14

Месяц спустя смерти Джонхвана.

Утро было удивительно ясным — воздух стоял свежий, но не холодный, и в нём ощущалось что-то новое — неуловимое предвкушение перемен. Даже ветер, обычно неугомонный, будто затаил дыхание, уступая место чему-то большему. В этот день всё, казалось, должно было сложиться именно так. Потому что сегодня Юн Харин — наследница, внучка человека, имя которого произносили с уважением и страхом, — официально вступала в должность председателя Yun Corp. Внутри конференц-зала царила напряжённая атмосфера. Шорох бумаг, звуки перешёптываний, вспышки камер, звенящие где-то на периферии сознания. Журналисты занимали все пространство, словно старались не упустить ни единого движения, ни одной тени на лице новой главы. И всё же, когда в зал вошла она, наступила секунда почти нереальной тишины. Тяжёлые двери открылись — и Харин появилась на пороге. Она шла уверенно, её шаги гулко отдавались в полированных мраморных стенах, а за спиной будто тянулся шлейф того самого рода Юн — богатого, строгого, бескомпромиссного. На ней — идеально скроенный чёрный костюм: пиджак с чёткими линиями, слегка приталенный, подчеркивающий хрупкость плеч, и юбка чуть ниже колен. Белоснежная рубашка, без украшений, без браслетов, только тонкие часы на запястье. Волосы аккуратно собраны в низкий хвост, открывая лицо. Абсолютная безупречность. Вспышки камер вспыхнули с новой силой, когда она сделала первые шаги к длинному столу за сценой, за которым уже ожидали несколько членов совета. Она не дрогнула, не отвела взгляд, не моргнула от света. Просто слегка кивнула, приветствуя присутствующих, и, дождавшись, пока шум стихнет, спокойно села на своё место. Перед ней — микрофон, стеклянная бутылка с водой, несколько аккуратно разложенных листов с речью, которую она, возможно, даже не откроет. Ведь слова уже жили в ней, выстраданные, готовые сорваться с губ. Харин провела взглядом по залу — десятки лиц, камеры, глаза, ждущие. В груди сжалось. Где-то в этом мгновении она ясно осознала: дедушки больше нет. Никто не прикроет, не подскажет, не скажет, что делать. Теперь всё — на ней. Она выдохнула — ровно, спокойно, почти незаметно, и едва заметно поправив микрофон, заговорила: — Приветствую всех присутствующих, — её голос прозвучал твёрдо, но мягко, словно в нём сплелись уважение и власть, — спасибо, что вы здесь. Несколько секунд — пауза. Она смотрит вперёд, чуть вниз, на свои ладони. Потом снова поднимает взгляд, в котором теперь больше уверенности, чем смущения. — Сегодня особенный день не только для меня, но и для всей корпорации Юн. Месяц назад мы потеряли человека, имя которого стало символом силы, честности и принципов. Для меня — это был не просто председатель. Это был мой дедушка, мой наставник, мой единственный пример того, каким должен быть человек, который несёт ответственность не только за бизнес, но и за людей, стоящих за ним. Она делает вдох, голос становится чуть тише, но теплее: — Его уход оставил пустоту. Но он бы не хотел, чтобы мы останавливались. Харин отводит взгляд в сторону, будто сдерживая эмоции, потом снова поворачивается к аудитории: — Сегодня я вступаю в должность председателя корпорации Юн. Не потому, что это было предопределено, не потому, что я внучка Юн Джонхвана. А потому что я — его продолжение. И всё, чему он учил, будет жить в каждом решении, которое я приму. Она чуть подаётся вперёд, взгляд становится более острым, решительным. — Мы не будем бояться перемен. Мы будем идти вперёд, как он всегда хотел. Я обещаю, что его