Глава 14. Пицца и фрески

Ульн четвертый день сходил с ума. Если человек раз за разом совершает действие, которое приводит к одному и тому же результату, и результат этот далек от желаемого, он либо герой, либо сумасшедший. Для героизма обстановка была неподходящей. Тиналь наблюдал, как три дня им в приемной епископа не дают ответ на прошение, и понимал, что терпению Ульна скоро придет конец. Во второе их утро в Шурдстове за столом секретаря с заметно понизившимися бумажными баррикадами сидел уже другой писарь, сгорбленный человечек с жидкими волосами, сквозь которые просвечивал розовый череп. Их прошение, запечатанное сургучом с оттиском казенного перстня, он почтительно принял и положил в самый низ кипы бумаг, сложенной на медном подносе. — Простите, это важно, — улыбнулся Ульн, обращая на себя внимание писаря. — Не беспокойтесь, Его Преосвященство все рассмотрит. Вчерашний молодой каноник быстрым шагом подошел к столу, легко поднял поднос и унес его в кабинет епископа. Потом вернул поднос и умчался из резиденции так, будто за ним гнались демоны Йира. Выглядел каноник немного лучше вчерашнего, по крайней мере, более чистым, но по-прежнему замотавшимся. На посетителей мужчина не обратил ни малейшего внимания. Ульн проводил вчерашнего знакомца тяжелым взглядом. Тиналь предложил подождать в приемной, и Ульн согласился. На стульях и скамьях по периметру широкой полутемной залы с раннего утра сидело такое множество людей, что это еще сильнее встревожило Ульна. — Смотри, мы не одни такие, — сказал Тиналь. — Епископ увидит, от кого прошение, и, думаю, сегодня ответит. К вечеру стало понятно, что не ответит, ни им, и никому из ожидающих в приемной. Ульн успел за вчерашний день от скуки перезнакомиться с большей частью просителей и точно это знал. Однако утром следующего дня каноник обошел больше половины из них и вручил бумаги за подписью епископа. Когда он приблизился к ним, Ульн вскочил, но каноник только мельком бросил «Ждите, в ближайшее время Его Преосвященство сообщит решение» и отдал ответ следующему просителю. — Ближайшее к чему? — нахмурился Ульн. — Ко второму пришествию? Секретарь обернулся к ним, смерил взглядом обоих. — Его Преосвященство работает денно и нощно, не позже, чем через месяц вам дадут ответ. Тиналь ощутимо сжал плечо Ульна, удерживая его от естественного порыва. В конце концов, каноник — лишь подчиненный, глупо срываться на нем. — А мы можем лично увидеться с ним? — поинтересовался он, пока Альяро не сорвался на оскорбление. Но помощник уже не слушал. Раздав бумаги, он скрылся в кабинете епископа и тут же выскочил из него и покинул приемную. Лицо Ульна потемнело, он так и остался стоять и переводил взгляд с уходящих счастливых просителей на немногочисленных оставшихся. В приемной осталось несколько ждущих аудиенции и охрана из Второй Милости, успешно сливавшаяся с темными стенами. Тиналь давно знал его, чтобы понимать, о чем он думал. Ульн не терпел громоздкую бюрократию, чинопочитание, царящие при дворе, и службу выбрал как можно более далекую от этого. Он умел быть терпеливым, когда дело того требовало, а за расшифровками старинных текстов и вовсе просиживал ночи на пролет, пока не получал ответы. Что его способно было вывести из себя, так это пустые проволочки из-за чужой лени, глупости или равнодушия. Как сейчас. Принимать как есть мы можем только то, к чему равнодушны, когда в силу привычки, когда — потому что происходящее не трогает сердце. Отец в детстве объяснял это наглядно обоим детям: «Я смотрю на этот искривленный ясень, и, если мне случилось всего лишь проехать мимо него на полном скаку, мне нет дела до того, почему он таков, и желания, чтобы он был другим, тоже. Но вот я стою перед ним, и тень огибает меня, оставляя на палящем солнце. Мне жаль его и жаль себя, и хочется, чтобы он был ровным и крепким». Тиналя с детства готовили к военной службе, а терпение — такой же неотъемлемый навык воина, как сила и сноровка. То, над чем ты властен — сделай, как требуется, что вне твоей власти — терпи. Ульну было намного труднее, потому что многое из того, что прочие принимали как должное, он знал, что бывает иначе. Было иначе в прошлом, а значит, может быть снова. Отсутствие неизбежности — плохой друг терпению. Раньше отправляли бумаги на километры за мгновение и так же быстро получали ответ, раньше можно было поговорить с человеком в месяце езды от тебя или прочитать архивы, открыв всего лишь маленький светящийся прямоугольник. Эти знания были хуже бесполезных, они будили мечты, которые никогда не сбудутся, бередили душу и оставляли неудовлетворенным тем, что прочие сочли бы счастьем. — Давай поступим так, — предложил Тиналь, — я останусь следить в приемной, а ты пойдешь… Ульн посмотрел на него с нескрываемым скепсисом. — …в библиотеку, посмотришь в открытых отделах книги по черным жрецам. Это будет полезнее, чем сидеть здесь вдвоем. Друг продолжал смотреть, теперь с ноткой беспокойства. Он уже смотрел так вчера, и теперь подозрения вернулись. Не беспочвенные, как бы Тиналь ни скрывался. В Шурдстове ему было плохо. Бесследность, беспричинность этой боли тревожила его, здорового крепкого мужчину, как не волновало ни одно ранение. Тиналя мутило от вида богатых домов, внутренности будто менялись местами от обилия расписанных церквей. Он не помнил, чтобы ему в прошлый короткий приезд в Шурдстов было так неприятно здесь находиться. Теперь же Тин смотрел на людей, вдохновлявших и праздновавших Святой поход, и не видел в них ничего, что могло бы оправдать их высокомерие. Бен мечтал попасть в Шурдстов, мечтал робко, стеснительно, как о чем-то невозможном. Невозможным город для него и обернулся. Тиналь не мог перестать думать: переживи Бен поход, сохранил бы свою детскую мечту? Или ему так же гадливо стало находиться в месте, начавшем Святой поход? — Да, ты прав, — медленно проговорил Ульн, не спуская с него взгляда, — я пойду в библиотеку, может, что-то новое найду. Находка не обрадовала его. Вечером Ульн вернулся посмурневшим и еще более злым. Книг, где упоминалось бы о черных жрецах, было мало, в большинстве своем с их копиями Ульн ознакомился еще в Нопаре. Но главное — последним, кто запрашивал их до него, был Ристан Рерберг. — Это как тебе удалось узнать? — удивился Ито. — Он брал их под запись на несколько дней. А если ты про сами записи… — Ульн неожиданно ухмыльнулся, — в библиотеке сейчас не до меня, к ним пришло новое исследование из какой-то обители Пятой Милости, библиотекари дружно оплакивали, что они не могут наложить руки на ее библиотеку. Что-то связанное с их каноническим правом, я не вникал. Здесь что-нибудь новое происходило? — Его Преосвященство приходил. Ульн посмотрел с такой надеждой, что Тиналю расхотелось продолжать. — И?! — Как видишь, я еще здесь. Епископ вошел буднично, в сопровождении одного молодого каноника. Тиналь мог бы не заметить его, если бы все не вскочили с мест, и шепот «Его Преосвященство!» не раздался по приемной. Епископ Первой Милости оказался глубоким стариком, улыбчивым и благостным. Он безмятежно поприветствовал всех ожидающих, прошаркал в свой кабинет, принял двух просителей и с тем же благостным лицом ушел восвояси. Тиналь боялся, что вид автора буллы о начале похода вызовет в нем такую же безрассудную ненависть, как вызывал покойный епископ Второй Милости, какая ослепила при виде Ристана Рерберга в замке, но нет — ничего, кроме удивления, этот старичок в нем не вызывал. На следующий день Ульн, конечно, никуда не пошел, остался в приемной в ожидании Его Преосвященства. В его ожидании тоже было, на что посмотреть: давешний каноник вернулся за свой стол, и к нему потянулась очередь просителей едва ли не длиннее, чем из ожидающих епископа. Каноник слушал всех посетителей, по большей части из Первой Милости, быстро, очередь стремительно продвигалась и иссякла бы спустя пару часов, если бы не пополнялась все прибывающими. Каноник временами отлучался, и Ульн из надежды, что помощник выведет его на епископа, ходил за ним там, где мог пройти мирянин, а после возмущался: «Вот что они быстро решают! Закупка щелока для прачечной и повышение цен на овощи для кухни! Выбор между двумя сюжетами фресок для росписи стены храма! Просьбы об отсрочке налогов! Подготовка к сбору урожая в Третьей Милости! Они на все реагируют, кроме нас!» У Тиналя сложилось впечатление, что с молодым каноником у друга случилась неприятная стычка, но уточнять он не стал. Под вечер какой-то пожилой священник из числа пришедших к канонику присел рядом с ними и непринужденно завязал разговор с Ульном. Тот, хоть и порядком устал и был зол, с незнакомцем говорил любезно. Старичок сказал, что служит по внутреннему финансовому ведомству Храма и пришел с прошением выделить им нового сотрудника. Ульн в общих чертах поведал, как несколько дней ждут разрешение епископа. — Вам нужна личная подпись, молодые люди? Второй раз этот странный вопрос звучал с их прибытия, и оба друга насторожились. — Да, — ответил Тиналь. — Разве есть иная возможность? — немедленно уточнил Ульн. Священник неопределенно пожал плечами, близоруко сощурился, проверяя очередь. — Молодые люди, принципиальность в наши времена — качество редкое и очень достойное. Не будучи посвященным в ваши обстоятельства, как можно давать советы? — А если бы вы дали совет, какой бы он был? — настойчиво продолжал Ульн. Собеседник мягко рассмеялся. — Его Преосвященство — человек глубоко нравственный, однако же он старше меня, и в его годах не может устраивать прием ежедневно. Вы обращались к Бриару? — Кому? Старик кивнул на стол каноника, занятого очередным посетителем. — Брату Себастьяну. Мальчик был помощником еще прежнего епископа, да пребудет душа его на Небесах. Он многое может… подсказать. — Подходили, — резковато ответил Ульн. — Ну что же, желаю удачи в ваших богоугодных замыслах, и пусть Господь поможет вам. Оба мужчины поблагодарили священника и смотрели, как он в свою очередь подошел к Себастьяну Бриару. — Да, только Его помощь нам и пригодится, — мрачно заметил Ульн. Вечером, возвращаясь в гостиницу, Альяро долго молчал, что было для него несвойственно. Ужинали в комнате Тиналя, и там, за пережаренным мясом, Ульн наконец поведал свои мысли. — Я склоняюсь к тому, чтобы обратиться к этому Бриару и все объяснить. Только то, что касается Храма, конечно. Если это ускорит допуск к архивам, оно того стоит. — Ты ищешь обходной путь там, где он не проложен. Если говорят, что нужна подпись епископа, значит, будем ждать. — Мы ждем три дня. Четыре дня прошло с нашего прибытия в город. Еще немного, и мы дольше будем здесь спотыкаться об эту ерунду, чем ехали из Нопара. Моя задача — не потворствовать идиотским правилам Первой Милости, а выполнить задание. Если помнишь, от этого зависит… Ульн прервался и отвел взгляд. — Скажи, Тин… — Альяро не смотрел ему в глаза. — Ты жалеешь, что поехал со мной? Не думаю, что это были твои планы после похода. Ты не успел даже съездить домой, увидеться с семьей. — Служба выше твоих или моих желаний. — Я не просил о твоей компании! — вскинулся Ульн. — Правда, и не возражал. Тиналь вздохнул. С каждым днем наедине с Ульном ему казалось, что стоило все же поговорить начистоту, чтобы живое воображение друга не искало все новые и новые объяснения его поведению. А теперь Ульн взвалил на себя вину и за то, что в зависимость от успеха задания Крец поставил его жизнь, и за то, что Тиналь не поехал к семье. — Я не был против этой поездки. И моя жизнь в руках только Бога, но никак не людей. Я против твоего плана с Бриаром. Даже если он нам поможет в обход Его Преосвященства, ссора с Первой Милостью не ускорит выполнение приказа. Наказания для себя Тиналь не боялся, а вот бесчестья невыполненного приказа — да. — Цель важнее любых дрязг с Храмом, — упрямо повторил Ульн. — Хорошо. Давай выждем еще один день и, если ничего не изменится, подойдем к Бриару. Ульн немного повеселел и не стал продолжать разговор. Только уходя к себе, он обернулся и сказал: — Ты на меня за что-то злишься, это ничего. Я помню, ты сказал, это не из-за Сары, но, видит Бог, у меня и без нее много грехов перед тобой. Я хочу поскорее закончить с заданием не только из-за угрозы для тебя, а чтобы у нас впереди было время на примирение. А еще… Тин… Он замолчал, схватился за ручку, будто вдруг потерял собственную мысль. — Что? — Тиналь не был уверен, что хочет слышать продолжение. Ульн вскинул голову, отбросил волосы от глаз и улыбнулся. — Я рад, что со мной отправили тебя. Это эгоистично, знаю, но, как бы ты ни относился ко мне, я рад. Тиналь ничего не ответил и молчал, пока за другом не закрылась дверь. — Я тоже, — только тогда выдохнул он. Утром, когда в приемной зале показался епископ, Тиналь вздохнул с облегчением: если сегодня очередь посещений дойдет до них, Ульн откажется от сомнительного плана привлечь каноника, чтобы обойти правила Храма. Альяро и сам повеселел, даже на Бриара смотрел без давешней неприязни. Каноник, все такой же лохматый, крутился рядом с епископом, что-то записывал, говорил, настаивал и скрылся вместе с Его Преосвященством в кабинете. Тиналь с Ульном изготовились ждать. Перед ними в очереди просителей было всего четыре человека. Первых двух епископ принял быстро, явно к удовольствию посетителей, судя по их лицам. Третий подзадержался, а четвертый посетитель, из Второй Милости, пропал на аудиенции на долгие часы. Миновал полдень, когда они вышли вдвоем: и посетитель, и епископ, о чем-то вполголоса споря и хмурясь, пересекли зал ожидания и скрылись в коридоре. Лицо Ульна, вскочившего, едва открылась дверь, было таким возмущенным, что Тиналь испугался, что друг бросится следом и схватится за белую сутану. Вместо этого Ульн кинулся к канонику, вышедшему из кабинета с шатающейся кипой бумаг. На расспросы тот покачал головой, и Ульн вернулся таким возмущенным, будто это Бриар подговорил епископа не рассматривать их прошение. — Его Преосвященство на сегодня завершил прием. — Твой гнев не поможет, — примиряюще произнес Тиналь. — Я буду здесь на случай, если что-то переменится. Ульн смерил его подозрительным взглядом. — Тогда действуем, как договаривались. — День еще не закончился, — упрямо возразил Тиналь. — Возможно, он все же подписал прошение, я подожду до вечера. Но ждать вместе с Ульном будет отдельной пыткой. — Ты любишь Шурдстов, а мы все дни проводим здесь. Так, может, прогуляешься? Ульн посмотрел на Ито долгим нечитаемым взглядом, резко поднялся и ушел стремительным шагом.

