Часть 47

Я не могу убежать

От огня, что горит внутри меня, пожирая.

Я изо всех сил стараюсь подняться, но не могу дышать.

Кричат голоса, и всё захватывает враг.

Это безумие внутри меня...

Skillet, Madness in me©

Микки оказался прав в своих предположениях. Этой ночью сон его был дрянным и никак не желал идти к нему – даже несколько таблеток сильнодействующего снотворного не подействовали, а, казалось, сделали только хуже – будто он принял не спасительное лекарство, а ещё немного яда. В результате парень заснул только в семь часов утра и проспал до обеда. Утро его было не менее недобрым, нежели ночь – голова трещала так, будто по ней всю ночь били молотками. Но определённое улучшение к началу его нового дня всё же было – его покинуло острое и необъяснимое желание вернуться к пленнице. Вернее, желание это стало меньше и теперь поддавалось контролю. В принципе, этого было достаточно для того, чтобы не сойти с ума. Всё время Микки ходил хмурый и много курил. Очень много. Несмотря на то, что проснулся он всего четыре часа тому назад, но он открыл уже вторую пачку сигарет, которая успела опустеть почти наполовину. Для него это было абсолютно не характерно. Никогда Микки не пытался «закурить» проблемы и успокоить при помощи никотина нервы. Всегда он курил просто потому, что ему нравилось это занятие, он даже никогда не испытывал пресловутой никотиновой ломки – разве что её размытый призрак-двойник. Но сейчас его тело будто сошло с ума и разом решило возместить ему все упущенные им моменты никотинового голода. Раздавив немного не докуренный до фильтра окурок в пепельнице, брюнет взял из пачки новую сигарету. Просто посидев с ней несколько секунд в руках, он подкурил, зажимая зубами несчастный фильтр и глубоко затягиваясь горько-сладким дымом. Его лёгкие уже ныли из-за количества смолы, которая осела на них, душа изнутри, но Микки не обращал на эти неприятные ощущения никакого внимания, ровно как и игнорировал тот факт, что ему уже давно хотелось зайтись приступом удушливого кашля. Впервые в жизни он курил так много. Организм его попросту не привык к такой массированной атаке и молил его, взывая: «Микки, дорогой, ты и так травишь меня каждый день лекарствами, зачем же ты добавляешь мне ещё яда?». Но Микки было всё равно. Ему просто хотелось курить. Курить и чтобы этот день как можно скорее закончился. Несмотря на то, что с того момента, когда парень проснулся, прошёл уже не один час, он всё ещё не принял душа и не позавтракал. Кусок просто не лез в обожженное раскаленным дымом горло. Хотелось выпить хотя бы бокал вина, хотя бы глоток. Но Микки упорно держался, понимая, что этого не следует делать. Он упорно списывал своё странное сегодняшнее состояние на похмелье после вчерашнего, хоть и понимал, что никогда прежде он не страдал утренними недомоганиями после того, как накануне выпьет – разве что ещё в детстве, когда стараниями своего последнего «отца» впервые попробовал спиртное, и не один бокал. Но тогда у него просто на утро неясно болела голова. Версия с похмельем не имела никакого права на жизнь. Но Микки продолжал заставлять себя верить в то, что во всём виноват треклятый коньяк, который он бокал за бокалом заливал в себя вчера. Коньяк, аромат которого почему-то до сих пор витал в воздухе… Поморщившись, Микки встал и открыл окно нараспашку, после чего вновь вернулся за стол, вытянул под ним ноги и перекрестил их. Его голый торс тут же лизнули потоки слишком промозглого ветра. Сегодня, вообще, погода была ни к чёрту: с утра шёл мерзкий моросящий дождь, который то усиливался, то становился слабее, но заканчиваться совсем не собирался. А ночью даже шёл мокрый снег, что было совершенно не характерно для апреля в Австрии. Вскоре на кухне, где сидел Микки, стало совсем холодно, и только дымящая сигарета согревала его медленно леденеющие пальцы. Но ему было плевать. Он привык к холоду. И он будто помогал Микки держать себя и