имя останется символом доверия, и я сделаю всё, чтобы не подвести ни его, ни вас. Зал замирает. Несколько секунд — абсолютная тишина. А потом звучит аплодисменты — сначала осторожные, потом всё громче, наполняющие зал живым эхом. Аплодисменты постепенно стихали, но воздух всё ещё вибрировал от их звука. Харин подняла взгляд от папки с документами, лежавшей перед ней, и вновь посмотрела в зал — уверенно, спокойно, с той же внутренней силой, что теперь жила в каждом её движении. Она немного выпрямилась, сделала короткий вдох и, уловив момент, когда камеры вновь навелись на неё, продолжила: — Сегодня — не просто день, когда я официально вступаю в должность председателя. Сегодня день, с которого начинается новая глава не только для корпорации Юн, но и для НМ груп. В зале вновь стало тихо. Даже те, кто до этого без конца что-то записывал или переговаривался с коллегами, подняли головы. Харин перевела взгляд на лист бумаги, провела по нему пальцами, но читать не стала. — С этого дня, — она произнесла чётко, размеренно, — дочерняя компания корпорации Юн, занимающаяся благоустройством городской среды, объединяется с дочерней компанией НМ груп, специализирующейся на застройке жилых комплексов. Шум пробежал по залу, будто лёгкий порыв ветра. Кто-то тут же принялся печатать на ноутбуке, кто-то шепнул соседу. Харин позволила себе короткую паузу, давая людям время переварить сказанное, и продолжила: — Это слияние станет первым шагом к созданию нового подразделения — NM-Yun Development, которое займётся комплексным развитием городской инфраструктуры: от проектирования до благоустройства. Мы не просто строим — мы создаём пространство, в котором людям хочется жить. Она слегка приподняла подбородок. — Мой дедушка всегда говорил, что компания сильна не деньгами, а тем, что она оставляет после себя. И если он научил меня чему-то важному, так это тому, что истинное наследие — это не здания и не счета в банке. Это след, который ты оставляешь в городе, в людях, в их жизнях. Слова прозвучали неожиданно мягко, но твёрдо. И в этот момент весь зал словно выровнялся: журналисты, инвесторы, совет — все смотрели только на неё. — Поэтому с сегодняшнего дня — мы не просто корпорация. Мы — дом, — тихо, но уверенно закончила она. — Дом, который растёт вместе с теми, кто в нём живёт. Аплодисменты снова вспыхнули, гораздо громче, чем прежде. Но Харин уже не слушала. Она лишь кивнула, поблагодарила собравшихся, аккуратно сложила бумаги и встала. Молнии вспышек снова ослепили, она прошла мимо ряда советников, обменялась короткими рукопожатиями и направилась к выходу за сцену.

***

Дверь в комнату за сценой мягко отворилась, и там, в полумраке уже ждал он — тот самый, кто всё это время стоял в тени и слушал её речь с гордо поднятой головой, позволяя себе ту едва заметную, но тёплую ухмылку, которая теперь стала привилегией только для неё. Рики. Его силуэт был знаком всем здесь: ровная линия плеч, спокойная осанка, взгляд, который не выдает эмоций, но в этот раз в нём читалось нечто иное — гордость, ещё чуть-чуть удивления и удивительная мягкость, которую редко видели люди из их круга. Он не выставлял себя напоказ, просто стоял и смотрел, словно произнося в мыслях: «Эта железная девушка — моя супруга». Месяц — и между ними многое изменилось. Каждое утро и вечер теперь не были пустыми формальностями; даже тривиальные вещи — совместный кофе на кухне, совместная проверка почты, разговор по делу, с которым раньше один из них мог уйти в другую комнату — приобретали пласт