15

Солнечные лучи мягко пробиваются сквозь приоткрытые жалюзи, рассекая утреннюю тишину палаты. Они ложатся золотистыми полосами на белоснежные простыни, на медицинские приборы, на уставшее лицо Рики, который сидит неподвижно, как статуя, рядом с кроватью. В воздухе витает стерильный запах — смесь антисептика, лекарств и чистоты, в которой, кажется, невозможно дышать свободно. Он не сомкнул глаз всю ночь. Даже не пытался. Всё внутри было сковано тревогой — каждое движение Харин, каждый писк монитора заставляли его подниматься с места и смотреть, всё ли в порядке. Теперь он просто сидел, сжав пальцы в замок, и неотрывно смотрел на её лицо; бледное, осунувшееся, но по-прежнему до боли знакомое. Она выглядела так, будто сон глубоко затянул её в бездну, и вытащить оттуда её невозможно. Но где-то в глубине души он знал, она борется. Он даже не заметил, как время потеряло очертания. Часы, минуты, секунды — всё смешалось в один непрерывный поток ожидания. Только ровный ритм аппарата рядом напоминал о том, что она всё ещё здесь. И вдруг — почти неуловимое движение. Едва заметная дрожь век. Рики мгновенно подается вперёд, его глаза замирают на лице Харин, а сердце делает такой скачок, что на секунду перехватывает дыхание. Она слышит — не осознанно, а где-то глубоко внутри — гул аппаратуры, далекие голоса, шорох обуви по кафелю. Голова словно раскалывается изнутри, и от резкой боли она едва не стонет. Её веки подрагивают, а затем медленно поднимаются. Свет больничных ламп и солнечных бликов тут же режет глаза, заставляя её инстинктивно отвернуться. — Харин… — тихо зовёт Рики, его голос дрожит, будто в нём смешались облегчение и отчаяние, — Харин… Она слышит голос — знакомый, родной, но будто сквозь толщу воды. С трудом поворачивает голову, пытаясь сфокусировать взгляд. Картинка плывёт, расплывается, а в груди поднимается паника. И всё же, через несколько долгих секунд, она видит его. — Что… произошло? — голос едва слышен, сорванный, будто каждое слово даётся с болью. — Послушай меня, — говорит он мягко, почти шёпотом, боясь, что громкий звук причинит ей боль. Он бросает быстрый взгляд в сторону окна палаты — за стеклом, в коридоре, стоит Джеюн. Тот будто часовой, зорко следит за каждым движением. И в тот момент, когда их взгляды встречаются, Джеюн делает резкие жесты — коротко, настойчиво, давая понять, что полиция уже здесь. Мир для Рики будто сжимается в одну точку. Он резко оборачивается к Харин, хватает её за руку, его пальцы дрожат, но он старается говорить спокойно: — Харин, послушай меня внимательно, — он почти не дышит, слова звучат приглушённо, но решительно, — Сейчас что бы ни произошло, молчи. Не отвечай на вопросы. Всё отрицай, слышишь? Она моргает, непонимающе смотрит на него. В голове всё ещё шум, боль, пустота. — О чём ты?.. — шепчет она, едва различимо, но в её голосе звучит растерянность и страх. — Просто сделай, как я сказал, — он гладит её по щеке, жест мягкий, почти нежный, но глаза горят тревогой, — я всё улажу. Просто подожди. Времени для объяснений больше нет. Раздаётся резкий звук, шаги, голоса, металлический лязг двери. И через секунду в палату врываются полицейские, быстрые, уверенные, с лицами безэмоциональными и холодными. Один из них произносит её имя. Другой держит документы. — Юн Харин, — громко и чётко произносит один из полицейских, делая шаг вперёд. В руке — официальный ордер на арест, бумага, ставшая холодным приговором, который ещё не произнесли, но уже исполнили. — Вы обвиняетесь в употреблении наркотических веществ и в вождении в состоянии наркотического опьянения. На несколько мгновений всё замирает. Харин не сразу понимает, что эти слова обращены к ней. Она поворачивает голову в сторону мужчины в форме, и на лице проступает смесь недоумения и ужаса. Её дыхание сбивается, взгляд мечется от одного лица к другому, пока реальность, как лезвие, не врезается в сознание. Она инстинктивно откидывается назад, будто пытаясь уйти от происходящего, вжимается в подушки, как зверь, прижатый в угол. Всё в ней кричит, что это ошибка, что это не может быть правдой. Она вновь поворачивает голову к Рики — тот уже стоит рядом, встал мгновенно, словно в нём включился защитный инстинкт. Его рука всё ещё крепко держит её ладонь, как якорь в