***

Он действительно любил Шурдстов. Любил за отсутствие стен, за то, что, будучи старым городом, он сохранил жителей и возвысился до духовного центра королевства, за старые высокие дома и новые, стремящиеся соответствовать своим благородным соседям. В Юндель и Шурдстов стекалось большинство старых вещей, оттого в их долине Ульн был частым гостем. Но стоило в его привычные отношения с городом вмешаться Первой Милости — и этот приезд в город можно было с полным основанием считать худшим. Вместо того, чтобы с головой уйти в расследование, он был вынужден обивать пороги мелких церковных служек, а епископ предпочитал его прошению жалобы на мелкую репу в последних поставках для кухни. Сам корпус Храма, про который Ульн читал где-то, что он был в прошлом крупным университетом, изнутри оказался скучным нагромождением одинаковых коридоров и маленьких комнат. Редкие лектории и, конечно, библиотека уходили ввысь так высоко, что потолок было едва видно. Лабиринтообразная библиотека делилась на много секций, от тех, куда вход открыт всякому честному и грамотному прихожанину, до секций, вход в которые был закрыт для всех, кто не имел распоряжения епископа. Доступные Ульну разделы были скучны и представляли собой по большей части переписанные старые книги или новые издания из области агиографии и церковных трактатов. Ни то, ни другое Ульна не прельщало. А вот разговоры библиотекарей его внезапно увлекли. Оставив его с запрошенными книгами, они продолжали сплетничать о каком-то монахе, подвизающемся скриптором в обителях Четвертой и Пятой Милостей и занимающемся систематизацией, переводом и переписью старых книг. Ульн со вспыхнувшим любопытством поинтересовался: — Простите, но как его зовут? Служки были так захвачены увлекательной дискуссией, что на вторжение чужака посмотрели довольно благосклонно, будто даже обрадовались возможности еще раз пересказать давно тревожащую историю: — Имени его мы не знаем, не знаем даже, мужчина или женщина, — возмущенным тонким голосом начал один из библиотекарей. — Да уж женщина, — мягко возразил его коллега. — Наверняка женщина! В Четверку бы еще пустили мужика, но в Пятерку-то нет! — А к какому храму приписана? — спросил Ульн. — Не может же она просто так из одного в другой переходить. — Скорее всего, она конверс… — Да явно из воспитанниц какого-нибудь женского монастыря. Больно образование хорошее. Вы почитайте, как пишет, почитайте. Вот только к нам прислали. Протянутая ему рукопись начиналась перечнем старой литературы из какой-то библиотеки, перетекала в краткие аннотации каждой книги, разбор ее пользы для воспитания высокой духовности и вывод о требованиях к ее хранению. В конце рукопись была подписана и содержала печать аббатисы о соблюдении условий содержания всех перечисленных книг в библиотеке. Написано было почерком быстрым, летящим, а слог казался даже ироничным, будто автор прекрасно сознавал, с какими чувствами будут читать его творение. Библиотекарь разложил перед Ульном еще несколько подобных сочинений, только уже исследовательского свойства. Все тем же угловатым, бесполым почерком автор ясно и четко излагал основы систематизации душевных болезней, подходы к воспитанию детей, организацию жизненного пространства, санитарную обработку поверхностей — все с опорой на старые книги, хранящиеся в Четвертой и Пятой Милостях. — В том и дело, что она переходит от одного монастыря к другому. Просто временами в отчетности по числу насельниц появляется лишнее имя. А после зимы — исчезает. — Так-то правило соблюдено, но вы ж понимаете, господин, что одна женщина не может гарантировать… — Может, вы на нее как-нибудь наткнулись? — с надеждой спросил старший библиотекарь. — Встречали кого-нибудь похожего? Я знаю, в благородных семьях порой девочек учат старому языку, но чтобы вот так… Еще две недели назад Ульн мог бы честно сказать, что никого с подобными умениями не знает. А теперь приходилось напоказ хмуриться, удивляться и возмущаться вместе с храмовниками. Кого-то похожего он знал, и воспоминания о ней неожиданно отозвались тоской, как по хорошей знакомой. Если Лиор действительно смогла играючи переворошить гнилое нутро Первой Милости, он при встрече пожмет ей руку. Ульн понимал, что неизвестный скриптор библиотекарям Первой Милости как кость в горле. Даже то, как они сейчас с радостью ему все выложили, говорило не столько о несдержанной досаде, сколько о желании убрать ее руками Желтого крыла, чтобы не ссориться с Четвертой и Пятой Милостями. — Нет, — ответил Ульн. — Таких женщин я не встречал, да и мужчин редко. Сами знаете, старым языкам мало кто может сейчас научить. Да и, как сказать… Вы меня простите, но я от Пятой Милости, даже от настоятельниц, особо разумных речей не слышал. Они едва писать умеют, свое имя и пару слов в придачу. Библиотекари разочарованно вздохнули и вернулись к своим делам. Ульн какое-то время еще держал в руках тонкие серовато-желтые листы бумаги, прежде чем вернул их и покинул библиотеку. «No more be grieved at that which thou hast done: roses have thorns, and silver fountains mud». Почему ему не хватило смелости назначить ей встречу? Договорились бы увидеться в Шурдстове. С другой стороны, хорошо, что не назначил. Четыре дня он торчал в этом йировом храме, а даже не добрался до понимания, кем был Ристан. Вторая Милость неохотно делилась сведениями о своих братьях, что было естественно: никто не должен найти слабые места тех, кто борется с инакомыслием и ересями. В Первой же Милости такая скрытность казалась блажью. Ульн уже не раз успел обругать себя за то, что часть этих мыслей смогла просочиться в его наружность. Иначе не объяснить издевку, с которой каноник сказал ему: — Я понимаю, ваше ведомство не привыкло считаться с чужими порядками, но, вот беда, в некоторых домах и вам приходится стучать и вытирать ноги, прежде чем войти. Стычка эта произошла по дороге из резиденции в храм, когда Ульн пытался понять, нет ли другого способа попасть на аудиенцию к епископу. Тогда он еще не знал, что в миру фамилия служки — Бриар, что много о нем говорило. Когда-то могущественная и богатая семья, после участия в междоусобных войнах и восстания против короны мужчины главной ветви рода были казнены, а многие из женщин и побочных ветвей от королевского гнева бежали в монастыри, так что от старых Бриаров ничего не осталось. Самому канонику было не больше двадцати пяти лет, и, если его отмыть, переодеть и причесать, пожалуй, можно было разглядеть признаки старой крови. Густые темные волосы торчали над высоким лбом, челка то и дело падала на внимательные голубые глаза. Нос был слишком крупным для этого благородного лица, но именно большой нос и связывал его с землей, делая понятным и знакомым. — Даже если в этом доме кого-нибудь убивают, и жертва молит о помощи? — холодно спросил Ульн. — Главное — не принимать за крики жертвы призывы вашей же совести. Ульн любил представлять людей, раздражавших его, а особенно облеченных властью, напыщенных идиотов, за их отдыхом. Нельзя вечно держать оборону. Эти прически когда-нибудь расплетают, пудру смывают, просто одеваются и вытягивают ноги к камину, или идут к любовнице, или пускают слюни в подушку, или просиживают за игральным столом до утра. Когда не получалось представить человека расслабленным, когда фантазия была бессильна — там скрывалась настоящая угроза, как было, например, с Крецем. Бриара Ульн мог представить в свободное время только спящим, причем в той же мятой одежде, в которой он разгуливал весь день. Невозможность двигаться дальше заставляла ощущать свою беспомощность, будто возвращала в ненавистное детство. Любой способ преодолеть разрешение епископа был плох: Ульн не мог обратиться за помощью ни к Крецу, ни к его людям в Шурдстове, потому что Храм явно был равнодушен к власти Желтого крыла, не мог обратиться ни к кому за пределами их организаций, не привлекая внимание к Ристану или ультиматуму. Отношение Бриара ясно показывало, что попытки обратиться к нему напрямую он может как осмеять, так и принять за попытку подкупа и втянуть их в конфликт с Храмом. Радовало только одно — пусть радость эта была мелкой и недостойной: в коридорах храма Ульн пару раз видел Илмари Ярвинена и его помощника. Коллега бродил уродливым отражением самого Ульна, явно столкнувшись с той же бюрократией, раздраженный, с брезгливо искривленным ртом. Объединяться с ним Ульн не собирался, раз ни один из них не мог помочь другому. Ярвинен никогда не вызывал у него теплых чувств, он был скучен, потому что не видел ничего интересного в жизни, а жизнь отказывалась видеть интересное в нем. От безделья Ульн чередовал приемную, библиотеку и храм святого Кайра, в который первый раз завернул в поисках Бриара. Обычно он посещал основное здание, где стояла рака с мощами святого, теперь же свернул в придел, посвященный святому Валю, тот самый, где с участием епископа выбирали сюжет для фресок. Дальняя стена была в лесах, наверху художник увлеченно расписывал сырую штукатурку. Но внимание Ульна привлек не он и не мальчики-подмастерья, носившие ему краски и воду. По правую руку от входа на уровне его глаз в череде фресок с сюжетами из жизни святого Валя был один фрагмент, где он беседует с четырьмя другими святыми. Вот внемлющий святой Кайр, за ним святой Рейн, оба с мечами на поясе, далее безбородый святой Элмор со склянкой лекарства в руках и — внутри екнуло узнавание — святая Азалия с выставленной вперед беззащитной ладонью. Как всегда, совсем юная девушка, как всегда — из-под плата на голове спускается водопад темных волос. Но из всех фигур на фресках она единственная стояла, как живая, вполоборота к прихожанам, и пусть лицо ее обращено к святому Валю, в изгибе шеи, повороте головы читается, что она только что отвернулась от зрителя и очень хочет снова посмотреть на него, вернуться к нему. Ульн прикрыл глаза, и под веками тут же проявилась фигура Лиор по пояс в воде. Без вожделения, одна дань воспоминанию. Так она изогнула шею в ту ночь, когда сидела напротив него на берегу реки, собирала влажные волосы, склонив голову к плечу. Так она отвернулась от него перед поцелуем в последний их день вместе, а потому Ульн безотчетно ощутил, что неведомый художник, нарисовавший Азалию, точно знал — она обернется и посмотрит на него, как бы ни увлекательно говорил святой Валь. Ульн мотнул головой, прогоняя неуместные воспоминания. Он даже не подозревал, что так скучает по человеку, которого знал всего неделю. И успел испугаться, что слабый интерес перерос в одержимость с галлюцинациями. И все же… даже если отмести его больное воображение, сходство было. В самой позе, немного небрежной, но изящной, в линии плеч, шеи, в складках платья проглядывала Лиор, пусть лицо святой Азалии и было каноничным. — Простите, — Ульн окликнул художника. Мужчина обернулся, на располагающем лице появилась вежливая улыбка. — Я вас слушаю. — Скажите, кто писал эту фреску? Это вы? Улыбка художника стала шире. — Нет, это мой ученик. Но соглашусь с вами, работа прекрасная. Я передам ему, когда он вернется. — Он сейчас не в храме? — Даже не в городе. Должен вернуться из Нопара вскорости. Простите, но мне нужно закончить работу, пока материал не застыл. — Да, конечно. Извините меня. Ульн бросил последний взгляд на фреску со святой Азалией-Лиор и вышел, уговаривая себя, что недостаточно одного точно изображенного поворота шеи, чтобы решить, что художник срисовал Лиор. Когда Тиналь прогнал его из резиденции, Ульн малодушно зашел снова посмотреть