смысла, который они оба не торопились озвучивать. Они перестали избегать разговоров, что выходили за пределы рабочих отчётов. Они обнаружили, что умеют смеяться в коридоре и что их смех, хоть и редкий, звучит теперь искренне. Они уже не прятались за «может быть», не отмахивались фразами «я поужинаю отдельно». Вместо этого — тихие, робкие привычки: она — едва касаясь его локтя при пересечении, он — оставляя чуть горячую чашку на столе рядом с её бумагами. Маленькие жесты, которые раньше казались невозможными, теперь были частью рутины. Но неизменным оставался один вопрос — и он терзает их обоих. Что это между ними? Называть можно как угодно: партнёры по обязательству, стратегические союзники, «опора», как они сами не раз повторяли вслух. Но за этими названиями тянулось нечто, что пугало и Рики, и её — нечто чуждое шаблонам, нечто уж слишком личное. Они оба метались, словно подростки, не решаясь признаться себе в том, чего пока не осмеливались назвать вслух. Теперь, когда речь Харин была позади и публика расходилась, Рики сделал несколько шагов к двери, и она, едва услышав его шаги, вышла вслед за ним. — Ты отлично справилась, — сказал он, голос его был ровным, как всегда, но улыбка не пряталась. В ней было тепло, коего оба по привычке стыдились. — А ты ожидал чего-то иного? — фыркнула она, позволяя себе короткий смешок и, не сдерживая жеста, бросив стопку разрозненных бумаг в сторону стола. Лёгкий звук метнул в воздух её раздражение — театральное и одновременно искреннее. Он отозвался коротким хмыканьем — жест, который годами был у них вместо полноценного смеха. Тишина повисла, но она уже не давила. Это была насыщенная пауза, в которой им не требовалось притворяться: оба знали, что работы будет тьма, и оба чувствовали ровно ту ответственность, которая теперь лежит на их плечах. И тут, словно вырвавшись вперед, Харин говорит, вырывая их из этого короткого молчания: — С появлением NM-Yun Development объём работы вырастет кратно. Сегодня у нас переговоры с министерствами. Нужно формализовать статус тандемa, получить поддержку по инфраструктурным инициативам. Её голос звучал спокойно, почти деловито; глаза при этом горели решимостью. Рики слушал, и на пару секунд его лицо застыло — он обдумывал. — Я должен быть на совете директоров, — сказал он, спокойно, взвешенно, — я подтянусь позже, а ты пока езжай. Её губы чуть поджались в ответ — наигранное недовольство, которое она уже давно не показывала искренне. — Не опаздывай, Нишимура, — сказала она, разворачиваясь на каблуках, и в голосе слышался то ли тонкий укол, то ли привычная шутка. В её улыбке не было злости — только озорство и лёгкая уверенность в себе. — Опоздаю, чтобы позлить председателя Юн, — ответил он сразу, с той же едва заметной хитринкой в голосе. Она закатила глаза, сделав вид, что сердита, и всё же, уходя, бросила через плечо: — Не переигрывай, мой дорогой супруг. Комната тут же наполнилась звоном удаляющихся каблуков и приглушёнными голосами ассистентов, планирующих новый график посещений и переговоров. Их шаги удалялись, и Рики остался в полумраке коридора, на секунду позволив себе задержаться после её ухода — посмотреть ей вслед. В этот короткий миг он подумал о месяце, который прошёл: о совместных завтраках, об их новых ритуалах, о тех ночах, когда они сидели без слов и просто слушали, как дом живёт. Он понял, что теперь их союз — не просто объединение фамилий или баланс сил между корпорациями. Это стало чем-то более сложным: союзом двух людей, у которых остался общий путь.