буре. Его взгляд холодный, пронзительный, но в глубине — ярость. Сдержанная, едва контролируемая, но такая живая, что воздух вокруг будто начинает звенеть от напряжения. — О чём вы говорите? — голос Харин дрожит, слова выходят с трудом, а в глазах уже блестят слёзы, — это… это ошибка. — Просим вас хранить молчание, — с привычной строгостью произносит старший офицер, не давая ей времени прийти в себя, — любые сказанные вами слова могут быть использованы против вас в суде. В это мгновение в палату заходят ещё двое. Их шаги чёткие, отточенные, движения резкие, выверенные. Они приближаются к кровати, окружают её, отрезая Рики от Харин. Мир будто сжимается вокруг неё до размеров этой койки. Рики делает шаг вперёд — тело готово броситься, голос готов сорваться, но разум удерживает. Одно неверное слово — и всё, что он выстроил за ночь, рухнет. Он стоит, сжав кулаки, так, что побелели костяшки пальцев, и молча наблюдает, как полиция опускает защитные фиксаторы на койке, отстёгивает её от стационарных креплений. Колёса глухо скрипят по кафелю, и вся сцена кажется замедленной, как будто время само решило не вмешиваться. Харин, лежащая на кровати, поворачивает голову — взгляд ищет только его. Рики. Её единственная опора среди этого безумия. И теперь его отрывают от неё. Слёзы начинают катиться по её щекам, она не пытается их сдерживать. Боль, растерянность, страх — всё смешалось. Она не понимает, почему, за что, как это возможно. Рики следует за ними, не говоря ни слова, но каждый шаг отдаётся эхом в груди. В коридоре уже стоит Джеюн, его лицо напряжено, глаза метаются между полицейскими и Рики, будто он ищет хоть какую-то лазейку, способ остановить происходящее. Когда койка почти скрывается за углом, Рики делает последнее, отчаянное движение — подходит ближе, опускается к ней, чтобы быть на уровне её лица. Его голос звучит тихо, почти шёпотом, но с такой уверенностью, что Харин на мгновение перестаёт дышать. — Просто подожди, — говорит он, глядя ей прямо в глаза, — я всё решу, я верну тебя домой. Они смотрят друг на друга — всего несколько секунд, но в этом взгляде помещается целая жизнь. Страх, боль, отчаяние… и вместе с ними — непоколебимая решимость. Когда их разделяют двери лифта, Рики всё ещё стоит на месте, сжимая кулаки. А Харин, увозимая прочь, всё ещё чувствует тепло его руки — последнюю ниточку, которая удерживает её от полного падения в пропасть.

***

Рики возвращается в дом. Рядом идёт Джеюн — такой же усталый от бессонной ночи, но с тем внутренним огнём, который по-особому бодрит: задача есть, и её нужно решать. Солнечный, по-весеннему тёплый день обманывает своей красотой — он будто бы обещает лёгкость и покой, но сегодня эти обещания кажутся издевкой: не сегодня, не сейчас. Они проходят по знакомому коридору особняка, бросая сумки и вещи. Ключи, телефоны, папки — всё это с шорохом падает на резной шкаф у входа и будто окончательно перекрывает вход в мир, где до утра ещё всё было на месте. Парни молча направляются в личный кабинет хозяина дома — то самое закрытое помещение, где решаются и хранятся важнейшие дела семьи. Дверь тяжело скрипит за ними, и щёлк замка звучит как разграничитель реальности: сейчас здесь, в этой комнате, они постараются взять контроль над тем, что случилось. Рики садится за широкий рабочий стол и тут же берёт в руки стопку бумаг — документы, отчёты, распечатки, присланные теми, кто успел обыскать машину раньше, чем это сделали правоохранители. Джеюн плюхается на диван рядом, весь обессиленный, на несколько секунд закрывает глаза, как будто даёт телу короткий передышечный рывок. Затем он резко вскакивает: — Я сделаю кофе, — бросает он, и быстро покидает кабинет, оставляя за дверью тёплый шорох и аромат, который скоро вернётся к ним уже в руках. Рики не отвечает, он кивает — всё внимание сосредоточено на том, что лежит перед ним: на хронологии, на фотографиях, на том маленьком пакетике, в котором аккуратно уложена видеокарта — цифровая память дня, путь Харин. На столе лежат кадры: на одной — как она выходит из офиса, на другой — как садится в машину, каждая фотография фиксирует дыхание её обычного дня. Но листая дальше, он натыкается на снимок, который словно удар ножом: машина, увезённая на специальную стоянку, раздроблена