Глава 2. Тишина после

Телефон зазвонил ближе к вечеру. Лия почти не обратила на него внимания — сперва решила, что это отчим с напоминанием о времени ужина, потом — мама, как обычно, забыла, где оставила ключи. Но на экране высветилось: «Папа». Пальцы сами нажали на зелёную трубку. Голос отца прозвучал так, будто вернулся из самого детства. — Привет, солнышко. — Папа?.. Привет… — она резко выдохнула, и на глаза сразу нависла влажная пелена. — Как ты? — Лучше, чем ты, судя по голосу. — Он усмехнулся. — Я соскучился. Всё время думаю, как ты там. — Ничего. Держусь. — Она устроилась поудобнее на кровати, прижимая телефон к уху. — У тебя как? Ты говорил, что пересаживал растения. — Ага, пришлось. Фикус совсем захирел. Я его переставил к южному окну, теперь вроде оклемался. Карен говорит, у него просто был сезон депрессии. Лия хихикнула. — Бедный фикус. Надеюсь, я не в депрессии, если сижу у северной стены. — Ну, тебе бы точно не помешал южный свет. Или хотя бы хороший отпуск. — Было бы неплохо. Повисла лёгкая пауза. Та, которая бывает только между людьми, привыкшими говорить обо всём и ни о чём. — Ты ещё кактусы растишь? — Конечно. Один вообще вымахал. Я тебе фото вышлю. Он теперь похож на кого-то из «Звёздных войн». — Серьёзно? — она улыбнулась. — У тебя был кактус с именем… как там его… Морт? — Мортис, да. Но он, к сожалению, отошёл в мир иной. Засох как герой — стоически. — Покойся с миром, Мортис. Они посмеялись. А потом голос отца стал чуть тише. Серьёзнее. Но всё ещё — ласковым: — Кстати об отпуске. Лия… Мы с твоей мамой поговорили. — Ага? — Мы решили, что тебе будет лучше у нас. Смена обстановки. Больше спокойствия. Поддержка. Всё, что тебе нужно. Так что… ты прилетишь. Уже скоро. Мы всё организовали. Тебе не нужно думать ни о чём, кроме чемодана и любимых наушников. Она замерла. — Я… Пап, ты сейчас не шутишь? — Нет, милая. Всё по-настоящему. Ты прилетаешь домой. Несколько секунд — только дыхание в трубке. — А мама? — Мы обсудили это спокойно. Она согласна. Говорит, ты давно этого хотела. Просто не говорила вслух. Лия провела ладонью по глазам. Мир на секунду качнулся. — Папа… спасибо. — За что? — За то, что слышишь меня. Он чуть выдохнул. — Всегда слышал. Всегда ждал. Дом тебя ждёт, Лия. Мы с Карен очень тебя ждём.

***

Когда звонок закончился, экран медленно потух, а тишина снова окутала комнату. Лия всё ещё лежала на спине, с телефоном на груди, словно боялась, что если отложит его — всё окажется сном. Потолок был тот же. Стены — те же. Даже настенные часы тикали, как и раньше. Но внутри что-то изменилось. Словно тяжёлый, серый воздух вдруг стал легче. Тоньше. Прозрачнее. Она не заплакала — слёзы будто кончились давно. Но в уголках глаз жгло. И в груди было не больно… а странно тихо. Как будто тревога, которая жила в ней последние годы, вдруг устала шептать. «Ты летишь домой…» Дом. Не туда, где расписание на холодильнике и подколы за спиной. А туда, где тосты с корицей, фикус у окна и голос, который не обесценивает. Лия вздохнула и перевернулась на бок. Подтянула колени к груди, обняла подушку. Где-то за стеной гремела посуда, в коридоре раздался голос матери — сухой, деловой. Но сейчас это всё отдалялось, будто стекло между ней и миром наконец стало зеркальным. Впервые за очень долгое время она просто лежала. Без мыслей, без паники, без плана на выживание. И впервые за очень долгое время ей было чуть-чуть легче дышать.