***

День растянулся до предела. Офисная суета, посвящения и бесконечные заседания один за другим выжимали из Харин последние силы, а к вечеру у неё едва оставались искры, чтобы притвориться бодрой. Она вышла из офиса под вечерний воздух, тяжело вдохнула и решила, что на следующую встречу поедет сама. Желание оказаться одной, побыть в собственных мыслях, пересмотреть план в голове — всё это, как внезапная потребность, вспыхнуло внутри. Помощник задержался, робко предлагал водителя, но она уже твёрдо сказала: «я хочу поехать сама». Он смиренно отступил, кивнул и, сдерживая улыбку, передал ключи — после чего вернулся в свои обязанности с тихой надеждой вернуться домой пораньше. Машина была привычна ей — та же, в которой она объезжала объекты: чистая, прохладная, запах кожаного салона и едва уловимый аромат освежителя. Она села в кресло, защёлкнула ремень, и прежде чем закрыть дверь, взяла из кармашка бутылку воды. Один глоток стал неожиданно необходим — прохлада воды обдавала горло и на минуту давала облегчение. Она решила, что ещё немного — и всё встанет на свои места. Но город не понимал её планов: вечерние пробки Сеула — цепочка красных огней и липких автомобильных гудков — растянули дорогу в километровую ленту ожидания. Сначала это было просто раздражение. Светофоры, сигналящие водители, блеск фар — привычный городской шум, от которого сердце сжималось в ритме, назначенном светофором. Она глубоко дышала, пыталась расправить плечи. Потом голова начала давить, лёгкий холод прошёл по коже, ладони выступили потом, и руль в её руках стал вдруг слишком тяжёлым. Она моргнула, и на долю секунды всё помутилось. Прошла секунду, вторая — и снова ясность возвращалась, будто бы она смотрела через мутное стекло. Харин подумала, что это простая усталость — ничего, надо доехать, провести встречу, а после и отдохнуть. Но затем пришло головокружение. Картинка перед глазами поплыла, линии домов размылись, асфальт будто качнулся. Нога, не слушаясь, нажала на газ чуть сильнее, чем следовало; тахометр завыл громче, и машина сорвалась с места, ощущая поток автомобилей вокруг как одну огромную массу. Руки дрожали, пальцы сжимали руль, но контроль ускользал; педали казались чужими, нога тянулась сама по себе. Машины рядом нервно мигнули фарами, кто-то гуднул, кто-то успевал лишь жестом просигналить: «остановись». В зеркалах мелькали фигуры, в воздухе — запах бензина и смога. Харин пыталась сосредоточиться, сосчитать дыхания, повторить про себя маршрут, но голова гудела так, будто в ней включили старую машинку: шум и вибрация. Её зрение внезапно заполнилось точками света; мир стал скользить, как по маслу. Она схватилась за руль обеими руками и ощутила нарастающий панический холод — «ты не можешь», — шептало что-то внутри — «ты не можешь потерять контроль сейчас». Машина дернулась, вернувшись в резкое ускорение, и Харин уже не чувствовала дороги — она теряла ощущение рук и ног, баланс сменялся ступенчато. Мир ускорялся и одновременно замедлялся: фары встречных автомобилей — как живые глаза, улицы мелькают, а звук сирен по бокам превращается в гул. Был один слабый инстинкт — вывести машину на обочину, на тротуар, врезаться в столб или в пустое место, чтобы остановиться. Но тело не слушалось, все движения стали механическими. Руки автоматически пытались вернуть руль в прямое положение; ноги продолжали нажимать; она слышала гудки и крики, и весь этот кортеж звуков постепенно собрался в одно, тёмное, похожее на приближение волны ощущение. Потом — удар. Сильный, резкий, и мир котёлком завертелся: хруст стекла, лязг металла, запах горелого пластика. Было ощущение, что тело откинуло назад, потом резко кинуло вперёд. Затем — полная тишина, густая и оглушающая, разорванная куда-то далеко доносящимся шумом чужих голосов, сигналами машин и, где-то над головой, звоном стекла. Ей показалось, что она плавает в каких-то вязких пузырях, где время растягивается и сжимается, а потом всё выключается.