свои мысли под контролем и в узде, сохранять то их состояние, к которому он привык. Но сейчас даже холод ему не помогал – от него просто становилось промозгло и неприятно. А в воздухе продолжал витать аромат чёртового коньяка… Запах дорогого крепкого спиртного и невидимые нити непонятного вчерашнего вечера витали в воздухе и не желали покидать комнату через распахнутое настежь окно. Хоть бери и сжигай к чертям эту комнату, весь замок! Пусть бушует пламя, пусть рушатся вековые каменные стены и плюются искрами окна спален и коридоров! Огонь сотрёт всё. Бросив окурок в пепельницу и даже не затушив его, Микки подпёр одной рукой голову и поднёс к лицу зажигалку. Посмотрев на неё несколько секунд, он щёлкнул её колёсиком и перед лицом его загорелся огонёк. Он был такой маленький, такой, казалось, ничтожный и безобидный. Но его хватило бы для того, чтобы развести страшное пожарище. «Не нужно гор дров и адского пламени, чтобы развести большой огонь, - думал Микки, смотря из-под опущенных ресниц на дрожащее на ветру пламя. – Все самые страшные пожары всегда рождаются из искры». Он отпустил колёсико и огонёк погас. Зажигалка отправилась на стол ждать своего часа, а внутри Микки вновь зародилось желание покурить… «Если так пойдёт и дальше, - подумал парень, вздыхая и прикрывая глаза, - то я и сам подумаю о целесообразности лечения. Специалисты помогут…». Он пренебрежительно усмехнулся и покачал головой. Умелые специалисты, которыми должны являться психиатры, ему никогда не помогали. Они делали только хуже. Наверное, их можно было понять: адски сложная работа, толпы психов вокруг и эмоциональное выгорание, которым так сильно славится данная профессия. Когда вокруг тебя год за годом разворачиваются трагедии, когда ты наблюдаешь все оттенки безумия и болезней душ человеческих, то не стать «чёрствым сухарём», который не жалеет никого и никому не сочувствует, просто нельзя. Если таким не стать, то вылетишь из профессии очень быстро, а то и окажешься в одной из тех палат, куда некогда приходил, чтобы сделать обход и опросить пациентов. Проще ничего не чувствовать. Совсем. И Микки никогда не осуждал эскулапов за сухость. Он понимал их. И просто хотел, чтобы они не мешали ему спасаться так, как только он умел. Микки не мог говорить за всех, но большинство других больных не умели этого, не умели спасать себя сами. И это было грустно, но чаще отвратительно, а ещё чаще никак – никто просто не замечал очередного сломавшегося до основания человека, который начинал напоминать собой пропущенную через мясорубку тряпичную куклу. Таких случаев душевного слома Микки мог вспомнить достаточно, он наблюдал их в больницах, в которых проходил лечение. Больше всего ему запомнились три таких случая, которые произошли с разницей в дней пять-семь, в начале марта две тысячи двадцать девятого года. Микки тогда было двенадцать, и это был последний раз, когда он наблюдался в больнице, потому что к тому моменту он уже избавился от клейма безнадёжного больного, но плановую госпитализацию обязан был проходить, чтобы врачей не упрекнули потом в том, что они «пропустили психа». Начало марта и начало подросткового возраста – самое отвратительное сочетание, которое только можно себе представить. А когда к этому добавляются унылые стены психиатрической больницы, отстранённые доктора и прочий медицинский персонал и понимание того, что скоро может грянуть буря, потому что началась весна, то, и вовсе, хоть вой, хоть стреляйся. Вот только огнестрельного оружия не было ни у кого в стенах больницы. Но всегда можно было выйти в окно. Некоторые так и поступали. В том марте в стенах одной из Австрийских городских психиатрических больниц началась настоящая эпидемия суицидов. Меньше, чем за три недели четыре пациента вышли в окно, пытаясь свести счёты с жизнью. Одного из них сумели спасти, трое погибли. Одну из смертей Микки наблюдал собственными глазами. Было свободное время, в