***

Утро было удивительно… неправильным. Лиана проснулась позже обычного — не от голоса отчима, не от щелчка дверцы шкафа, не от его стальных шагов по коридору. Она открыла глаза сама. И сперва даже не поняла, что случилось. Тишина. Абсолютная. Солнце скользнуло по стенам высокими, прямыми лучами — оно уже давно в зените. Голова чуть ныла, будто после долгого, бесконтрольного сна. Было ощущение, словно тело растянулось, как пружина, и вот сейчас отпустило. Она села в постели и прислушалась: тишина тянулась липкой лентой, не прерываясь ни голосами, ни стуком чашек, ни раздражённым «Ты снова проспала!». Ни звука. Как будто весь дом вымер. Лия встала, потянулась — тело было тёплым, тяжёлым, как после горячей ванны. Осторожно прошлась по дому. Кухня — пуста. В гостиной — ни одного следа. Ванная — сухая. У входной двери — ни туфель, ни пальто. Дома никого не было. Даже отчима, который обычно появлялся с утра, как будильник, включённый вручную. Сердце Лианы ускорилось — от облегчения. Она не знала, где они и куда ушли, но… впервые за долгое время ей не хотелось это выяснять. Никого нет. Эта мысль засела в голове приятным холодком. Она сделала себе завтрак — без спешки, без тревожного взгляда в сторону часов. Поджарила хлеб, выложила сверху кусочки банана, полила мёдом. Включила кофемашину — ту, которую отчим обычно запрещал трогать. Сегодня всё было можно. За завтраком она слушала, как тихо потрескивает хлеб в тостере и как шумит кофейная пенка — и улыбалась. Всё внутри расправлялось. Она сидела за столом и чувствовала, будто воздух стал легче. В голове — не было мыслей о домашке. Ни напряжения. Ни страха. После еды поднялась наверх — снова медленно, по ступеням, не спеша, с кружкой кофе в руках. Как человек, который живёт в доме, а не только находится в нём. Она закрыла дверь в комнату и включила музыку. Громко. Какой смысл прятаться, если они всё равно ушли? Из динамиков зазвучали тяжёлые гитарные риффы — те, что раньше она слушала только в наушниках, тайком, запоминая, на какой минуте выключать. Сегодня — не выключала. «Пусть стены трясутся. Пусть шкафы гудят. Сегодня — мой день». Она вытащила чемодан из-под кровати. Достала пару вещей с полки, затем открыла нижний ящик, в котором хранила мелочи, не нужные никому, кроме неё. Там среди всего — старая коробка из-под чая. Она села на пол и открыла её. Бумажные билетики, вкладыши из жвачек, рисунки с няней, которой уже много лет нет. И — маленькая, неровная фигурка собаки из белой глины. Сделана руками, с запёкшейся трещиной сбоку. Подарок отца. Ещё до отъезда. Она провела пальцем по шероховатой поверхности. Сжала. И на мгновение — всё вернулось: голос папы, его смех, когда он называл эту фигурку «псом-хромцом», и тот вечер, когда они слепили её вместе, пока мама уехала в магазин. Она прижала фигурку к груди. «Скоро. Совсем скоро.» Затем бережно завернула её в носовой платок и положила в боковой карман чемодана. Не забыла. Музыка всё ещё играла. Громко. Слишком даже — гитары будто рвали воздух на куски, но это было хорошо. Правильно. Именно так и должен звучать момент, когда ты не думаешь об учёбе, об оценках, о том, что скажут за спиной. Когда тебе плевать на идеальную осанку и список ожиданий. Сейчас она собиралась не в поездку — в жизнь. И с каждым сложенным свитером в её чемодане было всё больше свободы. Она легла на кровать, закинув одну ногу на подушку, вторую — оставив на полу, и закрыла глаза. Гитара в колонке завыла глухо, как будто кто-то кричал под водой. Барабаны били точно в сердце, бас — в живот. Металл наполнял всё. Грудную клетку, воздух, стены, кожу. Как будто мир перестал существовать — осталась только ритмичная ярость и она, растворённая в звуке. Она не думала ни о чём. Не вспоминала. Не анализировала. Только дышала под ритм, качала головой в такт, и чувствовала, как каждая клетка тела будто бы освобождается — одна за другой. Только звук. Громкий, живой, честный. И это было лучше, чем тишина. Лучше, чем разговоры. Это была её музыка. Её место. Её укрытие.