***

В другом конце города, в другом здании, в коридорах NM Group, Рики только что выходил с очередного совещания. Дела шли по графику: отчёты, правки, корректировки стратегий — всё было под контролем. Он чувствовал напряг, но держал лицо. Покидая офис, он собрался идти на встречу в министерство: это было важно, и он уже мысленно выстраивал своё выступление. Пульс был ровным, шаг быстрым. Вдруг кармане завибрировал телефон; на экране мигнула фамилия, от которой он обычно не получал простых звонков. Секретарь Пак.  Он чуть сжался. Продолжающаяся работа, важные контакты, и секретарь редко звонил без причины. Руки ловко сняли трубку, и Рики уже подготовился к тому, что появится дополнительная головная боль. — Господин Нишимура, — голос на другом конце был сух и сжат, как человек, который говорит плохие новости ровно так, чтобы не растеряться. Рики отвечает без промедления: — Если вас направила Харин для того, чтобы узнать, где я, — начинает он ровным голосом, — пусть не волнуется, я уже выезжаю на встречу. Ответ следует мгновенно, с чужой холодной прямотой: — Никакой встречи не будет. Рики замирает, его шаги останавливаются, и взгляд моментально становится настороженным. — Что это значит? — голос твёрдый, но в нём сквозит тревога. — Госпожа Юн попала в аварию, — сухо произносит секретарь, — состояние критическое. Её только что забрали на операцию. Слова ударили его как ледяной пушечный залп. Сердце замерло, затем заработало бешено — в ушах застучало, воздух будто сжался в груди. Его лицо побелело, ладони стали чуть влажными. Секретарь продолжал говорить, но звучало это как чей-то плоский фон: «Её срочно доставили в больницу… состояние критическое… её уже взяли в операционную…». Горло сжимается, дыхание становится рваным, но лицо остаётся непоколебимым — привычка, выработанная годами. Он с усилием заставляет себя говорить: — Пришлите адрес больницы. Я уже еду. Связь обрывается, и Рики почти сразу рвётся с места. Ассистенты, видя его резкие движения, не задают лишних вопросов — только смотрят, как он буквально вылетает из офиса. Он идёт быстро, почти бегом, чувствуя, как под кожей нарастает напряжение, будто вены вот-вот взорвутся. Мысли несутся одна за другой: Что случилось? Почему она ехала одна? Он вспоминает утро, её взгляд, её спокойствие. Вспоминает, как она говорила: «Не опаздывай, Нишимура». И от этих слов внутри что-то болезненно сжимается. Рики выходит на улицу, садится за руль, захлопывает дверь. Его лицо — бледное, сжатое, но взгляд горит. Он вбивает адрес, нажимает педаль, и машина взмывает в поток вечернего трафика, прорезая воздух гудками и светом фар.

***

Иномарка с визгом шин останавливается прямо перед центральным входом в больницу. Рики, не дожидаясь, пока двигатель стихнет, открывает дверь и буквально вылетает наружу. Дверь с грохотом захлопывается, оставляя за спиной резкий запах прогретого асфальта и бензина. Его шаги звучат гулко по плитке больничного двора — быстрые, нервные, почти не касающиеся земли. Он пересекает широкий двор, огибая карету скорой помощи, и, толкнув стеклянные двери, врывается внутрь. В фойе пахнет антисептиком и чем-то металлическим, отдалённо напоминающим кровь. У стойки регистрации он останавливается лишь на долю секунды — дыхание сбито, взгляд острый, почти угрожающий. — Юн Харин. Доставили в критическом состоянии, около 30 минут назад, — произносит он быстро, почти не делая пауз между словами. Девушка за стойкой, слегка растерявшись от его напора, быстро вводит имя в систему, кивает и указывает в сторону длинного коридора, ведущего к операционному блоку, объясняет маршрут. Рики даже не дожидается конца её фразы — резко разворачивается и бежит. Его шаги раздаются эхом в пустых коридорах, отдаются в стекле, в стенах, в груди. Он перескакивает через несколько ступеней лестницы, цепляется рукой за перила, почти падает, но тут же выпрямляется, продолжая мчаться вперёд. Наконец, он добегает до конца коридора. Перед глазами вырастает