которое пациенты, не находящиеся в отделении для буйных, могли перемещаться по территории своего отделения практически бесконтрольно. Микки тогда гулял по коридорам и решил заглянуть в одну из палат, дверь в которую была приоткрыта. Это даже не было порывом любопытства – просто ещё один способ занять время до того момента, когда ему позволят покинуть эти убогие стены. Палата оказалась пуста, и в ней было холодно из-за открытого нараспашку окна. И, подойдя к окну и выглянув на улицу, Микки увидел её – молодую красивую девушку лет двадцати, которая лежала в изломанной позе на асфальте. Её руки и ноги были неестественно вывернуты, а вокруг головы образовался ореол из крови и мозгов. Все лишь четвёртый этаж, не так уж и высоко, но ей не повезло. Или, наоборот, повезло, потому что лишь смерть, порою, может являться единственным спасением. Она упала плашмя на живот, лицом в асфальт, благодаря чему от лица её практически ничего не осталось – всё было раздроблено и размозжено. А следы её крови и кусочки мозга ещё несколько часов напоминали пациентам и персоналу больницы о случившемся – из-за её самоубийства началась новая волна адской свистопляски, и в ней всем стало как-то не до уборки территории. Отвратительная картина. И Микки, порой, нарекал её про себя «естественным отбором», в котором кто-то адаптировался, крутился, как мог, оставался сильным и потому выживал, а кто-то ломался, не выдержав напора жестокой реальности и пав жертвой «мясорубки системы», жернова которой не щадили никого. Разница была лишь в том, что об некоторых эти жернова тупились, а некоторых перемалывали в фарш. Это была ужасно нелицеприятная память. Но иной у Микки не было. Это было его жизнью – смерть, кровь, унылые муниципальные сцены, приходящие и уходящие «родители», «голоса» в голове и ощущение того, что нужно выжить и выбраться, несмотря ни на что. Брюнет прикрыл на несколько секунд глаза, а затем открыл их, взял новую сигарету и закурил. Лёгкие уже просто-напросто отказывались принимать новую порцию токсичного дыма и, сделав всего три отрывистые затяжки, Микки отправил сигарету тлеть в пепельнице. «Интересно, - подумал он, вновь прикрывая глаза, смотря вперёд из-под опущенных ресниц, - а Дженна уже проснулась? Да, наверное… и давно уже, - он обернулся и бросил взгляд на часы на микроволновой печи, которые показывали без пятнадцати минут шесть. – Точно проснулась», - заключил Микки и вернулся в исходную позу, отворачиваясь от часов и складывая руки на груди. Просто посидев какое-то время, он вновь вернулся мыслями к пленнице, думая: «Нужно будет сказать Николь, чтобы она отнесла Дженне ужин». Несколько секунд в голове парня звучала тишина, затем мысль как-то сама собой продолжилась: «Наверное, теперь она будет бояться меня… - он поджал губы и взял из пачки новую сигарету, но поджигать её не стал. – После вчерашнего это совершенно не будет удивительным. И будет правильным. Да, - он слегка кивнул собственным мыслям, - пусть лучше боится. Страх является самым лучшим учителем в том, как надо делать, и том, чего делать никак не следует. Ей будет полезно бояться меня… пусть я этого и не планировал. Но так она точно не станет делать глупостей, и я смогу отпустить её…». В сознание брюнета без спроса проскользнул «Искуситель» и сказал своё слово: - Микки, ты же сам понимаешь, что этого не следует делать. Микки слегка поморщился в ответ на реплику «голоса», он продолжал шипеть: - Если ты её убьёшь, то всем станет легче. Ты избавишься от неё, ведь она так задевает тебя, Микки, а она избавится от необходимости жить со своим отвратительным характером. Таких нельзя перевоспитать. «Я не хочу её убивать», - в мыслях сухо ответил «другу» парень. - Хочешь, Микки, хочешь. Я знаю, поверь мне. Ты же всегда верил мне? Верил нам всем? Что же вдруг изменилось? Неужели… - в голосе «Искусителя» послышалось наигранное удивление, страх. Он всегда был гениальным манипулятором. – Неужели причина в этой девчонке? Она так запала тебе в душу? - Я просто не хочу убивать её, - уже вслух процедил Микки. – Она не сделала мне ничего такого, чтобы я хотел это сделать. - А когда это тебя останавливало?  