на фреску — наваждение так и не прошло — и только потом поплелся в город. Обычно он с удовольствием бродил по Шурдстову, но всегда — после выполненного задания. Сейчас же он чувствовал себя неудачником, отлынивающим от слишком сложной работы, или нерадивым школяром, прогуливающим урок. В свой первый год в столице он и вправду нередко пропускал занятия из-за Войцеха и его подпевал, но после приезда Тиналя — никогда. Теперь же, когда Тин снова удалялся из его жизни, было даже закономерно, что он теряется в ней. Раньше это был верный путь к его личному, стойкому и яркому счастью: бродить по Шурдстову, не выбирая пути, и разглядывать все, что город щедро кинет к его ногам — дома и лавки, храмы и заброшенные церквушки, нищих на земле и богатых горожан в экипажах. Прежде казалось, что Шурдстов никогда не перестанет удивлять его, радовать очаровательными пустячками и загадками, ответы на которые давно позабыли. Впервые Ульн бродил по знакомым улицам со скучным, чужим разочарованием, пока не понял со злостью и удивлением, что втайне рассчитывает встретить ее. Будто посчитал город, надаривший ему больше подарков в жизни, чем люди, способным явить еще одно чудо. Он никогда не молился мощам святого Кайра: отчего-то было неприятно при мысли о поклонении скелету и обидно, что он был смертен, но вот город… Если кого и просить, то город. Не поднимая глаз, не обращая внимания на прилавки, Ульн насквозь прошел старый рынок, в просторечии именуемый блошкой, вышел с другой стороны и на повороте больно споткнулся о ступеньки. Мраморные, стертые посередине от тысяч прошедших по ним ног, с трещинами, ставшими частью рисунка, они говорили о возрасте дома больше, чем стены или тяжелая деревянная дверь с латунной ручкой-лапой. На вывеске значилась витая, замысловато выведенная надпись: «Музыкальные инструменты Фучелло». «Ф» была стилизована под кривоватый скрипичный ключ, прочие же буквы фамилии едва удалось разобрать. — Мы открыты, господин! Открыты! Мимо Ульна, запыхавшись, пробежал упитанный юноша, одышливо поднялся по ступеням и открыл дверь. — Входите! Ульн тоскливо покосился на вывеску с подозрительно знакомой «Ф», на румяного юнца и покорно вошел в лавку. — Чего желаете? Лютню? Гитару? Мандолину? — продавец безостановочно говорил, а сам торопливо убирал с прилавка инструменты вперемешку с остатками обеда. При взгляде на добрый ломоть свежего хлеба Ульн ощутил, что и сам голоден. А потом взгляд скользнул за спину лавочника, на стену, и мысли о еде пропали. Он не разбирался в музыкальных инструментах, но эту гитару сложно было спутать с чем-то: темно-ореховая, плавных очертаний, с выгравированным именем мастера на верхней деке — казалось, Лиор повесила ее в этой лавке за минуту до прихода Ульна и отлучилась по своим делам. — О, у господина хороший вкус! — одобрил продавец. — Желаете посмотреть ближе? — Я… — Альяро поспешно вернул самообладание, улыбнулся, — признаться, я сам ничего в этом не понимаю. Но вот у меня есть друг, тот любит музыку и сам играет неплохо. — Так вам нужен подарок! Лучше этой вы не найдете! Северный ясень, топ и накладка из палисандра, послушайте сами, подержите, оцените вес! Ульн отшатнулся от прилавка и спрятал руки, будто боялся, что ретивый лавочник всунет ему ценный товар и заставит играть. — Сколько же стоит этот шедевр? Продавец, уже потянувшийся снять гитару со стены, обернулся с настороженной улыбкой и назвал цену. Отвисшая челюсть покупателя сказала ему достаточно, чтобы не настаивать на только что расписываемом товаре. Юноша сделал вид, что хотел только поправить гитару, и повернулся к Ульну. — Ну, впрочем, есть еще вот эта, отец говорит, она мало уступает… — Как часто у вас берут эту модель? — немного севшим, но бодрым голосом осведомился Ульн. Ему стало понятно, почему Лиор так носилась со своей гитарой и не выпускала ее из виду, не то что не давала кому-то в руки. Больше четырех тысяч золотых… Это же как два его годовых жалования! Молодой продавец, судя по всему, сын владельца лавки, почесал голову. — Ну, я знаю, что года четыре назад отец похожую продал. Они ж, вы поймите, не бывают один в один, всегда выходит что-то новое. Но ту гитару я хорошо помню, ее отец несколько лет делал. — Не помнишь случайно, кто купил? Женщина? Фучелло-младший удивленно приподнял брови, все его мягкое лицо выражало недоумение. Потом, видимо, счел слова Ульна за неудачную шутку и медленно ответил: — Почему женщина? Мужчина… молодой такой, из Первой Милости. Пришел перед самым закрытием. — Как он выглядел? — Белобрысый вроде… крепкий. А вам зачем, господин? — Интересно, у кого… увлечение такое. Я редко гитару слышу. Продавец заметно расслабился, даже заулыбался. — А, да эт много у кого. Иной раз и не догадался бы по виду, что человек музыкой увлечен. Я вот, например… Ульн терпеливо выслушал историю отца юноши, потом историю любви между юным Фучелло и его первой гитарой, потом второй, потом рассказал, как сам учился играть — давно и случайно, а после распрощался, убедившись, что его расспросы о гитаре недолго задержатся в памяти его собеседника. Из его-то памяти нескоро выветрится. Ульн шагал, погрузившись в мысли: откуда у Лиор такая дорогая вещь? Мог ли он напутать или не разглядеть метку мастера на ее гитаре? Он ведь не разбирается в них, запросто бы принял за дорогую вещь самую простую древесину. Чем шире была улица, тем больше по ней ездило экипажей и конников, пришлось перейти на тротуар. Даже в Нопаре не было таких широких дорог, Ульн подозревал, что такой простор требовался для машин, или автомобилей, которые заменяли в прошлом лошадей. Прямого подтверждения этому он не находил, а как-то и вовсе прочел в довольно авторитетной книге, что тротуары нужны были для слуг и рабочих, чтобы не смешивались с господами. Версия эта легко опровергалась в солнечный день: кто же выставит господ на солнцепек, а слугам даст гулять в теньке от домов и деревьев? Очередная улица была тихой и зеленой, с рядами старых широких лип, изгородями из дикого шиповника и проглядывающими между ними красными крышами аккуратных домов. На другой стороне улицы, в тени небольшой старой церкви стояли кружком три немолодые монахини Пятой Милости, а судя по насыщенной темно-красной ткани их мантий, у них было высокое положение в иерархии своей обители. Ульн едва мазнул по ним взглядом, сделал еще несколько шагов, а в следующую минуту — обернулся, почувствовав на себе взгляд. В окружении малиновых низеньких монахинь, в центре их спонтанного кружка, стояла Лиор. Ульн даже представить себе не мог, что когда-нибудь увидит ее такой, в невзрачном сером платье и чепце. Удивительнее одежды было только выражение ее лица: вежливое внимание, светская улыбка без всякой душевности. Ее собеседницы что-то спрашивали со степенной неторопливостью, она кротко отвечала, а сама поверх плеча монахини смотрела на него. Все, что осталось от знакомой Ульну Лиор — ее взгляд. Она смотрела на него прямо, без улыбок, кокетства или попытки скрыть внимание. Возвращала все внимание на собеседниц, говорила с ними и снова находила глазами его. Ульн растерялся, не зная, что делать. Ее беседа затягивалась, и стоило ли ждать ее? Что, если она распрощается сейчас с женщинами и пойдет себе дальше, не глядя на него? Не будет же он догонять, в самом деле. Или она подойдет и в открытую спросит, зачем он ждал ее. Что ответить? Он живо представил ее издевательский смех. Ульн смотрел, как она общается с высокопоставленными монахинями, не вслушиваясь в отдельные долетавшие до него слова, смотрел на ее легкие, непринужденные и выверенные манеры, говорящие о прекрасном воспитании, и простая одежда не опровергала их, а подчеркивала. Будто вся прошлая неделя, дорога, ее ругань, ее ножи — все пригрезилось. Это не ее целовал он в душном обеденном зале, и не она отвечала перед тем, как снова выступать перед толпой мужчин. «Придурок, перестань уже липнуть к людям», — сердито выговаривал Ульн сам себе. — «Ну поцеловала она тебя — и что с того? Пора уже прекратить липнуть ко всем, которые не отталкивают тебя. Тин, Крец, теперь она — сколько еще это будет продолжаться? Пора научиться на истории с Тином, что, как бы они ни были дороги тебе, ты их не удержишь. Никого не удержишь, как не удержал семью». Ульн принял решение и отступил, в последний раз взглянув на Лиор. По лицу девушки пробежала тень тревоги. Устремив на него требовательный, даже призывный взгляд, она сделала шаг к нему. Теперь не только взгляд напоминал, что она там, внутри непорочной благопристойности. Из-под качнувшегося подола платья выглянул носок дорожного ботинка и спрятался — монахини не собирались выпускать свою жертву и сдвинулись, преграждая ей путь, зарокотали громче. Теперь уже Ульну казалось, что они уговаривают ее на что-то, а Лиор вежливо отказывается. Взгляд девушки сник, и Ульн решился. Отступил в тень, прислонился к углу ближайшего дома и знаком, поднятыми ладонями и склоненной головой, дал ей понять, что будет ждать, сколько нужно. В ответ он получил короткий взгляд и намек на улыбку — настоящую, искреннюю — предназначенную только ему. Это ожидание будило давние, угасшие за ненадобностью воспоминания. Слишком заурядна была его поза робкого поклонника, поджидающего припозднившуюся девушку, не хватало только цветов или подарка. Лет десять назад Ульн действительно сходил на пару подобных свиданий в наивном убеждении, что так завоевывается благосклонность городских девушек. Быстро выяснилось, что очарование, даже влюбленность быстро проходили, и верный способ к тому был — поговорить с девушкой. Его избранницы были милы, но не более того, а в придачу болтливы, глуповаты и требовательны к знакам внимания, которые полагали своей законной данью. После встреч оставалось неприятное послевкусие бездарно потраченного времени, усиливавшееся оттого, что Ульн понимал: стоило девушке узнать его действительное положение, и его тоже списывали со счетов если не она сама, так ее семья. Старшим сыном семьи он был только номинально, и не семья давала ему деньги, а он отправлял домой часть жалованья, в ответ на редкие письма брата с жалобами о приходящем в запустение доме. Семья была бы рада, женись он на богатой купеческой дочке, но Ульн был слишком горд для этого. Поэтому он вежливо выпутался из заготовленных встреч с братьями и отцами, а после ушел с головой в службу. Этот момент удачно совпал с его открытием, что в Нопаре множество симпатичных и нетребовательных девушек с удовольствием проведут ночь или несколько ни к чему не обязывающих ночей с симпатичным, немного экзотичным на вид и общительным парнем, и подарки будут восприняты именно как подарки, а не намек на будущую помолвку. Больше у него в жизни не случалось чинных свиданий с нежными невинными девицами под присмотром их бонн или маменек. Что-то подсказывало ему, что у Лиор тоже таких свиданий никогда не было. И вот он снова стоит и ждет, с пустотой в голове и всем теле, и только легко и немного щекотно от каждого взгляда, что она украдкой бросает на него, будто проверяет, не ушел ли. Ульн в очередной раз поднял голову и увидел, что монахини наконец отошли от Лиор. Девушка стояла напротив, на другой стороне улицы, тень церкви укрывала одно узкое плечо и оставляла солнцу другое, превращая простое платье в многоцветное отражение дня со всеми его тенями, облаками и светом. Она смотрела на него серьезно, испытующе, без улыбки. Ульну показалось, что она замешкалась, если не сказать оробела. А после вздохнула и широко шагнула вперед.