табличка: “Экстренная операционная”. Под ней — фигуры. Секретарь Пак, несколько подчинённых, и знакомый силуэт…Джеюна. Рики резко останавливается, опираясь рукой о стену, пытаясь хоть немного восстановить дыхание. Его глаза метаются между лицами, пока он не фокусируется на Паке. — Что произошло? — голос срывается, но твёрд, холоден, наполнен требованием. Секретарь Пак выпрямляется, будто готовясь к докладу, и начинает говорить с отточенной чёткостью, скрывающей внутреннее напряжение. — Машина выехала на тротуар и вышла из-под контроля. После чего дважды перевернулась, и ещё несколько метров проехалась на крыше. Госпожа Юн была совершенно одна. И сама сидела за рулём. Рики молчит. Каждое слово будто ударяет по нему изнутри. Скулы напрягаются, челюсть сжимается до боли. Глаза бегают по пустому коридору, будто он пытается отыскать хоть одно объяснение, хоть что-то, что разрушит услышанное. Но реальность остаётся прежней — холодной и беспощадной. Он резко поворачивается к Джеюну. — А ты что здесь делаешь? — голос звучит громче, чем нужно. В нём отчаяние, спрятанное за стеной раздражения. Джеюн поднимает взгляд. Его глаза напуганы, полные тревоги. Он делает глубокий вдох, прежде чем ответить. — Я ехал по делам, — начинает он, стараясь говорить спокойно, — и увидел аварию. Машина была изувечена, и я заметил, что вытаскивают девушку. Я узнал Харин. Когда прибыла скорая, я поехал с ними как сопровождающий. Рики слушает, почти не моргая. Потом вновь переводит взгляд на Пака, будто ища подтверждение. Тот слегка кивает. — Что говорят врачи? — спрашивает Рики, тише, чем прежде, но куда напуганнее. В голосе страх, скрытый под маской самоконтроля. Секретарь Пак тяжело выдыхает, чуть опуская глаза. — Состояние критическое. Они не могут дать никаких гарантий. Травмы слишком сильные. Кровопотеря — колоссальная. Эти слова падают, как ледяные камни. Рики словно теряет равновесие, его тело замирает, глаза становятся пустыми. Он не дышит, не двигается. Только глухо стучит сердце где-то в глубине груди. Фраза «Они не могут дать никаких гарантий» эхом бьётся в голове, снова и снова, с каждым повторением всё сильнее. Он делает шаг назад, находит ближайшую скамью и тяжело садится. Ладони на лице, пальцы в волосах. Он сжимает виски, будто пытаеся выдавить боль наружу. Потирает переносицу, но напряжение не спадает. Тишина. Только приглушённые звуки медицинских аппаратов за дверью. Джеюн стоит чуть поодаль, не решаясь подойти. Пак молча наблюдает, понимая, что любые слова сейчас будут бессмысленны. А Рики сидит, потерянный, сгорбленный, вцепившись пальцами в волосы. В голове — лишь один образ: Харин. Та, что всегда была собрана, уверена, непоколебима. Та, что теперь где-то за той дверью, между жизнью и смертью. И впервые за долгое время Рики чувствует — как страх ломает броню, которую он так долго строил. Часы тянулись мучительно долго. Стрелки словно замерли, а секунды растягивались в бесконечность. Казалось, что операция длится целую вечность — Рики уже не понимал, сколько времени прошло. Минуты сменяли часы, а ночь медленно превращалась в рассвет, но для него это всё слилось в один сплошной кошмар. За окном стояла глубокая ночь. Небо заволокло облаками, редкие фонари отбрасывали на асфальт холодные пятна света. В больнице постепенно стихал шум — регистраторы заканчивали смены, врачи и медсёстры расходились по отделениям, пациенты засыпали в палатах. Но среди немногих, кто всё ещё не мог уйти, были трое — Рики, Джеюн и секретарь Пак. Рики шагал по коридору взад и вперёд, словно пытаясь выместить внутреннее напряжение в этих бессмысленных движениях. Его шаги были неровными, руки то сцеплялись за спиной, то судорожно теребили рукав пиджака. Казалось, что если он остановится хоть на секунду — сойдёт с ума. Джеюн всё время находился рядом. Он то садился рядом на скамью, то поднимался, когда Рики снова вставал. Несколько раз он аккуратно брал его за плечи, вынуждая хотя бы ненадолго остановиться, и, хоть и неуверенно, но повторял: — Всё будет хорошо.  