Это было последней каплей. Схватив со стола небольшой чайник для заваривания чая, Микки со всей силы запустил им в стену. Тёмно-изумрудный керамический чайничек разлетелся на мелкие осколки, являя парню своё белёсое нутро. Опустив голову, парень обхватил её руками, сжимая, давя на виски. Не прошло и пары секунд, когда дверь на кухню открылась и в неё зашла Николь. Она услышала грохот и поспешила прийти и проверить, что же случилось. Как только домработница заглянула в комнату, Микки принял нормальную позу и скрестил руки на груди, хмуро смотря на женщину. - Микки, что случилось? – несмело и едва не запнувшись, спросила Николь, смотря сначала на осколки чайника, а затем на начальника. - Ничего не случилось, - сухо ответил брюнет и поджал губы. - А… чайник? - Я его уронил. Николь нахмурила брови и вновь взглянула на осколки. Версия с тем, что Микки уронил чайник казалась неубедительной по двум причинам. Во-первых, он всегда был очень аккуратен. Во-вторых, ему было попросту нечего делать с чайником около двери, в сторону которой он его запустил. Конечно, он мог нести его с собой, чтобы выпить чая в гостиной или в любой другой комнате, но тогда бы на полу были ещё и осколки чашки. Или бы чашка стояла на столе. Но её не было нигде. А ещё причина неверия Николь была в том, что она знала Микки не первый год и, пусть она так и не научилась понимать его, но она чувствовала, когда с ним что-то было не так. И сейчас был именно такой момент, потому что воздух вокруг брюнета буквально заходился тёмными вибрирующими волнами. Беззвучно вздохнув, Николь обошла осколки чайника и подошла к Микки, становясь слева от него. Он не менял своей позы и даже не поворачивал головы, лишь одними глазами следя за перемещением женщины. - Микки, с тобой всё в порядке? – спросила домработница и, подождав несколько секунд, посомневавшись, всё-таки решилась и положила ладонь парню на плечо. Несмотря на холод у него была тёплая кожа. Слегка сжав плечо Микки, чувствуя, как он напряжён, Николь вздохнула и вновь обратилась к нему: - Микки, если ты не хочешь говорить, то ты не обязан. Но, возможно, я смогу тебе чем-то помочь… - Сможешь, - неожиданно ответил парень, твёрдо кивая головой. Он повернул голову к домработнице и добавил: - Накорми Дженну. И мне ужин приготовь. Николь немного успокоилась, даже слегка улыбнулась, видя, что Микки в норме, а его кажущаяся разбитость была лишь секундным помутнением. Но уже через несколько мгновений улыбка её стала тусклее, потому что в глазах парня отражалось что-то такое, что отчётливо давало понять, что он не в порядке. Это «что-то» было тёмным, жутким и слишком непонятным для такой простой женщины, как Николь. - Эм… Хорошо, - с опозданием ответила домработница, продолжая смотреть в глаза работодателю, не имея сил, чтобы отвести взгляд. Микки встал, но не отошёл, благодаря чему они с Николь оказались слишком близко, почти вплотную. Несколько секунд парень, молча, смотрел на неё, затем, мельком улыбнувшись-ухмыльнувшись, показав на мгновение зубы, клыки, ответил: - Отлично, Николь. Не дожидаясь реакции женщины, он склонился к её лицу и поцеловал в щёку, замирая так на секунды две. Затем он отстранился и, ничего более не говоря, покинул кухню. Микки поднялся на второй этаж и остановился, смотря в сторону лестницы на третий этаж. Секунд сорок он стоял, просто смотря туда, вперёд. Ему хотелось хотя бы на минуту заглянуть к Дженне, посмотреть на неё, убедиться в том, что теперь она его боится и больше ничего не будет, как прежде. Но он решил этого не делать. Сегодня он не будет навещать её. Приняв это решение, Микки круто развернулся и направился в сторону ванной комнаты. В конце концов, следовало принять душ.