вдребезги. Лобовое стекло выбито, зеркала висят беспомощными тряпками, корпус помят, краска разлетается трещинами — и в голове у Рики мгновенно всплывает образ: в этой искорёженной тиснёной клетке была его Харин. Сердце сжимается, горло пересыхает. Он отбрасывает стопку печатной бумаги в сторону и осторожно вставляет видеокарту в разъём компьютера. Система с визгом подхватывает карту, файлы начинают перелистывать друг друга. Рики неспешно перебирает папки, стараясь не пропустить ни одного кадра, не упустить ни одного движения камеры — в каждой мелочи может скрываться ключ. Вскоре дверь опять распахивается, и в кабинет возвращается Джеюн с двумя кружками горячего кофе. Аромат индийских зерен, терпкий и согревающий, врывается в комнату и буквально бьёт по носу. Рики морщится; резкие запахи всегда действовали на него раздражающе, но сейчас это вторично — важнее то, что у него на экране. Одна кружка оказывается перед ним, другая — в руках Джеюна, который, обходя стол, встаёт рядом, упирается руками в поверхность и, отпив, переводит взгляд на монитор, одновременно пролистывая отчёты. Они включают первый файл: запись с камер офиса Юн. Повторяется стандартная рутина; сотрудники уходят, кто-то задерживается, свет гаснет в коридоре, Харин закрывает папку, идёт по направлению к выходу, ничего особенного. — Переходи на записи с улицы, здесь мы ничего не найдём, — говорит Джеюн, хмурясь, будто пытаясь ускорить процесс. — Да я понял, не дави, — отвечает Рики и переключает файлы дальше. Второе видео даёт ту же картину: она выходит, отпускает водителя, садится в машину. С виду ничто не указывает на беду — всё так, как должно быть в обычный день. Но именно та самая, казалось бы, ничем непримечательная деталь не даёт парням покоя: что-то в этом моменте не укладывается в голову. Рики прищуривает глаза, упрямо возвращается к кадру, где водителю уделено немного больше внимания: его лицо, движения, жесты. — Погоди, — начинает Рики, и в голосе слышится нарастающее напряжение. Джеюн смотрит на него, челюсть застывает, и ждёт объяснений. Он не понимает сразу, что тот имеет в виду, но доверяет другу настолько, что слушает молча. Рики увеличивает изображение на водителе — странное внимание к людям, которых раньше принимали в дом как фон, теперь становится решающим. Его лицо, какая-то манера взгляда — всё это вдруг стало подозрительным. — С этим парнем что-то не так? — произносит Джеюн, заметив, что Рики увеличил изображение до максимально годного фрагмента. — Я хочу посмотреть, что этот парень делал в течении дня, — отвечает Рики, и пальцы его уже быстро копаются по файлам на карте. Они начинают перебирать видеозаписи суток: каждая камера, каждая улица, каждый перекрёсток — всё, что зафиксировало путь машины, всё что могло пролить свет на таинственные промежутки времени. Каждый фрагмент добавляет штрих к общему рисунку, и вот — в одном из уголков видеозаписи мелькает интересный фрагмент. Молодой парень выходит из машины где-то в слепой зоне камер, но запись всё равно ловит силуэт. Он подходит к фигуре, полностью одетой в чёрное, в узком переулке — не в том, где обычно работают сотрудники корпорации, а в бытовом, нищем закоулке, лишённом камер и посторонних. Они обмениваются коробкой. Мужчина в чёрном что-то говорит, тот вскрывает коробку — и внутри — ничем не примечательный блок воды. На первый взгляд это ничего не значит, но Джеюн вдруг вскакивает, словно ударенный молнией. — Так вот оно что! — он почти вскрикивает, и это вызывает резкую реакцию Рики, — нужно проверить содержимое бутылок. — Ты серьёзно? — устало спрашивает Рики, всё ещё опасливо взирая на экран. — Ты действительно думаешь, что корпорация Юн принимает блоки воды от типов, выглядящих как барыги, тем более в таком переулке? — негодующе парирует Джеюн, и в этом голосе не просто раздражение, а искра ума, что уже складывает версию. Слова Джеюна как будто вгоняют истину прямо в мозг Рики: он на секунду замирает, затем мгновенно бросается к распечаткам, где должны были быть отчёты о проделанной работе. Его взгляд пронзает строчки, но первое чтение ничего не даёт: ни упоминания о каких-то специальных поставках воды, ни об отгрузках с подозрительных адресов. Он хватает телефон и набирает номер — точный, суровый, без