Он повторял это десятки раз, даже когда сам перестал верить в смысл этих слов. Он знал — для Рики это худший из возможных кошмаров. Человек, привыкший к контролю, к точности, к хладнокровию, теперь не мог контролировать ничего.Ни ситуацию, ни себя. Внутри него бушевала буря из страха, отчаяния, вины и боли — всё перемешалось в одно. Рики был благодарен Джеюну, хоть и не произносил этого вслух. Он знал, что если бы не друг, он бы уже на стены лез от терзающих его мыслей. Мысль о том, что именно Джеюн оказался на месте аварии, первой нашёл Харин, доставил её в больницу казалась ему почти чудом. Часы показывали уже четыре утра. Глаза Рики покраснели от усталости, пальцы нервно дрожали, но он всё так же стоял, не смея сесть. Он несколько раз просил Джеюна поехать домой: — Отдохни. Тебе не нужно здесь сидеть. Но тот только отмахивался: — Даже не надейся. Я не оставлю тебя одного. Рики ничего не ответил. Только опустил взгляд, чувствуя, как будто впервые за ночь его сжимающая грудь становится чуть легче. Сон наваливался на всех троих, но никто не позволял себе сомкнуть глаза. Коридор, в котором они находились, был освещён тусклыми лампами. Время будто застыло — до тех пор, пока внезапно не послышался металлический звук открывающихся дверей. Из операционной вышел хирург. Он снял маску, провёл рукой по лицу, стирая следы усталости и пота. На мгновение замер, и направился к ним. Рики мгновенно подскочил с места, как будто его кто-то резко дёрнул за плечо. В одно мгновение сонливость исчезла. Взгляд острый, дыхание сбивчивое, руки слегка дрожат. Он подступает ближе. — Мы стабилизировали состояние госпожи Юн. Всё в порядке, — голос хирурга ровный, но с заметной усталостью. Воздух в коридоре словно становится легче. Джеюн выдыхает, прикрывая глаза, Пак едва заметно кивает. А Рики просто стоит, ощущая, как из груди выходит долгий, сдерживаемый вздох. «Пронесло», — думает он. Только одно короткое слово звучит в голове, и всё остальное на миг перестаёт иметь значение. Но радость длится недолго. Хирург вдруг переводит взгляд на секретаря Пака. — Господин Пак, нам стоит поговорить. Наедине. Пак слегка напрягается, но кивает и идёт за ним в соседнюю палату. Рики недоумённо провожает их взглядом, чувствуя, как возвращается беспокойство. — Я ведь говорил, она справится, — с натянутой улыбкой произносит Джеюн, хлопая Рики по плечу. — Не забегай вперёд, — отвечает тот сухо. Голос низкий, срывающийся от усталости и напряжения. Проходит несколько минут. В голове Рики сотни вариантов того, что сейчас обсуждают секретарь и хирург: может, осложнения? Потеря памяти? Кома? Инвалидность? Что угодно, только не что-то, что вновь разрушит этот хрупкий миг спокойствия. Наконец дверь открывается. Пак выходит из палаты: его лицо бледное, глаза расширенные, губы плотно сжаты. Он идёт медленно, как человек, которому не хватает воздуха. Рики моментально подходит к нему. — Ну что? — спрашивает резко, не скрывая тревоги. Секретарь глубоко вздыхает, опускает взгляд, потом поднимает его, будто собираясь с силами. — В крови госпожи Юн… — он запинается, пальцы нервно сцеплены. — Продолжайте, — перебивает Рики. Голос стальной, но в нём чувствуется паника. Пак глотает слюну, и наконец произносит: — В крови обнаружены наркотические вещества. Слова ударяют, как молот по виску. Рики застывает, его взгляд пустеет, дыхание перехватывает. — Концентрация на максимуме, значит, вещества попали в организм в течение последних нескольких часов, — продолжает секретарь, механически, будто сам до конца не осознаёт, что говорит. Рики медленно отводит взгляд, словно не верит услышанному. Пак тяжело выдыхает. — Поскольку это официальное ДТП, вся информация уже передана полиции, — он делает короткую паузу, будто ему физически трудно произнести следующее. — Утром прибудет наряд. Они арестуют госпожу Юн, как только она проснётся. Мир вокруг будто рушится. Рики молчит, ни один мускул не