***

Тело под Максом содрогнулось в оргазме, член и пальцы сжало так сильно, что он едва сдержался, чтобы не кончить. В ярко освещенной комнате повисло молчание, прерываемое только влажными шлепками, а потом Силия хрипло вздохнула и открыла глаза. Макс продолжал вбиваться, проводя ее через последние слабые спазмы, глаза его были прикрыты, потемневшие волосы в беспорядке падали на лоб. Мужчины редко выбирали для анального проникновения эту позу, хотя Силии она нравилась — можно было рассматривать партнера. Впрочем, она в каждой позе находила что-то привлекательное. За вечер они сегодня перепробовали их достаточно, чтобы она рассмотрела Макса со всех сторон и пришла к выводу, что ей нравится его тренированное, красивое тело с четко вылепленными мускулами, а еще больше — взрывной темперамент в сочетании с равнодушием к партнеру и безукоризненной техникой. Он умел и делал так, чтобы секс был приятен им обоим, но в глазах читалась абсолютная незаинтересованность в ней, Силии, как личности. И ей это нравилось. — Так куда выбираешь кончить? — хрипло спросила она с вернувшимся любопытством. Макс толкнулся последний раз и медленно вытащил член из сжимающегося кружочка ануса с вытекающей смазкой, следом извлек длинные пальцы из влагалища, коснулся напоследок клитора. Влажно блеснувшие под почти дневным светом пальцы поманили ее ближе. С этого начался их разговор еще по дороге на базу два дня назад. На окраине города Силия вслух обратила его внимание на то, как по-разному выглядят местные жители, настоящий Вавилон из десятков национальностей и языков. Макс равнодушно согласился: он заметил это разнообразие, как только они вышли с базы, и даже запомнил примерное распределение диаспор в местах, где они прошли за день. Но Силия явно не была заинтересована в антропологии и разглядывала местных скорее с задумчивым предвкушением. — Интересно, какие у них практики. Для похода по городу она накинула на голову легкий развевающийся платок, но привлекала взгляды местных даже при такой нехитрой маскировке. — Практики чего? — подался ближе к ней Макс. — Секса, разумеется. Как они любят? Какие позы выбирают? Какие виды секса практикуют? Куда предпочитают кончать? Встречные мужчины пожирали девушку глазами, будто ее тело просвечивало сквозь слои одежды. Дело было не в одежде, сама Силия была окутана аурой раскрепощенности, сексуальностью, не скованной никакими рамками. Макс, рассмотрев местных женщин, уже понимал, что не захочет их в своей постели. Идущая впереди Роуз-кончу-от-одного-взгляда-Свенссона-Нейман, сумевшая спрятать свое невзрачное тельце под страшноватой местной одеждой, тоже была мало пригодна на эту роль. Макс вернулся взглядом к Силии, разглядывавшей его в ответ без малейшего смущения. Не нужно быть психологом, чтобы растолковать такой взгляд. — Последнее для тебя важно? — Конечно. То, куда мужчина любит кончать, многое говорит о нем. С женщинами проще, для нас такой вопрос не стоит. Без одежды Силия была еще роскошнее, чем ему представлялось, особенно сейчас, блестящая от пота, разомлевшая, с томными изгибами и припухшими губами. Макс смотрел, как она медленно опускает прижатые к груди колени, разводит ноги в стороны и перетекает ближе к нему, встает на колени отражением его собственной позы. Весь вид ее, тяжело дышащей, сытой, полной довольства, но ничуть не усталой, ее жадный взгляд намекали, что она не против еще одного раунда. Грива пышных разноцветных волос едва прикрывала плечи, спускалась отдельными прядями на полную грудь с крупными сосками, кольца пирсинга в которых соединяла тонкая золотая цепочка. Распухшие губы обхватили его пальцы так же гостеприимно, как недавно принимали член, язык обвел ногти и скользнул по расселине между пальцами. Рука ее настойчиво и нежно легла поверх руки Макса, быстро скользившей по члену. Максу было все равно на классификации Силии мужчин. По большому счету ему было не важно, куда кончать, но, если уж выбирать… Сбросив руку Силии со своей, он одним пальцем притянул ее за золотую цепочку ниже. Влажно блестящие груди, подавшиеся ниже, встретились с белесой струей спермы. Силия тихо рассмеялась, отобрала у него цепочку и выпрямилась. Тонкий палец выводил по влажно блестящей коже узор, несколько капель скатились по соску и пирсингу, упали на постель. Откинув голову, она позаботилась, чтобы волосы остались незапачканными, и поднялась с кровати, собрала разбросанные игрушки и смазку. — Вот так лучше. А то этот день как-то… не так прошел, как думала. И Валь еще все время занят с этими красными цветами. Дались они ему. Максу было совершенно не интересно, как прошел ее день или чем занимается Валентин Циммер. — Зачем Кай нас тестирует, если мы уже прошли подготовку наверху? — недовольно спросила Силия. — Чтобы самоутвердиться, конечно. По этой же причине и запрет на помощников. Вообще-то последовавшие за выходом в город два дня экзаменов действительно были унизительны, во многом благодаря тем, кто их проводил. Из двух экзаменаторов Валентин не раздражал Макса, и не только потому, что не был его куратором. Сайфер признавал его компетентность и уважал то, как Циммер преподносил ее без надменности и высокомерия. Кай был совсем другим. Макс знал его лично третий день, и за это время руководитель программы стал раздражать его еще сильнее, чем раньше. Если видео можно было закрыть или перемотать, то вживую, чтобы скрыть, как его передергивало от слащавого голоса и светлых холеных волос, пришлось бы прилагать неимоверные усилия. Поэтому Макс не заморачивался со скрытностью. — Иди в душ к себе, не люблю принимать его с кем-то, — сказала Силия по пути в ванную и закрыла за собой дверь. Макс и не собирался оставаться в чужой комнате дольше необходимого, тем более идти с кем бы то ни было в душ. В коридоре было сумрачно и прохладно, Макс поежился и попытался вспомнить, включил ли в своей комнате нужную температуру. Его дверь была дальней по коридору из заселенных. База была велика, в коридор в жилой зоне выходило больше сорока дверей. Изначально для смены подготовили двадцать две комнаты, а для семерых прибывших не стали менять принадлежность выделенных помещений. Максу было интересно только одно: Каю настолько не хватает бюджета, чтобы перестроить базу, или он по какой-то причине не хочет этого делать? Теперь их комнаты были на вид хаотично разбросаны по коридору и перемежались с незаселенными. Максу казалось, что между его и Силии комнатами никто не живет, поэтому приоткрытая дверь на пути озадачила его. Он мысленно перебрал всех новичков, от вполне адекватных вроде Онни и Силии до нищебродов, не заработавших на репликацию, Роуз и недоразумения из местных. А когда заглянул внутрь, все варианты отпали. — Сколько же у тебя херни, что в голове, что в вещах. В тускло освещенной комнате было мало личных вещей, но все, что были, кричали о своей хозяйке. Стопка старомодных бумажных книг на столе, несколько томов небрежно сложены на полку, с верхней свисает что-то тонкое, полупрозрачное, с заметной белой нитью, похожей на стабилиментум паутины. Макс брезгливо, двумя пальцами подцепил край тонкой жемчужной сетки и отложил в сторону. Жемчуг ему никогда не нравился, напоминал коконы каких-то насекомых, сбежавших от Силии. Книги были не лучше. Макс ничего не имел против бумажных книг, они были весомым предметом роскоши, но эти он не считал зазорным отправить в утилизатор. Он открыл первую книгу на одной из множества закладок: «И услышали трое друзей Иова о всех этих несчастьях, постигших его, и пошли каждый из своего места: Елифаз Феманитянин, Вилдад Савхеянин и Софар Наамитянин, и сошлись, чтобы идти вместе сетовать с ним и утешать его». Макс закатил глаза, захлопнул книгу и небрежно бросил ее на место. Вторая была не лучше: «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность». — Да, ревности в тебе явно через край, — фыркнул Макс, закрывая Песнь Песней. — Но ничего, теперь, когда Элмор больше не маячит рядом, место свободно. На столе вперемешку лежали какие-то правила литургии, жизнеописание святой Кьяры, «Сон в летнюю ночь» и собрание сонетов Шекспира. Но заинтересовало гостя не это. Стоило приблизиться к столу, как над ним замерцал и включился вирт-экран, поставленный хозяйкой в спящий режим. На экране было поставлено на паузу видео, улыбающаяся Элмор смотрела в камеру и тянула за собой хмурого Кая. Должно быть, что-то из того слитого контента, который Роуз заглотила прямо перед нуль-транспортировкой. Макс потянулся, чтобы включить видео, когда за спиной послышалось: — Тебя что-то заинтересовало?

***

Вечер был испорчен, и Роуз некого было в том винить, кроме самой себя. Два дня все было прекрасно: она успешно ответила на экзамене Кая, созвонилась с подругами, рассказала им про Эзаниму и базу, выгрузила из памяти материалы, которые позиционировали как слитые из ячейки Элмор. — Такое точно под попкорн нужно смотреть, — рассмеялась Вики, услышав про ее планы на вечер. — Только низкокалорийный! — приказала Марлена. — И чтобы утром сразу в тренажерку пошла! У вас она хоть есть? Роуз была уверена, что есть, хотя сознаваться подруге, что еще ни разу там не была, было стыдно. А ведь Кай может взяться за проверку и физической формы, а там Роуз проходила всегда по нижней границе нормы. — Эх, если бы я была с тобой, сделали бы пиццу и вино, — грустно вздохнула Вики. — А так у тебя из вкусного одна апельсиновая кола. — Мы все еще можем это сделать, просто на расстоянии. Общий ужин прошел давно, а после работы с меморизацией иногда накатывал голод вместо головной боли. Синтезатор, в отличие от людей, не давал непрошеных советов по питанию и не гнал на тренировки. Роуз шла к приоткрытой двери своей комнаты с подносом в руках и предвкушением прекрасного вечера, витающим в воздухе вместе с ароматом пиццы. Поднос она удержала, а вот предвкушение пропало безвозвратно, когда в комнате обнаружился Макс, полуголый и рассматривающий ее вещи. Роуз и в голову не могло прийти, что кто-нибудь из жителей базы посмеет зайти без спроса в чужую комнату. Она могла бы еще понять подобную выходку от Датарты, Роуз пока мало знала о правилах гостеприимства Эзанимы, но точно не от Макса. Роуз глубоко вдохнула, понимая, что возмущение ничего не даст, а только подпитает его самодовольство, и просто спросила: — Тебя что-то заинтересовало? Извинений ждать было глупо, а вот о том, что не поставила защиту на вирт перед уходом, Роуз мигом пожалела. Макс включил видео там, где она остановилась, и усмешливо сказал: — Я тоже люблю документальное кино. А потом расширил вирт-окно на метр, придвинул его ближе к дивану и уселся на него, вытянув длинные ноги. От мужчины пахло потом и сексом, на пиццу и колу Роуз он смотрел гадливо, как на что-то, к чему в жизни не прикоснется. — И почему ты в одних трусах? — не удержалась от вопроса Роуз. Формально это можно было принять за черные короткие шорты, но больше всего это было похоже на боксеры. У Роуз присутствие в ее личном пространстве наглого полуголого мужчины вызывало больше отвращения, чем беспокойства или тем более желания. В красоте нет ни личной заслуги, ни смысла, в хорошей физической форме есть заслуга — но нет смысла, и на то, и на другое Роуз насмотрелась на Земле-2 и видела в таких идеально выглядящих людях, как Макс, только говорящие визитки их стилистов, косметологов и генетиков. — В двух жарко. Несмотря на его слова, Роуз показалось, что ему скорее прохладно, при показном расслаблении руки мужчины знобко жались к телу. Она поняла, что, пока ей не нравится его присутствие, Макс в пику ей останется, как бы самому ни было неуютно в комнате. Роуз поставила поднос на журнальный столик перед диваном, прибавила температуру в комнате и села на некотором расстоянии от Макса. Видео начинались с первых дней Кая и Элмор на Земле-1. Тогда еще по правилам необходимо было заснимать каждый шаг участников программы, ежедневно записывать жизненные показатели, отчитываться о каждом событии. В то время не было запрета ни на какие технологии, только бы они были незаметны для местных. Запреты появились позже, тогда же, когда ушли записи и камеры. На практике полевые участники программы убедились, что вреда от них больше, чем пользы, а избыточные надежды на технологии оставляли при малейшем сбое человека беспомощным и растерянным. Вместо плотного обвеса из устройств и оружия ввели повышенный стандарт подготовки. Участник должен быть здоров, тренирован, обучен техникам обороны, уметь обращаться с оружием эффективными и наименее травматичными для противника методами. Кроме того, он должен выучить собственную легенду, обладать базовыми сведениями о месте внедрения для выполнения проекта, знать язык, порядки и обычаи местности. Неудивительно, что полевых участников за все время Программы было немного. И все же Элмор еще долго после введения запрета вела записи, а после вложила их в свою ячейку. Роуз было интересно, зачем. Видео начинались с того, как Элмор с Каем обходили человеческие поселения одно за другим, ночевали в полях и амбарах, разговаривали с местными жителями, пытались узнать, что сталось с Нопаром, не заходя в сам город. Роуз жадно рассматривала их: Кая, неулыбчивого, то и дело уклоняющегося от съемки, Мору, оптимистичную и подвижную, совершенно не смущенную настроением Кая. Элмор была совсем молодой — она прошла на Земле-2 репликацию и теперь