкой булочки с вареньем и продолжила говорить с набитым ртом. — Они в тот монастырь бумагу поставляли, хорошую, сказывают. Старый еще хозяин, Царствие ему Небесное, к ним ездил, а с ним его сын. Вот и увидал ее. Да-а-а, не на счастье, как видно. Тот сватался не раз. И вот десять лет назад та и согласилась. По всему видать, из девок вышла, чего перебирать-то теперь. Как, говоришь, свою подругу зовут? — Берта, — с готовностью подсказала Кора. — Она в Третьей Милости работницей служит. — Работница? — усомнилась хозяйка. — Берта твоя врет тебе, поди. Точно знаю, что пять годков назад, когда прошлая хозяйская жена на сносях была, говаривала, что это ученица ее бывшая. И лучшая. Ох, да толку в той науке, когда в родах едва и дитенка не потеряла. Сама так и не оклемалась, болезная, пусть земля ей пухом. Все ж негоже женщине ученой ходить, силы то учение подтачивает. Пять лет ходила пустоцветом, а, гляди-ка, хоть и понесла, ничего-то хорошего не вышло. Кора давно допила чай и смотрела на ограду соседнего дома, его двускатную крышу, широкие окна. В одном из них на третьем этаже мелькнула и пропала девочка в обнимку с куклой. — Хозяин же три года назад взял новую женку. Простую, рябую, тихую, а готовит как! Знать, тоже устал от женских выкрутасов. Двоих мальчонок ужо ему нарожала, от печи не отходя. — А дочь? — выдавила Кора. — А что дочь? Дочь кормить — за окно выбрасывать, — старушка басовито рассмеялась. — Но своя ж кровинка, добра ей желает. Вот в крестную ей, как просила жена-покойница, Берту твою дал. Так она каждое лето и таскается к ним, а проку? Чего с этих кукол да книжек доброго к ребятенку пристанет? Верно я говорю, девонька? Как тебя-то звать, хорошая моя? — Наина, — легко ответила Кора. Она никак не могла оторваться от соседского дома. Ей казалось, она слышит доносящийся из него детский смех и напевный голос Лиор. Смеркалось, когда Лиор вышла из соседского дома на улицу, махнула рукой прилипшей к стеклу детской расстроенной мордашке и медленно пошла по улице. Кора тоже распрощалась с гостеприимной хозяйкой и пошла в ту сторону, где исчезла подруга. Улица была почти пуста. Несколько слуг поливали палисадники, из-за заборов слышались голоса. Лиор нигде не было, чему Кора обрадовалась. Ей нужно было осмыслить только что услышанную историю. Ребенок, крестная, гувернантка… Если у Лиор была гувернантка, значит, она не из бедной семьи? Тогда кто она? Откуда? И как ее настоящее имя? Кора уже достаточно с ней знакома, чтобы предполагать, будто Лиор — подлинное имя. — Ну что, все узнала? Голос, холодный и недобрый, окликнул ее со спины. Кора замерла и медленно обернулась, чтобы увидеть Лиор, стоящую прямо за ней.