двигается. Только стук его сердца теперь звучит громче всего в этой тишине. Он стоял посреди коридора, будто между двух реальностей — той, где Харин просто спит после тяжелого дня, и той, где её тело борется за жизнь, а имя вот-вот станет заголовком новостей с подписью «Наркотики и авария». Мысли сыпались одна за другой, хаотично, без логики, без связи. Он не знал, какие слова подобрать, что предпринять, куда направить эту безумную смесь страха и ярости. И именно это чувство — беспомощность — выбешивало его больше всего. — Достаточно, — отрезает Рики, глядя прямо на секретаря. Голос холодный, лишённый эмоций, будто ледяное лезвие, — отправляйтесь домой. Пак, до этого всё время сдержанный, поднимает на него глаза: растерянные, почти испуганные. — Я не брошу госпожу Юн в такой ситуации. Я — вечный секретарь семейства Юн, и… Но он не успевает договорить. — А я — её супруг, — Рики произносит это с нажимом, будто ставит последнюю точку в разговоре, — Будьте добры, следуйте данным вам указаниям. Пауза. Коридор будто вымер. Только глухой гул вентиляции и тихие шаги медсестры где-то вдали. Секретарь тяжело сглатывает, взгляд его оседает вниз. Он знает, что перечить в этой ситуации — всё равно что подписать себе приговор. — Я вас понял, господин Нишимура. До свидания. Он кланяется, как полагается, и быстро уходит, не оглядываясь. Шаги его растворяются в пустом коридоре. Рики остаётся стоять. Несколько секунд, просто молча, не шевелясь, сжимая пальцы в кулак. Джеюн стоит рядом, наблюдая за ним, чувствуя, как напряжение висит в воздухе, будто можно дотронуться до него руками. — Ты что-нибудь знал об этом? — наконец произносит он. Голос тихий, но в нём слышится тревога, смешанная с недоверием. Рики резко оборачивается. Его взгляд острый, злой, почти хищный — но не на друга, а на саму ситуацию. Несколько секунд он просто смотрит, потом тяжело выдыхает, запрокидывает голову назад, закрывает глаза и сквозь стиснутые зубы выдыхает: — Я, блять… Он запинается. Пытается подобрать слова, но в голове одна каша — кадры, воспоминания, её голос, её смех, все последние недели. Ни единого намёка, ни малейшего признака, что с ней могло быть что-то не так. — Я ничего не знал, — выдавливает наконец, — не знал, ведь такого быть не может. Тишина. Джеюн не перебивает, но его челюсть заметно сжимается. Он отводит взгляд в сторону, будто сам пытается сложить всё это в единую картину. Через пару секунд он снова поднимает глаза, и уже спокойным, выверенным голосом говорит: — Успокойся и подумай, что мы можем сделать прямо сейчас. Рики молчит, будто не слышит. Но Джеюн продолжает, уже твёрже, глядя ему прямо в глаза: — Отправь кого-то. Пусть обыщут её рабочее место, найдут и обыщут машину раньше, чем это сделает полиция, — эта фраза бьёт как током. Рики мгновенно возвращается в реальность. Джеюн делает шаг ближе: — Если слова хирурга правдивы, значит, наркотики могли попасть в её организм прямо перед тем, как она села за руль. Возможно, внутри машины. Рики резко опускает голову. Его пальцы дрожат, дыхание учащается. Он понимает, что Джеюн прав, абсолютно прав. И если они не успеют первыми, — всё закончится до того, как Харин успеет открыть глаза. Он медленно выдыхает, открывает телефон, лихорадочно пролистывает контакты. Пара мгновений — и он уже говорит, коротко, резко, без эмоций: — Найди машину Юн Харин. Немедленно. Достань доступ к месту ДТП. Всё, что там есть — камеры, свидетели, багажник, салон — осмотреть. Прямо сейчас. Несколько секунд тишины, затем он сбрасывает звонок. Делает ещё один. Отдаёт ещё несколько коротких приказов. И только после этого медленно опускает телефон в карман. Он не садится, не двигается. Просто стоит, чувствуя, как адреналин гонит кровь по венам. Его глаза всё ещё пусты, но в них уже есть решимость — та, что появляется только в моменты, когда человек готов пойти до конца. — Теперь ждём, — глухо произносит он, не поднимая взгляда. Джеюн лишь молча кивает, прекрасно понимая: началось.