подтрунивала над Каем из-за его опасений. Роуз даже не представляла раньше, что Кай Свенссон может чего-то бояться. — Они могут что угодно подправить в твоей реплике, тебе тоже стоило бы подумать об этом. Не голос — шелест, прерываемый порывами ветра. Они остановились в долине рядом с сигма-хранилищем, у питающей его реки, и делили немудреную местную еду. — Да брось, — посмеивалась Элмор. — На репликацию теперь зовут, как звали раньше на плановую диспансеризацию. Ты меня тестировал полгода после моей реплики. Нашел отличия? Кай смерил ее внимательным взглядом и покачал головой, протянул ей лепешку. Роуз смотрела, как причудливо перетекали они друг в друга, будто синхронизировали помощников. Она хотела есть — он уже протягивал еду, он думал о чем-то — она говорила. Или помощники ни при чем, и синхронизировались они сами с годами и привычкой. Нынешний потухший Кай был таким же, как семьдесят лет назад. Только тогда погиб целый мир и распалась хрупкая цивилизация, которую он строил, теперь же — умерла одна Элмор. Роуз совсем забыла про своего соседа по дивану и вздрогнула, когда Макс заговорил. — Если ищешь ответ, спали ли они, как мне кажется, они слились настолько, что секс друг с другом стал бы мастурбацией. Роуз снова сделала глубокий вдох. Как хорошо, что он останется на базе, когда она уйдет с Каем — иначе рядом с ним у нее регулярно случалась бы гипервентиляция. А потом она обдумала его слова и поняла, что, если отбросить оскорбительность формы, по сути, он тоже отметил, насколько коротка была связь между ними. Ей вдруг стало любопытно: — За что ты так его не любишь? Макс не повернулся к ней, так и продолжал, прищурившись, смотреть на вирт. Роуз казалось, что в комнате теперь слишком жарко, но ему явно нравилась такая температура. — Знаешь, это как будто наследственное. Редкий случай, когда у нас с отцом что-то общее, — он усмехнулся, хотя Роуз не показались его слова забавными. — Отец не любил ни Кая, ни Элмор: они уклонились от дискуссии о правах непомнящих, хотя их голос мог стать решающим. Но они сказали, что хотят дистанцироваться от политики. Особенно странно такое решение Свенссона — он с начала эпидемии влез в политику с головой, только не на той стороне. За это вот уже семьдесят лет он занимается политикой в худшем из мест. Совет решил, что они с Морой не имеют права решать судьбу того мира, на который наплевали сто лет назад. — Ты сам понимаешь, что говоришь? Макс развернулся к ней всем корпусом и посмотрел с презрительной жалостью. — Если же говорить о моем личном отношении… Я считаю, что твой Кай — или идиот, или добивается совсем не той цели, о которой всем трезвонит. Цивилизация, развитие, наука… Он на собственном опыте знает, что лучший двигатель цивилизации — конкуренция. Что страны должны конкурировать, враждовать, развиваться, а не преть по своим комнатам с пиццей в зубах. Роуз напоказ откусила от широкого кружка пепперони. Прожевала и напомнила: — Мы отказались от насилия и концепции соревнования, начиная с Последней войны и Разделения. Макс только фыркнул. — Технический прогресс и правда убил гуманитарное образование. Вам скормили сказку об отказе от концепции соревнования, и вы — что? Поверили? Старшие создали мирное тухлое болото со своей религией на землях собранного из осколков королевства, и чего они добились за семьдесят лет? Никакой конкуренции, никаких войн, никаких эпидемий, никаких междоусобиц. Никакого прогресса. — Они наконец увеличили численность населения. Люди живут в мире и сытости — ты что, думаешь, это ничего не значит? — Обожаю идеалистов. Для вас вечно ноль — это точка отсчета, а ноль в нулевой степени — бесконечность. — Это неопределенность. Роуз не понимала, к чему он ведет. — Именно. Такая же неопределенность в том, какая цель в наращивании населения на Земле-1. Нам-то какой от этого толк наверху? — Что ты хочешь этим сказать? Макс откинулся на спинку дивана и уставился в потолок. — Да ничего не хочу. Какой смысл доискиваться правды, если она не принесет ни денег, ни удовольствия? — Как тебя вообще вниз отправили? — начала горячиться Роуз. — Как пустили в Программу? Ты же не понимаешь ни что такое гуманность, ни милосердие… Мужчина рассмеялся тихим искренним смехом. — А Программа не основана на гуманности. Этим она мне и нравится. Ты никогда не задумывалась, почему твой Кай вернулся на Землю-1, когда на Земле-2 каждый человек был на счету? Его сослали. Совет сослал его сюда, как парию и преступника. — Бред! — Правда? А куда делись после Разделения все те, кто способствовал ему? Куда пропал старик Вайсберг? Ты знала, кстати, что изначально экзотическую материю назвали его именем? И остался бы в истории элемент Вайсберга, не открой он рот про свое открытие в неправильное время. Беспамятные, может, и отвергали прошлое, но думали о своем будущем. И в нем не было места нам. Мы им надоели. «Вы там новый домик себе отстроили? Вот и валите на него, вам как раз подходящий транспорт подогнали». И что мы сделали в ответ? Вместо того, чтобы поставить их на место, заигрались в демократию и провели референдум. Роуз действительно не помнила биографию Дэниела Вайсберга, а вести дискуссию о том, что не знала, считала ниже своего достоинства. Ответ на запрос она попросила помощника вывести на внешний динамик. — Дэниел Вайсберг умер через три года после Разделения от обширного инфаркта, похоронен в Центральном колумбарии, ячейка № 30641, — дружелюбно ответил помощник бесполым голосом. — Рассказать тебе про его открытия? Ни одно из его открытий не будет таким же шокирующим, как сведения о его смерти. А вот Макса они явно не удивили. — Ну хоть открыли наконец для публичного доступа, — хмыкнул он. — Хотя все и так понимали, что он мертв. И он, и многие, кто слишком… усердствовал в помощи партии Сегодня. Или выступал за референдум. Думаю, Кая поставили перед выбором: вернуться к обожаемым им беспамятным или тоже быть обнаруженным с сердечным приступом. Дня через два после смерти и со стертой оцифровкой. — А Элмор? — тихо спросила Роуз. — Врачи помогали всем сторонам… но не думай, что Мора увлеклась за Каем из какой-то любви или там солидарности. Она бредила идеей усовершенствовать прививку, чтобы та умела адаптироваться к новым мутациям вируса, по сути, мутировать параллельно с ним. Ты ведь помнишь, за что ей дали Нобелевскую премию, ты не знала? За незаконные эксперименты здесь, на Земле-1, на беспамятных. Роуз молчала, на вирте Кай с рюкзаком за плечами медленно шел по дороге к Нопару. Макс неожиданно придвинулся ближе и прошептал, отведя от ее уха волосы: — Что ты говорила про гуманность? Смотри, как он плетется. Сразу видно, что испытал гуманность Совета на себе. Страшнее не придумаешь наказания — вернуться в место, которое убило всех твоих друзей, коллег и уничтожило результаты многолетнего труда, чтобы строить все заново. Нопар ведь был отстроен им, вместе с нынешним замком — зданием администрации. Роуз отшатнулась под тихий смешок. Ухо горело от теплого дыхания и чужих слов. — В этот раз он повел себя намного жестче. Нужен был контроль над Землей-1, и для него Кай объединился с другими изгнанниками, которые оказались на обочине — церковью. Он поднял их на вершину пищевой цепочки, а они его милостиво сделали святым. Его и Мору. А теперь такие, как ты, пускаете слюни на сто тридцатилетнего неудачника. Дай угадаю: самые крышесносные оргазмы у тебя были не с живым партнером, а от мыслей о Свенссоне? Роуз не стала отвечать. Она торопливо перемотала видео и обнаружила, что в Нопар Кай и Элмор не пошли. На следующем видео они уже спускались с холма к узнаваемому даже семьдесят лет назад, хотя и куда более скромному, чем сейчас, городку — Шурдстову. Почти нетронутая пицца остывала на столе, кола выдохлась и выглядела как подкрашенная вода. Макс, довольный испорченным настроением Роуз, поднялся и потянулся всем телом. — Как же ты бесполезно тратишь время. Какой смысл изучать историю, если не умеешь делать из нее выводы? Роуз поставила видео на паузу — она больше не желала, чтобы Макс портил впечатление от биографии по-настоящему великих людей. Она тоже поднялась и открыла перед ним дверь в коридор. — И хорошо, — негромко и отчетливо сказала она ему в спину. — Замечательно, что бесполезно. Хорошо, что есть бесполезные вещи, что есть почему, но нет зачем, что их существование не продиктовано функциональностью, — значит, есть что-то за ней, вместо нее. — Хвала бесполезному, хвала ненужному! Роуз выдохнула и уже спокойнее сказала: — Доброй ночи, Макс. Закрыв за непрошеным гостем дверь, Роуз прибавила температуру в комнате, включила сильнее вентиляцию, выгоняя его запах, разогрела на кухне пиццу и налила новую колу. А потом вернулась и включила видео с места, где пришлось его остановить. Перемотала назад: из-за Сайфера она не собиралась пропускать ни секунды в файлах Элмор. В кадре снова был Кай, он щурился на солнце и смеялся вместе с Элмор, светлые волосы искрились на солнце. Как всегда, он оказывал на Роуз умиротворяющее воздействие. И только что-то в словах Макса продолжало мерцать в ее памяти.

***

Бледное, холодное золото волос на кричащей золотой вышивке, белый мрамор и лазурит — Лиор нравилось думать, что мастера, украшавшие раку святого Кайра, целый каменный павильон внутри храма, выбрали синий камень в память о цвете его глаз. Волосы были бережно разложены по сторонам обтянутого высохшей плотью черепа с приобнаженными белыми зубами. Несколько сухих косточек шеи стыдливо выглядывали из-под богатой белоснежной сутаны с вышивкой и каменьями. Пару костей Шурдстовский храм с почтением раздал в другие крупные церкви, правая кисть традиционно хранилась в Нопаре как месте мученической смерти святого. Каждый раз, приходя в Шурдстов, Лиор выстаивала длинную изгибистую очередь к мощам, чтобы после замереть над ними. Не молясь, ничего не прося и не давая обетов, приходила как к еще одному своему покойнику, в отличие от прочих выставленному на обозрение. И каждый раз разрывалась между надеждой, что это искусный муляж, сделанный Максом, а настоящие кости лежат рядом с Элмор в Эзаниме, а не рассеяны по целой стране, и спокойствием, что Кай остался здесь, с ними. Остался странником и защитником до конца. Подлинные или нет, они бы не утратили своей чудодейственной силы. У мощей святого Валя, замененных Каем, говорят, все пускается в рост, сбываются молитвы о богатом урожае и даже бесплодные вскоре обретают дитя, попросив о том. Долго стоять у нетленных останков не пришлось — за ней было еще много богомольцев в очереди. В храме было довольно холодно, от толстых ли каменных стен, или оттого, что кто-то прошел по ее могиле — будущей или той, что осталась с ее именем на камне в монастыре. Снова начинался насморк, Лиор вытащила платок и поспешила к солнцу. Когда она вышла на площадь, не было еще и полудня, но воздух был свежее, чем вчера. Причудливые тени облаков пятнали крыши и шпили. В этот приезд город стал для нее пуст, как никогда, весь Шурдстов с его бесконечно возвышенной красотой и нетерпимостью пустоты. А ведь четыре дня назад смеялась над Коралиной за то, что та не находит себе места. На простой вопрос о том, что она узнала за день, девчонка затряслась, заблеяла и едва не заплакала. Позже выяснилось, что ходила она по каким-то нищенским церквям и обителям и вообще занималась целый день ерундой. Рано Лиор решила, что Кора уже способна на самостоятельные действия. Зато она была способна на глупейшие вопросы. — Как твое настоящее имя? — Азалия, — без промедления ответила Лиор. Кора нахмурилась, подозревая обман. Глупая. Правда бывает куда безопаснее лжи. — Как понимаешь, с таким именем в дороге делать нечего. Подожди здесь, я кое с кем хочу поздороваться. Лиор изначально не хотела отдавать Коралину на растерзание всем алчущим нового скриптора обителям, не хотела, чтобы ее испортило чужое подобострастие, но так будет лучше для обеих: девочка будет под присмотром и сможет присмотреться к своему новому дому изнутри, а Лиор сестры перестанут отлавливать в городе, который слух о ее прибытии облетел за пару часов. Через площадь мелькнуло одеяние сестер из одной неплохой Четвертой Милости, которая домогалась внимания Лиор два года. К знакомству с Корой — «ближайшей и единственной подругой» Лиор — они явно отнеслись как к долгожданному знамению и немедленно пригласили их к себе на день, два, а лучше и насовсем. Сразу они, разумеется, не пошли. Вместо этого Лиор отвела Кору в приличную трапезную и покормила, а заодно побеседовала по душам. — Завтра отправляйся на улицу святой Агафьи, прямо к заутрене, присмотрись к их жизни. И не следи за мной больше. Ничего интересного я делать не собираюсь. Девчонка смотрела недоверчиво, будто подозревала, что Лиор уйдет на развеселую гулянку и забудет о ней на неделю. Детям всегда кажется жизнь взрослых ярче, чем она есть. А может, Кора не представляет, как можно заскучать в таком месте, как Шурдстов. Лиор еще недавно и сама не знала как. Шурдстов был сердцем каждого ее лета. Лиор с зимы готовилась к нему, зарабатывала оголтело, чтобы приехать не на правах бедной родственницы. А приехав, сначала обежать пару трактиров, спросить, не занят ли у них вечер, сговориться, что будет выступать. Пять лет назад мчалась к Марии на весь день, переделать с ней дела в доме и лавке, постоять за прилавком, позубоскальничать с