лишних слов: — В машине были найдены бутылки воды? — спрашивает он, голос сжат от напряжения, но прямой. На другом конце линии голос отвечает без промедления: — Да, мы отправили их на экспертизу, и только что получили результаты. Рики чувствует, как в груди что-то защемило. Слышать подтверждение значит видеть правду не через экран, а через вывод анализа: — В жидкости обнаружена высокая концентрация наркотиков, — произносит голос в трубке, и эти слова падают в комнату, как холодная плеть. Для Рики этот удар кажется особенным, предательским и яростным. Он замолкает на мгновение, взгляд его тускнеет на полсекунды, затем решимость принимается за штурм: кто подставил Харин? — Понял, спасибо, — Рики резко отрезает, и сбрасывает трубку. Джеюн молча ставит кружку на стол и сидит, изучая на экране те же кадры, которые только что показали доказательства. Он переворачивает в уме все варианты. — Значит, водитель. Он был частью схемы, — произносит он, собирая логические нити, — кто-то внедрил его в систему. Через него и подбросили. Рики, поворачивается обратно к столу, к фотографиям, где снова и снова виден водитель и его пустой, спокойный взгляд в момент, когда он передает ключи Харин. Злость пробивается через тело, и Рики, не выдерживая эмоций, бьет по столу. Джеюн никак не реагирует, его не удивляет такая реакция, ведь ещё бы он не злился в такой ситуации. — Не кипятись, — спокойно говорит Джеюн, поднимаясь из кресла. — Сейчас нужно выдохнуть и подумать нормально. Пойдём покурим. Он сразу выходит из кабинета, не дожидаясь ответа, и Рики, коротко замедлив шаг, всё-таки идёт следом. Они проходят мимо кухни, и путь выводит их к стеклянным дверям террасы. Джеюн толкает створку — та разъезжается с тихим визгом, и в лицо тут же бьёт прохладный воздух, срезая остатки раздражения. Первым на деревянный настил ступает Джеюн, за ним Рики. Джеюн уже роется в кармане, достаёт пачку «Парламента» и зажигалку. Он чиркает раз, другой — но огонь упорно не появляется.  — Сука… — выдыхает он сквозь зубы, снова пытаясь, но безрезультатно. Рики в это время держит свой синий «Винстон» уже почти готовым — зажатый между зубами, как привычная деталь образа. Он достаёт свою зажигалку, чиркает — пламя загорается сразу, устойчиво, ровно. — Подожди, — произносит он и сначала прикуривает свою сигарету, затем подносит огонь к другу. Табачный дым поднимается между ними почти синхронно — тяжёлый, плотный, слегка горьковатый. Оба делают длинные затяжки, словно пытаясь вытащить вместе с дымом то напряжение, что сдавливало виски всё последнее время. Они стоят на террасе, смотрят вдаль, где находится сад, и молчат. Не потому что сказать нечего — наоборот, слов слишком много, а ни одно не помогает. Нервное гудение внутри потихоньку стихает, уступая место собранной, холодной сосредоточенности. Каждая затяжка — как способ разобраться в хаосе мыслей. Дым рассыпается в воздухе, а вместе с ним улетает и часть злости, оставляя только одно — необходимость понять, что делать дальше и как вытащить Харин из того кошмара, в который её втянули. — А я ведь помню, — непринужденно начал Шим, — как сильно ты бесился, когда объявили о вашей помолвке. Кричал, что ненавидишь её. Рики не торопился поворачиваться; он всё ещё стоял, опираясь локтями о перила, пальцы сжимали тлеющую сигарету, а взгляд был устремлён куда-то вдаль, туда, где заканчивался сад. Он пытался упорядочить мысли, прогнать их, чтобы не дать слабости прорваться наружу. Внутри — каша из ночи, из страха, из ярости; снаружи — спокойный силуэт. — Что изменилось? — через паузу спросил Джеюн, спокойно делая очередную затяжку и выпуская из легких дымовое кольцо. Прошло несколько секунд. Рики медленно поворачивается к другу; он задержался, будто подбирая слова, которые уже не были привычным набором оборонительных фраз: — Много чего… — сказал он наконец, голос сначала оборвался, затем стал тверже, — слишком много всего произошло. Джеюн хмыкнул, отводя взгляд в сторону, и в этом простом движении чувствовалось знание, которое появлялось у них ещё в школе, во дворе, в беззаботные дни: он мог позволить себе быть смелее в словах, потому что знал Рики лучше многих. — Нет, Рик-Рик, — он тихо произнес старое, почти детское прозвище, которое Джеюн позволял себе распускать