посетителями, а как закроется лавка — пуститься гулять по городу, выступать, наконец поговорить по душам, как когда-то дома. Пятый год как Марии не стало, и Лиор осталось, сцепив зубы, таскаться к ее дочке. А вечером, отработав повинность, идти выступать и высматривать за столами — знает ли уже о приезде? — знакомую рясу. Отнекиваться от равнодушного приглашения Шмидтов ночевать у них, прощаться, идти в снятую на ночь комнату — втридорога, и не поторгуешься, совсем девка обалдела, не хочешь — не бери, у меня останавливается полстраны, а вторая мечтает об этом. Оставлять в комнате вещи и драгоценную гитару, вытряхивать Ристана из его приметной рясы и шляться по городу, пока не начнет смаривать сон. И пусть молится, пусть крестится всякий раз, как в разрыве домов покажется храм, она все равно напоит его самым вкусным горячим вином, накормит местными пряными мясными пирожками, поперекатывав раскаленный шарик в руках. Так второй, третий день, пока Ристан не сдастся. «Завтра едем», — хмуро и веско скажет вечером. А утром конный, солидный, в дорожном плаще, из-под которого проглядывает белая сутана, будет ждать в холмах у выезда из Шурдстова. С таким уже не побродишь по городу у всех на виду, но в пути — там можно все. Можно кормить голубикой, останавливаться у ледяных до ломоты в зубах освященных ключей, забредать в старые города, сталкивать в озеро. Можно устраиваться на ночлег в поле, а можно — и это больше соответствовало сану Ристана — в придорожных гостиницах, в одном на двоих номере. Там день всегда кончался одинаково, после ужина и молитвы, если не было второй кровати, она по старой памяти устраивалась на полу, Ристан — в постели и раз за разом не мог уснуть, ворочался, просил поменяться местами, ворчал на ее отказы. Тогда можно было держать его за руку и заснуть под этот бубнеж. Иногда их руки отчего-то не расцеплялись до утра, и тогда просыпались оба с приглушенной руганью, растирали затекшие ладони и трясли запястьем. А потом собирались и снова пускались в путь. Когда добирались до нужного селения — Ристан никогда заранее не говорил ей, куда они направляются — приходилось соблюдать осторожность. В таких поездках, когда Ристан добросовестно корпел над счетами и отчетами, Лиор не выступала в трактирах, зная, что он бы хотел послушать. Если была возможность, незаметно проникала к нему в келью или в комнату, садилась и наблюдала, как числа обретают смысл. А если храм был недоступен, что ж, она устраивалась с гитарой на паперти или в саду неподалеку и тихо умиротворенно играла. Они никогда не говорили о прошлом, кроме одного дня. Ранняя ли осень тому была причиной или само место, но в грязном задрипанном городишке, напоминавшем Сорк, Ристан тихо спросил: — Скажи, ты когда-нибудь простишь меня за то, что случилось? Лиор повернулась к нему не раньше, чем была уверена, что на ее лице не прочесть ничего, кроме улыбки. — Ничего не было, Ристан. Подвал инквизиции, воздух влажный и зловонный, выпивающий дыхание и силы, допросы, чужие руки на теле, раскаленный металл, голод и бессонница. Холодная река, горячая ванна, крик, темнота и запах мокрого дерева — ничего. — Прости, наконец, сам себя. Ты слишком долго раскаиваешься в том, в чем нет твоей вины. Если уж на то пошло, это я должна просить прощения за то, через что ты прошел. Ристан был скуп на улыбки, и оттого каждая западала в память, даже эта, недоверчивая, беглая. Божий человек не мог так же, как она, бессовестно солгать, что ничего не было. Лиор не раз думала, как описать то, через что они вместе прошли. Это было как впервые прочесть Шекспира, как внезапно понять новый язык, как прочесть древний гримуар, как найти фею и сказать, что никаких желаний для нее нет. Это было более волнующе, чем первый раз возлечь с мужчиной, было страшнее, чем убить человека, и величественнее, чем его воскресить. Серые тяжелые глаза Ристана до самой смерти сохранят память о хрустальном гробу, в который она его заточила под чужой насмешливый голос. Неизвестно, сколько верблюдов и ангелов пройдут через игольное ушко, но их было двое и они — прошли, взрезав пространство тоненьким швом, так, что ничего вокруг не дрогнуло, не зафолбила ткань бытия, а радостно приняла обоих — прошли по невидимому мосту, ответив сфинксу, усевшемуся у его начала. — Стемнело, пора спать, — первым опустил взгляд Ристан. Лиор казалось, что он чувствовал ее желание, ее постоянную готовность говорить об этом, вспоминать, спрашивать — и потому отступал первым. А она — уступала его желанию, слишком уважая, чтобы разбивать его жизнь и веру. Рванув платье через голову, Лиор скинула его так быстро, что Ристан не успел отвернуться, залился краской. — Азалия! — Что это за благочестие, которое живет, только когда нет искушения? — хихикнула Лиор ему в спину. — Легко быть бессребреником, если живешь на всем готовом и никогда не держал денег в руках, легко быть снисходительным к глупцам, когда от них не зависит твоя жизнь, легко не быть чревоугодником без еды и не вступать в связи с женщинами, когда женщин рядом просто нет. — Будь осторожнее, в погоне за шуткой ты порой удаляешься далеко от божественных истин. И будь достойна имени, которым тебя нарекли. Такой занудствующий Ристан порой доводил до зевоты. — Подумай сам: святая Азалия совместила дома призрения, сиротские приюты и дома престарелых. — Предлагаешь совмещать монастыри с трактирами и борделями? — Думаю, это бы точно послужило притоку в них молодых людей, — расхохоталась Лиор. — Или лишило смысла и тех, и других. Этот Ристан, появлявшийся, когда вместо веры включал голову, Лиор временами даже пугал. Казалось, что на миг прошлую его личность подменяет другой человек. И Лиор боялась, что появился он в тот день, о котором они не говорили. — Для монаха важна не только суть, но и репутация, потому что без нее он теряет те немногие материальные блага, что имеет, состоя в братстве, — продолжал Ристан. — Мне кажется, местная обитель несколько… чрезмерно обросла теми самыми благами. В бедном, если не сказать нищем городке она выделялась издалека. — Доказательства должны идти вперед слов, — вернулся прежний Ристан, и Лиор вздохнула свободнее. — Но здесь я задержусь еще дней на пять. Но провели они в том городке вдвое больше назначенного срока. Дни тогда казались Лиор немыслимо скучными, каждый вечер она мечтала о возвращении в Шурдстов. Шурдстов без Ристана оказался ничем не лучше той серой бесформенной нищеты, в которую дела службы не раз призывали его. Ратуша, Храмовая улица, широкая, с богатыми домами, замечательный дом в конце улицы — Лиор помнила его зеленым с большим круглым окном, разделенным изгибистыми деревянными полочками — все было серо, весь город потемнел, и ее глаза были больше не в силах различать его яркие краски. Глаза сделались больны, как бывает после сильного удара, жестокого потрясения. Известно поверье, что старые города все были выполнены в черных и серых цветах, но кому, как не Лиор, знать, что это ложь. Они не были темны, серы, скучны. Старые города были цветасты, но Катастрофа отняла у них цвета, как отняла алый и багрянец у природы. Среди серой старой архитектуры редкими цветами выделялись яркие дома и храмы, последние — чаще. Так и для Лиор из серости изредка проявлялись прежние полновластные цвета: рыжина волос, зелень глаз, белизна рук, лазурь усыпальницы. Сны оставались черно-белыми и неживыми. В Юнделе, в ночь перед приездом в Шурдстов, ей снова снились темницы Пиранези, чья красота соперничает только с их безнадежностью. Снились впервые после Сорка, отчего Лиор проснулась до рассвета с гулко бьющимся сердцем. Деревянные потолочные балки утешительно бежали к смутно темнеющей стене, рядом посапывала Кора. Никакого подвала, холода и сырости. Только это ничего не меняло. «What have you, my good friends, deserved at the hands of Fortune that she sends you to prison hither? / Prison, my lord? / Denmark’s a prison. / Then is the world one. / A goodly one, in which there are many confines, wards, and dungeons…» — молчаливо поведала Лиор заре на разные голоса. Стало легче. Отец не понимал ее тяги ко всему эфирному, невысказанному, хрупкому. Романы, поэзия, старые побасенки и легенды — все это было таким ненужным и таким родным. Отец, как и дед, конечно, считали себя наследниками точных наук, проводниками и провозвестниками прогресса. Творчество же должно было служить общему развитию, в свободное от учебы время. Хорошо, что отец рано понял, как фатально неспособна Лиор к тому, что он считал делом своей жизни. Сожалел — и предоставил ее собственной судьбе. Теперь у нее только и осталось это, чтобы держаться. То, что нельзя разрушить, уничтожить, убить. Оболгать, умолчать, спрятать — но не уничтожить. Сломайте гитару — как уже сделала Вторая Милость с гитарой, подаренной Дирком, но это не убьет музыку и самую распоследнюю из ее песен. Заставьте замолчать певца… Лиор знала, как это просто, и не хотела думать об этом. В этих мыслях не было никакого толку, к тому же наступило время собираться. «Заботы о будущем являют собой неопровержимое доказательство того, что мы верим: оно для нас наступит. Есть ли более весомое подтверждение нашей веры в Бога?» — настоятельница любила подкидывать логические задачки и ждать, когда их опровергнут. Лиор тогда была достаточно самонадеянна, чтобы ответить: «В Бога? О, нет. Я верю в себя». Собираться в Шурдстов нужно было тщательно и аккуратно, вспоминая наставления Марии. Изначально ее взяли в дом для Нийи, но, стоило ей приехать к ним, как отец попросил ее учить и вторую дочь. Азалии исполнилось тринадцать, когда он понял свою ошибку: при всех знаниях о прошлом и настоящем его дочь росла диковатой, порывистой, грубоватой и слишком прямой, чтобы суметь выжить за стенами дома. Условности общества были для нее смешны, что она не собиралась скрывать. Она не могла быть как все, зная, что другой мир и другое общество — были и снова будут. Но отец попросил, а он был тогда единственным человеком на свете, которого Азалия уважала. Мать — не понимала и опасалась, сестру — любила и скучала по ней. А Марию, Мари вскоре стала обожать. Понимала ли она странности их семьи, Мари не призналась никогда, но девочек, разделенных сотнями метров коридоров, приняла под свое уютное покровительство, будто никаких различий между ними не существовало. Для Азалии она стала примером, что можно и в условностях быть настоящей, прекрасной и искренней. И этикету она учила не через муштру, а через простое объяснение: — Иметь хорошие манеры — значит позволить каждому в твоем окружении сохранить достоинство. — А мне? — С этого все начинается. — А если мое достоинство страдает уже оттого, что я оказалась в том окружении? По переглядкам Нийи и Марии легко было понять, где она переходила границу. Легко проверить, каков он, реальный мир, и как далеко она забрела от него, сколько километров придется возвращаться. Когда их не стало, и возвращаться стало не к кому. Лиор посмотрела на спящую Коралину и усмехнулась. Нашла себе на голову новый камертон. Чепчики, рюшечки, платюшки, потупленные глазки — ничего, недолго она сможет это выносить, лишь бы купили. Купились. В Шурдстове удобно было продавать себя — одну, вторую, третью себя, и знать, что какая-то из них — неважно, подлинная или нет — осталась неразменной и хочет одного, подчеркивая собственную незамутненность прочими деятельными «я» — лежать в номере на кровати поверх покрывала и смотреть в потолок. Либо — когда спина устанет и заноет — перевернуться на живот и смотреть, как тень облаков бежит по пыльном полу быстрее, чем сами облака бегут за окном. Это давало утешение, что все же подлинное менее подвижно своего стремительного двойника. Что это суетящееся, прихорашивающееся, нарядное — не она. Четыре дня Лиор выходила поутру и шла одним и тем же путем до дома Шмидтов. Перед собой она несла женские дары: отрезы тканей на платья, куклы, красивые вещицы, а тайком проносила азбуку и книги, которые можно было бы счесть пригодными для первого чтения. Ее пускали в дом, отводили наверх в детскую и глазели, глазели… Она была неудобным, неприятным напоминанием о Марии в месте, где стремительно исчезали все ее следы. Мебель безупречного вкуса, что она когда-то подобрала, заменили тяжелыми, напоказ дорогими разлапистыми чудовищами, обои переклеили в нечто цветастое, бестолковое. В детской то и дело басовито орали могучие отпрыски новой жены Артура, дебелой мощной бабищи. На Лиор она смотрела равнодушно, с легким недоумением, и, неспособная долго обдумать одну мысль, возвращалась к хозяйству, которое не прощало ни минуты небрежения. Девочку никто в доме не обижал, как никто и не собирался заниматься ею. Домашние пренебрежительно звали ее «наш заморыш» и предоставляли самой себе. Для маленькой Хлои это означало стать настолько незаметной, чтобы про нее вспоминали, только случайно наткнувшись. На Лиор первый день она тоже смотрела с туповатым недоумением, не то вспоминала, не то удивлялась, что кто-то пришел непосредственно к ней. Лиор не торопила и не лезла сразу с книгами. В кругах Артура на ученую женщину смотрели с насмешкой и удивлением, как на говорящую собаку. Будь Лиор доброй феей-крестной, она бы не совалась к ребенку с обучением, чтобы не обрекать тонкую, мыслящую душу томиться в аду той жизни, на которую она была обречена. Но Мари зачем-то сделала крестной