лишь в самые личные моменты, — ты просто наконец признал то, от чего всё это время убегал. Рики усмехнулся — коротко, по-мужски, без лишней сентиментальности. Он сделал глоток дыма, который согрел горло, и на выдохе, с лёгкой насмешкой в голосе, бросил: — И от чего же я бегал? Между ними воцарилась та особая пауза, в которой годы и дни сжимались в одно мгновение: на лице Джеюна появилось серьёзное выражение, глаза его стали мягкими и вдумчивыми. Он смотрел в Рики так, будто хотел вытащить из него правду, но не сломать. Наконец он произнёс: — От того, что она была небезразличной тебе еще с первой вашей встречи. А соперничал не потому, что она тебя раздражала, а потому что хотел, чтобы она видела в тебе достойного. Эти слова прозвучали как удар, но не разрушительный, скорее, как откровение, которое, пройдя через защиту, добирается до самой сути. Для Рики это было не просто напоминание; это было зеркало, в котором отражалось всё — его гордость, страх, бессмысленные стычки, попытки доказать что-то себе самому. Он знал, что Джеюн не говорит «с потолка»: друг знал его настолько же, насколько он знал себя сам. И факт, что его знали, и понимали — обнадеживал. Рики на секунду промолчал, лицо сжалось, губы дернулись в полуулыбке, от которой было и больно, и неудобно одновременно. Он резко оторвал сигарету от губ и, как будто чтобы стереть нежности в разговоре, бросил: — Ты че, в психологи заделался? — сказал он сухо, и в голосе слышалась попытка вернуть всё в привычное русло — в дела, в план, в отработанные шаги. Он тушит сигарету о пепельницу, делая жест резкий и почти насильственный. — Давай без соплей, — добавил он, прямо, не позволяя теме углубляться дальше, — надо возвращаться к делу. Джеюн рассмеялся — лёгко, искренне, но без издёвки; он подошёл, хлопнул Рики по плечу как старый приятель, и, потушив свою сигарету об пепельницу. Они оба знали: разговоры о чувствах остались где-то далеко, за многими вещами; сейчас требовались решения и действия. И потому, с окончанием этого краткого, но важного момента правды, они снова собрали себя в единый боевой порядок и направились обратно — к бумагам, к звонкам, к расследованию, где не место «соплям», но где всё же теплился тот самый мотив, который сложнее всего признать вслух — мотив, что питал и подпитывал поступки Рики гораздо дольше, чем сам он в силах был думать. Джеюн стряхнул невидимую пылинку с ладони и уже почти шагнул обратно в дом, когда остановился и обернулся: — И каков твой план? Рики несколько секунд молчал. Он стоял, опершись ладонями о холодные перила террасы, и смотрел вперёд, где на горизонте не было ничего кроме пустоты. Но решение — уже было. Он выпрямился, развернулся к Джеюну и произнёс спокойно, почти тихо: — Перехватим этого ублюдка и набьём морду. А дальше он сам всё выложит, — в его голосе слышалась твёрдость, будто внутри Рики защёлкнулся какой-то механизм, переводя его из состояния шока в режим действия. Без лишних эмоций. Без колебаний. Брови Джеюна поползли вверх — не от страха, а от искреннего удивления. — Господин наследник решил работать ручками? — хмыкнул он, с колкой, но живой усмешкой. Однако под этим сарказмом читалось другое: он видел, что Рики впервые за долгое время решил лично войти в огонь. Рики бросил резкий взгляд в сторону друга: — Сейчас никому нельзя доверять, — он говорил быстро, не оставляя места сомнениям, — я не собираюсь рисковать её жизнью ради своего удобства или надёжности на бумаге. Эта фраза прозвучала почти как присяга. Не громкая — но ядреная, до дрожи честная. Джеюн медленно кивнул, рассматривая его так, будто видел в Рики новую грань. — Значит… мы вдвоём идем на пролом? — он повернул шею, размял мышцы и ухмыльнулся.  — Да мы прям из «плохих парней» вылезли. Не хватает только взрывов на заднем плане. Рики фыркнул — коротко, но от души. В обстановке, которую Джеюн как и ожидалось хотел разрядить, действительно спадал градус напряжения. — Завязывай, — сказал он, двинувшись к выходу, — пошли. Дел полно. Джеюн догнал его без лишних слов. Их шаги звучали одинаково уверенно — теперь они двигались в одном направлении, с одинаковой целью. И оба знали: если кому и под силу вытащить Харин из этого кошмара, то только им. Играть по правилам они больше не собирались.