именно ее, а не одну из многочисленных набожных родственниц Артура, а значит, она будет таскаться в этот дом с букварем, пока ее пускают. Терпение Артура было не бесконечным. Приземистый, коренастый, немолодой торговец не любил, когда что-то нарушает его устоявшийся быт. Лиор давно задавалась вопросом: что заставило его так долго добиваться Марии, а, добившись, охладеть через пару лет? Любопытство? Юношеское самолюбие, подстегнутое многочисленными отказами? Мари в конце концов согласилась по причине простой и глупой. «Я хочу узнать, что это такое, женское счастье. Ты еще молода, Азалия, а мой срок скоро выйдет». И вот оно, полусиротское счастье, смотрит на нее туповатыми глазами своего отца и мечтает только об одном: чтобы взрослые не замечали ее. «В мире так много счастий, Мари, можно было выбрать на любой вкус». К третьему дню Хлоя понемногу начала разговариваться, стала привыкать к взрослой с красивой куклой и таким числом сказок, что на все детство хватит. Лиор в каждый день, каждый разговор с крестницей вкладывала столько сил, улыбок и своего обаяния, чтобы растопить недоверчивое детское сердечко, что вечерами возвращалась без сил. Но главное, в Хлое наконец проглянули черты ее прекрасной, совершившей лишь одну ошибку матери. Легкий серебристый смех, ямочки, когда улыбается, прищур глаз. Жаль, что прочее в ее облике было отцовским. Лиор надеялась, что лет через десять, когда черты оформятся, кровь матери возьмет свое, и она перестанет видеть в лице крестницы одного Артура. На пятый день в Шурдстове она увидела только его самого. Артур встретил ее на крыльце, даже не пуская в дом, и спокойно сказал: — Довольно. — Чего довольно? — не поняла Лиор. — Да всего этого, — он неопределенно кивнул головой наверх, где располагалась детская. — Ты хочешь, чтобы я никогда не приезжала к Хлое? — Ну, почему же. Приезжай, как в Шурдстове будешь. А пока своими делами займись. Ты ж проверила, с ней все в порядке. — Я… я только начала… — Да вижу я, чай глаза есть, что ты там начала. Неча доче голову морочить. — Я не мороч… — Ой ли? За эту усмешку Лиор особенно не любила Артура, с того первого дня, когда случайно встретила Марию в Шурдстове и пришла к ним в дом. — За хозяйством смотреть ее учить надо. Шить-вышивать всякое. Кашеварить тоже пригодится. А твоя болтовня, твоя и… Он осекся, и тут уже с лица Лиор исчезла вежливая улыбка. — Договаривай. Моя и Мари, да? Артур вздохнул. Из окон выглядывала прислуга и сама хозяйка. Лиор пакостно усмехнулась и тихо спросила: — А твоя женушка знает, что ты ко мне клинья подбивал? Еще гроб не успели из дома вынести, а ты… Лиор так и не простила этого ему. Не только за цинизм, с которым было сделано приглашение, и потную руку, оглаживавшую ее спину, а за чувство вины, которое оставили его уговоры: «Ты же понимаешь, девочке мать нужна, а Мари никого, кроме тебя, не хотела. Она ж из вежливости проклятой тебя крестной просила стать, а не мачехой, ты должна была понять…» Артур мельком оглянулся, проверил, что голова жены скрылась от окна, и продолжил. — Вот-вот, потому и довольно. Что пасть не умеешь закрывать. В отличие от моей жены. — О, это главное ее достоинство, соглашусь. — Ох и злоязыкая ты баба, Азалия или как там тебя, — сокрушенно покачал головой Артур. — Хорошо, что Хлою не ждет такая судьба. Я ужо сговорился о ее браке. Сыну компаньона как раз десять сейчас, как он подрастет, так и отдам к ним в дом. Лиор похолодела. Через семь лет крестнице будет только двенадцать. — Не делай этого! Ты же ей жизнь сломаешь! Артур неспешно сделал шаг вперед, вытесняя Лиор со ступеней своим большим животом. — Я ее спасу от собачьей жизни старой девы, как у ее матери… и у тебя. Долго ты по трактам не сможешь подрабатывать, ноги раздвигать перед проезжими. Вон уже ни молодости, ни красоты не осталось. Один гонор. Еще пара шагов, и они стояли на земле. Дворник услужливо побежал открывать калитку. — Храм не освятит брак в двенадцать лет, — стояла на своем Лиор. Артур не желал продолжать спор. Из кухни тянуло запахами еды, слуги споро накрывали на стол под окрики жены — пятнадцать лет назад он совершил ошибку, женившись не на той, но наконец все наладилось. — Поезжай себе с Богом. В следующий год, и последующий, и так, пока дочь с нами жить будет, даю тебе три дня в год, когда можешь ее навещать. Прощай. Хотелось плюнуть на ворота или кинуть в них теплыми лошадиными яблоками с дороги. Только это был еще пять лет назад дом Мари, и он все еще смотрел на Лиор испуганными глазами ее дочери. Может, и хорошо, что Хлоя не успела к ней привязаться: не стоит разбивать детское сердце так рано, жизнь успеет это сделать. «Это был неравноценный обмен, Мари. И жестокий». Раньше в Шурдстове не нужно было думать, чем заняться: Мари, Ристан, Хлоя… — а теперь приходилось прилагать сознательное усилие. Посмотреть на Кая, побродить, выбрав такой маршрут, по которому они не гуляли с Ристаном, чтобы снова не столкнуться с пустотой. И тогда вспомнить про то место, куда она никогда не водила ни Ристана, ни Мари — местную блошку. Лиор даже остановилась от пришедшей в голову мысли. Шурдстовский старый рынок точно не стоил того пренебрежения, которое она допустила в этот приезд. Что она на нем в прошлые годы только ни находила: старые вазы, целые и склеенные, золотые украшения, ржавую бижутерию, поделки под инструменты, одежду, пошитую под старину, статуэтки, косметику, старый холодильник, картины, колокольчики — настоящие находки и подделки, как безыскусные, так и такие, что она сама не могла отличить от настоящих. Вчера вечером, когда торговцы закрывали прилавки и сворачивали расстеленные на земле одеяла, она мельком поздоровалась со старым Петером, выслушала радушное приглашение посмотреть недавние находки и немедленно о нем забыла, когда вернулась в гостиницу. Теперь же у нее свободен целый день, а если Кора захочет задержаться, то и завтра, чтобы обойти его вдоль и поперек. Осталось только обойти бесконечных сестер Четвертой, Пятой, а порой и Третьей Милостей, не нагрубив ни одной. Оказалось, что Кора переманила от нее не всех желающих сохранить свою библиотеку. Game's afoot, дичь поднята и не проскользнет мимо опытных егерей. Лиор окружили на липовой улице, остановили уважением перед почтенным возрастом, заговорили издалека, про то, какие чистые реки протекают мимо их обители, возведенной на высоком берегу, какой у них сиротский приют, какие чудесные дети попадают… Лиор слушала ровно до тех пор, пока не бросила взгляд поверх их малиновых плеч, туда, где тянулась по тенистой стороне улицы колючая изгородь из собачьей розы. Ульн шел, опустив голову, широким, легким, бесшумным шагом, шел сосредоточенно, как гончая, взявшая след. Ни с чем не спутать, стоит лишь раз увидеть. А она и видела, и бежала, и знала их повадки и хватку. Псы святого Рейна уже доставали ее, прикусывали, оставили след. Но Ульн идет не по ее душу — не так ли? А если и за ней, все одно не узнает. Все, гнавшиеся за ее семьей, опоздали, разминулись на годы, той опасности уже нет, прошлых Пассаро нет. В дороге он казался другим: легче, проще, ближе. Над Ульном, который шел сейчас напротив, она бы не рискнула шутить или заедаться с ним. За девять лет без дома, с путешествиями, начинающимися, едва сойдет снег, Лиор много раз видела, как дорога стирает с людей различия, сдувает своими ветрами и посыпает пылью, оставляя лишь вопрос: здесь ли мы настоящие или были там, в своей повседневной жизни? Ульн рассеянно мазнул взглядом по монахиням, по ней, по липам и церкви, пошел дальше и — остановился. Развернулся и нашел ее глаза. «Ты должна бежать». «Милый Ристан, я больше не побегу. Хватит, набегалась. Пока я бегаю, они убивают». Радость от встречи с Ульном застигла Лиор врасплох, как и раздражение на жадных старух, которым явно нечего предложить ей. Пока ее безуспешно домогается какой-то бедный монастырь, Ульн уйдет, а Шурдстов не тот город, где можно случайно сталкиваться каждый день. Грубить было нельзя — в среде монахинь слухи расходятся быстро, и ее строптивость может закрыть многие двери. Опять же все переменчиво — это сегодня обитель святой Марины небогата, а случись пара щедрых пожертвований или завещаний — и нос от Лиор будут воротить уже они. Ничего нельзя знать наверняка. Аббатисса заметила ее волнение и обернулась, коротко взглянула на другую сторону улицы. — Понимаю ваше нетерпение. У вас назначена встреча, — с холодной улыбкой произнесла она. Лиор сама не понимала своего нетерпения, они ведь уже попрощались с Ульном, расстались, зачем эта новая встреча? Дорога много щедрее на расставания, чем на встречи, и оттого прощаться нужно навсегда, чтобы не изводить себя ожиданием. Уход Марека когда-то так выбил Лиор из колеи, что она последовала его примеру, лишь бы не остаться в числе остающихся. Уходить намного проще, чем оставаться, не так больно, не так — обидно. Ульн стоял, так слившись с тенью дома, что его было почти незаметно у шиповника. Волосы небрежно распались по плечам, но выглядел он достойно: чисто выбритый, аккуратный, как приготовившийся к важной встрече. Конечно, он не собирается долго ждать ее и сейчас уйдет, вот уже косится по сторонам. Лиор ненавидела, когда ее ждут, чувствовала себя виноватой, ощущала, что ей сделали одолжение. Да и что она ему скажет? Он ушел посреди выступления, не дослушав, она точно знает, она видела его уход. Теперь он казался встревоженным и усталым, стоял, опустив голову, занавесив лицо волосами. Монахини не отступали, видимо, надеялись, что ради скорой встречи Лиор примет их условия. Вместо этого она решила, будь что будет, и продолжила с улыбкой бесполезные переговоры. Чем больше она будет метаться, стремиться к Ульну напоказ, тем сильнее эти грымзы будут удерживать. Вместо этого Лиор загадала: если он будет так стоять, глядя под ноги, когда она закончит, то она подойдет, отведет рукой волосы от лица и поцелует. По ее губам при мысли об этом скользнула улыбка, и аббатисса помрачнела, понимая, что никуда ее жертва не торопится. Ульн поднял голову ровно в то мгновение, когда монахини сдались и отступили от нее, оставив одну на солнечной стороне улицы. Лиор сглотнула внезапное волнение, совершенно глупое. Будто это первый мужчина, первое свидание, первая… А глаза у него были цвета нефрита, настоящего, дорогого, составленного из множества крошечных крапинок, которые сливаются в целое, светящееся, глубокое и таинственное. В носу, как назло, защипало, и Лиор потянулась за платком. После ордалии, прыжка в ледяную реку, ушибов, перелома и блужданий в мокрой одежде в ледяных катакомбах старой канализации могло быть хуже, она могла получить пневмонию, воспаление почек, да все, что угодно. Хронический ринит — не худшее, что могло случиться. Но бывали моменты, наподобие этого, когда сложно было представить что-то более унизительное. В конце концов, чахоточные выглядят бледно и благородно, а не размазывают сопли о любую подвернувшуюся вещь. Вот и Ульн теперь улыбался. Ничего не осталось от того проникновенного взгляда, серьезности, грусти — один смех. Над ней. Вопросы были не лучше. — А где?.. — непонятно начал он. — Что? — Твоя гитара. — Вопреки расхожему мнению, она не растет у меня из спины. Хотя временами Лиор казалось так. Это была самая дорогая из всех ее вещей. После того, как в Сорке братья разбили ее первую гитару, подарок Дирка, на смену ей пришли поочередно две, самые дешевые, с таким звуком, что сама морщилась, когда играла. А четыре лета назад Ристан подарил ее, вручил изящно, даже небрежно. Лиор так и не набралась смелости спросить, сколько стоило это сокровище. Ее цена и без того заявляла о себе в звуке, тембре, даже в том, как уютно инструмент лежал в руках. Она не выпускала ее из рук все недели, что они пробыли вместе в то лето. «Считай, что я тебя обнимаю каждый раз, как играю на ней», — смеялась она, и Ристан не медлил пунцоветь и опускать глаза. Лиор часто играла не по-девичьи соединив ноги и подставив оба бедра под изгиб, а по-мужски, бесстыдно расставив ноги и уютно утопив между ними гитару. «Тогда играй во славу Божью», — сдавался Ристан. Для чего же еще петь, милый Ристан, если не ради этого? — Жаль, конечно, была бы бесплатной, — Лиор хотела, но не могла остановить свой язык, и ульнова улыбка, и растравленные вопросом воспоминания ударили ее слишком больно, — да и… Ульн казался растерянным. — Ты всегда ерничаешь? Я просто не сразу тебя узнал, — тихо признался он. — Ни гитары, ни бледной рыжей немочи рядом… — Ага, ты тоже без Тиналя рядом как-то с обстановкой сливаешься. «Пожалуйста, пожалуйста, замолчи уже». — Где он, кстати? — А где Кора? — Изучает жизнь в местном монастыре пару дней, — от легкости, с которой наконец слетели обычные, без язвительности слова, Лиор даже выдохнула. — Я заберу ее вечером. Повисла тишина. Над отцветающим шиповником гудела пчела, раскаленные липовые листья глянцевели на свету. Ульн зачем-то коснулся своей сережки, в очередной раз загипнотизировав ею Лиор. — Ты случайно не со старого рынка идешь? — спросила она. — Да, я был там. Сегодня ничего интересного. Ульн старался казаться равнодушным, но все равно в голос просочилось разочарование. — Правда? А как же недавно вырытые украшения у старого Петера? Он обещал что-то интересное. — Какие украшения? — Пойдем, — азартно предложила Лиор. — Я тоже вчера не все рассмотрела.

***

Ульн не ожидал от блошки ничего необычного. Все раскопки в старых городах курировало Желтое крыло, оно же занималось отысканием для короны занятных вещей, как оружие, золото, драгоценности, материалы, следило за безопасностью рынка, чтобы все вещи проходили через обработку в Четвертой Милости, и всеми силами возвращало под власть короля те новоявленные старые города, которые по какой-то причине оказывались на частных землях. Как оказалась шахта отца Христины. Ульну причиняла почти физическую боль мысль, что кто-то другой будет исследовать обнажившийся старый город, бродить по его улицам, рассматривать руины домов и поверженные столбы передач. Кто-то, возможно, из числа идиотов, считающих, что на столбах передач раньше стояли столпники, или гордо сдающих в оружейную Желтого крыла стоматологические сверла. На таких рынках могла всплыть интересная мелочовка: старые украшения, безделушки, которые увлеченно перебирала Лиор, а порой и старая техника, над которой замирал уже сам Ульн. Его дед в молодости собрал в доме целый музей безобидных старых редкостей. Ульн не застал его, но дед говорил, что у него была самая большая коллекция телефонов и компьютеров, больше только у лорда Пассаро. Как и многие хорошие вещи, эти закончились до того, как в родовой замок Альяро привезли Ульна: к тому времени бабушка распродала, раздала храмам и сожгла все вещи музея. Она бы с удовольствием сожгла и сережку Ульна, но внук, ведомый тем чутьем, которое позже не раз спасет ему жизнь в притонах историков-контрабандистов, спрятал свое сокровище, а при дворе, опасаясь Войцеха, стал всегда носить на себе. Дед мог часами рассказывать об электричестве, магнитах, квантовой теории, а Ульн слушал с замершим сердцем и не понимал, как с таким умом и изобретениями люди могли уничтожить этот мир. — Как думаешь, новодел? — спросила у него Лиор, протягивая на вытянутой руке потертую вещь. Ульн взял товар в руки, внимательно осмотрел со всех сторон, не вслушиваясь в расхваливания продавца. — Нет, настоящие старые часы, — наконец сказал он, возвращая вещь Лиор. — А почему ты думаешь, что я разбираюсь? Лиор с нежной, мечтательной улыбкой подержала часы в руке минуту-две и положила обратно на прилавок. — Я думаю, что ты с ними работаешь. Со старыми вещами. У тебя профессиональный взгляд. Ульн смущенно почесал подбородок. Его служба не была тайной, но редко кто-то за пределами узкого круга историков и коллег расспрашивал о ней. — У тебя тоже. Как ты различила подделку камней? Когда родственница Коры дала их тебе. — Тут не нужно было никакого мастерства. Эта женщина в жизни бы не отдала мне настоящие камни. Да и… Будь они настоящие, все равно нужно было бы избавиться от оправ на случай, если бы тетка Коры захотела обвинить нас в краже. Так что все сложилось. — Госпожа, госпожа! Посмотрите на мои картины! — орал какой-то лавочник. — Вот эта была написана в лето, когда зажглись огни праведников! Очень старая картина, и недорого, госпожа! Следующий торговец, заметив их беспорядочные блуждания, привлек их внимание к «только поступившему товару». — Господин, ознакомьтесь! Самое страшное оружие прошлого! Осторожнее, отведите от прилавка жену! «Жена» вместо этого приблизилась и воззрилась на предлагаемое оружие бесстрастным взглядом. Ульну хватило взгляда издалека, чтобы его интерес угас. — Я мало понимаю в оружии, но это не оно, верно? — с сомнением спросила Лиор, благоразумно удалившись от ушей продавца. — Это перфоратор, — с каменным лицом ответил Ульн. — Инструмент для стройки, работал на электричестве. Лиор прыснула, совершенно по-девчачьи, что незамедлительно вызвало у Ульна желание рассказать еще о полудюжине таких случаев. Поведал, как крестьяне сочли за оружие пылесос, а за дьявольский портал — аппарат МРТ. Не стал, правда, говорить, что в Желтом крыле оба предмета приняли с теми же мерами предосторожности и паникой, пока он не пришел и не высмеял идиотов из оружейной. Там вообще многого боялись, предпочитая перебдеть. На памяти Ульна принимали меры повышенной готовности для двигателя, планетария, акваланга с пустыми мятыми баллонами и старого батискафа. Картофелечистку принимали за изощренный нож, фермерский комбайн — за религиозный объект. Зато не раз пропускали настоящее оружие, особенно небольшое. Лиор хохотала, не скрываясь. Лицо у нее, когда переставала язвить, становилось живым, румяным, непередаваемо очаровательным. Бывали на памяти Ульна истории грустнее, как с сожженным вместе с домом и сараем крестьянином, собравшим велосипед по образцу старых. Односельчане просто испугались и не стали ждать инквизиторов, расправились сами. Хотя даже в крупных монастырях ездят на велосипедах, это удобно и быстрее, чем пешком, и совершенно точно не дьявольское изобретение. Однако на десяток случаев, когда вещь ошибочно принимали за оружие, приходился один, когда это было оно. И вот тогда… тогда Ульн мог сутками не вылезать из испытательской крыла. О, оно было разным. Когда-то Ульна не могли оттащить от пулеметов и автоматов, но со временем он стал находить большую красоту в пистолетах, маленьких смертоносных игрушках. В оружейной его стараниями хранились австрийские глоки и кольт 19.11 Кимбер, бельгийский FN и русские ПЛК, в дальнем сейфе лежали экспансивные и бронебойные пули. Когда позволяло время, он сутками пропадал в архивах в поисках описания принципа запирания затвора или выбора направления нареза в стволе винтовок. Извлеченное из песков и болот оружие старались доставить в первую очередь ему, и видит Бог, как трудно было сдержать вопль радости от новеньких, как только сошедших с конвейера, стволов. Его увлекала сама логика оружия, но оставалось загадкой, как люди до Катастрофы дошли до масштабов, перекроивших всю землю. Лиор, шедшая рядом, явно заскучала от его рассказов про историю старого оружия, а он даже не понял, с какого момента. Она равнодушно проходила мимо прилавков с разбитыми телефонами, ржавыми гантелями, неведомо из чего сделанной обувью, но замирала над редко встречавшимися книгами, украшениями, игрушками. — Прости, тебе это все скучно, — выдавил Ульн из себя, умолкая. — Не принимай близко к сердцу. Я знала человека, который за обедом любил рассказывать, как проводили в старину полостные операции, или как резали без ножа, просто светя. Или как синтезировать кровь… сестра один раз упала в обморок прямо за столом. Ностальгическая улыбка, едва появившаяся на губах Лиор, мигом исчезла. Но и без этого Ульн бы отметил первую оговорку о ее семье. К сожалению, девушка тут же замкнулась, и он решил вернуться к прошлой скучной и безопасной теме. — Это покажется странным, но, сколько бы я ни знал про старое оружие, я никогда не использовал его. Но это не значит, что он мог пройти равнодушно мимо какого-либо старого оружия. Если бы те солдаты в арамиде, которые были на берегу озера, сохранили оружие, и Тин разрешил раскопать берег, Ульн бы непременно забрал его. Но тогда пришлось бы их везти в Четвертую Милость, очищать… Хорошо, что он не увидел оружие и остался далек от искушения. — Это неудивительно. Не думаю, что его находят часто. Чаще, чем она думает, но Ульн не собирался это объяснять. — Да и, строго говоря, это можно сказать про многие старые вещи. Мы знаем о том, что это и для чего его использовали, но никогда не будем в полной мере сами пользоваться ими. Они никогда не станут нашими. Лиор поколебалась и подошла к разложенному на земле покрывалу со старыми украшениями. — Я тебе немного завидую. Ты как будто лучше понимаешь последние века до Катастрофы. А я их… не чувствую. Мне остается только прошлое прошлого. Машины, компьютеры, помощники, виртуальность — я еще могу это вообразить, но вот люди среди всего этого остаются безликими. Знаешь, я не могу представить их среди роскоши усталыми, или унылыми, «выгоревшими», как тогда говорили, бессмысленно-жалобными, сидящими на каких-то таблетках от непроходящего уныния и все равно проваливающимися в него раз за разом. Не могу осознать, зачем они уничтожили наш мир. Ульн присел рядом с ней на корточки, так же, как она, делая вид, что ей интересны разложенные перед ними безделушки. Фигурки котиков, половинки наушников, статуэтка странного многорукого монстра, тканый пакет с полустёршейся надписью «Librairie j. Vrin Sorbonne». — Я думала, ты с твоей боязнью беспамятства держишься подальше от таких мест, — сказала Лиор, пока он вяло перебирал вещи. — С такой мелочевкой торговцы не рискуют нарваться на штраф или тюрьму. Все вещи здесь прошли через Четвертую Милость. Искоса он наблюдал за лицом девушки, с куда большей нежностью, чем он, перебиравшей артефакты прошлого. Ульн никогда не видел таких историков, обычно это были либо богатые коллекционеры, относившиеся к артефактам как к дорогим игрушкам, иногда фанатики, зачастую — неразговорчивые контрабандисты или оценщики, не спешившие посвящать посторонних в свои знания. Еще никогда Ульну не доводилось так просто, без молитв и закатываний глаз собеседника, говорить о прошлом. — Я так и не заплатил, — тихо сказал он. — За что? — В таверне, когда ты играла. Если честно, я никогда не знаю, сколько давать в таких случаях. Для щедрых жестов с разбрасыванием денег у него их всегда было слишком мало, а на медяки кисло смотрели даже нищие. На улицах Ульн никогда не подавал ни милостыню, ни монетки музыкантам, а в Юнделе — впервые в жизни — захотел и замялся от растерянности. Сколько будет прилично дать, чтобы не показаться высокомерным, бедным или — того хуже — жадным? — Ну и хорошо, Тому меньше досталось. — Выбери сейчас что-нибудь. — Чего? — Лиор недоуменно повернулась к нему. — Выбери здесь… на рынке. Я возьму тебе. Лиор посмотрела на него долгим взглядом, а после приблизилась и прошептала: — Самая дорогая здесь вещь вовсе не на прилавке. Ульн понял, что она снова смотрит на его сережку. — Что ты все время на нее пялишься? — резче, чем собирался, спросил он. — Это просто старая потрепанная вещь. — Ну если ты так говоришь… Глаза ее смеялись, то и дело соскальзывая на шею и следя за бусиной. — А что скажешь ты? — Скажу, что выбираю вот его. На ладони ее лежал немного ржавый металлический треугольник со странным рисунком, напоминающим обвитый лозой ноль. — Это медиатор, — пояснила она. Стоила безделушка совсем немного. — Ты не хочешь взять что-то подороже? И посимпатичнее… Лиор молча забрала железку, положила в карман и пошла прочь от рынка, в сторону развалин старой часовни. Ульн расплатился и пошел за нею. На пустыре было безлюдно, некошеная трава поднималась до пояса, оплетала старый фундамент. Лиор сидела на большом округлом камне, горячем от солнца, и насмешливо смотрела на него. — Иди сюда. А то стражники нас заберут за непотребное поведение, если там останемся. Ульн был заинтригован. Честное слово, ржавая железяка того не стоила. Стоило ему сесть рядом, как правое ухо и шею обожгло ее дыхание. Со стороны и правда могло показаться, что их действия неприличны, хотя они даже не соприкасались. Руки Лиор было потянулись к нему и тут же упали, девушка отстранилась. — Сними ее, пожалуйста. Это было глупо и по-детски, то, как он испугался простого предложения. Когда люди Креца привезли его в родовой замок Альяро, эта подвеска с облупленной сине-зеленой бусиной была заколота как брошь на его детской курточке. Со временем воспоминания о пожаре в Эзаниме подстерлись, но тогда, ребенком, он был уверен, что надела на него эту подвеску мама. Ульн бросил короткий взгляд на Лиор и медленно взялся за крепление, дернул. С тех пор, как подростком надел ее на себя, он ее ни разу не снимал, и теперь ухо только обожгло болью, но сережка не поддалась. — Тише! Давай я. Тонкие руки завели за ухо прядь волос, с тихим щелчком сняли подвеску. Глядя на нее в руках Лиор, Ульн вздрогнул от того, какой хрупкой и старой она смотрелась, и боялся, что, стоит Лиор выронить ее, и бусина разобьется на сотню осколков. — Осторожно, и так облупилась, — хрипло предупредил он. Лиор только покачала головой с улыбкой. Сережку она держала на ладони, как величайшее сокровище, и смотрела на нее не отрываясь, поворачивая разными сторонами. Рот ее слегка приоткрылся от удивления, граничащего с благоговением. — Видишь, застежка как новая, — сказала она. — Цепочка тоже. Так почему бусина такая? — Другой материал. Столько не выдержал. — Да ла-а-адно, эта вещь стоила баснословно дорого. Что он тебе напоминает? — Кто? — Шарик. — Просто облупившаяся бусина. Ей много лет. Все, отдай! Тихо рассмеявшись, Лиор так же бережно передала украшение ему в руки. — А какого цвета была раньше? — Синего, наверно. — А если представить, что она была такой разноцветной с самого начала, то что это напоминает? Ульн хмурился. Ему казалось, что она издевается. Протянув руку, она гладила бусину у него на ладони, как завороженная, переворачивала со стороны на сторону. Ульн впервые заметил, что ногти у Лиор короткие и маленькие, как у ребенка. — Ты видел когда-нибудь глобус? — спросила наконец она. — Да, но он… Подожди, но тогда все равно неправильно. — Почему? — Слишком много земли. Что это за вытянутая полоска? И это что за точки? — Это миниатюра Земли до Катастрофы. Если ты посмотришь в световой микроскоп, то увидишь в деталях города, здания, деревья, даже людей, животных… а в океане — корабли. Дорогой аксессуар, выпущенный компанией Сигма в честь Дня Земли. Все еще издевались, что дорого и банально. По сути, это такой многомерный и крохотный снимок Земли в один день до Катастрофы. — Подожди… ты хочешь сказать, это все земли?! Желтое, зеленое, даже белое — невозможно поверить, что все это когда-то было домом для людей. — Когда Катастрофа отгремела, остатки коллекции стали дорогой и сентиментальной редкостью. Понимаешь теперь? — Столько земли… — Суши. Да. — Ее было так много? — В этом и проблема. На ней проживало двенадцать миллиардов человек, — грустно сказала она. Ульн молчал. Крутил, рассматривал старый подарок, будто впервые увидел. Лиор не мешала. Сидела рядом, подставив лицо солнцу, и ждала, пока он не пришел в себя. Потом помогла надеть сережку обратно и поднялась. — Ты не хочешь есть? Я бы перекусила. Ульн кивнул. Ему нужно было свыкнуться с мыслью, что он носит на себе целую карту старого мира, которую никогда не рассмотрит до конца. Это как подарить картину слепому, так же бессмысленно и жестоко. Но сердце согревало осознание, что в Эзаниме ему на прощание мать отдала такую бесконечно ценную и красивую, полную смыслов вещь. Которую он всю свою жизнь считал дешевым мусором. Мимо них, явно потерявшись, прошла приметная парочка: маленькая старушка с трясущейся головой, замотанная в черное, и с ней высокий плечистый эзанимец, тихо уважительно говоривший что-то своей, должно быть, матери. Ульн помнил, что эзанимцам пожилого возраста разрешили оставить свою веру. Юноша скользнул по ним с Лиор взглядом, потупился и поспешил за своей семенящей родительницей, пока оба не скрылись от взгляда Ульна за поворотом. Сложись все иначе, это мог быть он. Вот так гулять со своей матерью-эзанимкой по Шурдстову и показывать ей местные храмы и рынки. Сложись все иначе… Ульн мотнул головой, ощущая привычную тяжесть сережки в ухе, взял за руку Лиор бессознательным, очень естественным жестом, и потянул девушку за собой на людные улицы. Руку она у него так и не отняла.