Chapter 1 – The Little Theft

      Пробуждение в детском доме не было резким. Оно приходило постепенно, как просачивающаяся сквозь щели в стенах сырость. Сначала – приглушённые шаги нянечки в коридоре, лязг ключей. Потом – скрип кровати Саймона, его соседа, который всегда ворочался с шумом, будто пытался сломать свои пружины. И наконец – резкий, пронзительный свисток дежурного воспитателя, разрезающий утреннюю дрёму, как нож.              Эндрю открыл глаза. Потолок над ним был полон трещин, складывавшимися в причудливые, знакомые до тошноты узоры. Он мог часами лежать и изучать их, находя то профиль директора, то оскал собаки. Сегодня узор напоминал расплывчатую лисицу. Напоминание. Сегодня был особенный день.       Вчерашний день был украден. Ежегодная медицинская комиссия выбила из колеи всё отделение. Длинные очереди в процедурный кабинет, запах спирта, холодные руки медсестры, туго перетягивающей его худую руку резиновым жгутом. Он всегда с отвращением смотрел, как шприц наполняется его тёмно-алой кровью. Она казалась ему последним, что у него было по-настоящему своего. А потом – странная слабость, опустошающая, будто выкачали не только кровь, но и все силы. Но сегодня... сегодня он чувствовал себя иначе. Сегодня он был собран, как пружина.       Он поднялся с койки, холодный пол обжёг босые ступни. Воздух в спальне был спёртым и густым, пах старыми одеялами, дешёвым мылом и смутным ароматом детской безысходности.       В умывальной комнате царил привычный утренний хаос. Ребята толкались у раковин, плевались водой и слишком громко смеялись. Эндрю пробился к свободной раковине, отгородившись от всех спиной. Он включил воду и подставил под струю ладони. Вода была ледяной, но он терпел, вглядываясь в своё отражение в потёртом, покрытом налётом зеркале.       Он видел лицо, которое, казалось, было специально создано, чтобы про него забывали. Светлые, почти бесцветные волосы, тонкие и мягкие, которые никак не хотели лежать ровно и всегда торчали нелепыми прядями, будто испуганный ёжик. Под ними – карие глаза. Не тёплые, ореховые, а именно карие, как старая, потускневшая листва. И синяки. Не те, что проходят за пару дней, а хронические, тёмно-фиолетовые тени под глазами, клеймо бессонных ночей, проведённых в пустых размышлениях. Его лицо было худым, с острым подбородком и чётко проступающими скулами. Кожа да кости. В девять лет он уже выглядел как маленький, немного потрёпанный старичок.       Он провёл рукой по щеке, наблюдая, как движение в зеркале отстаёт на долю секунды. Таким его видели взрослые, приходившие в детский дом. Таким его осматривали и отводили глаза. «Слишком замкнутый», «проблемный». Ничего такого, что могло бы породить ту самую искру, то самое «ах!» в сердце потенциальных родителей. Девять лет. Целая вечность. За это время из их группы забрали и рыжеволосую Хлою с веснушками, и коренастого Брэдли, который умел смешно изображать животных, и даже тихую, плаксивую Изабеллу. Забрали всех, кроме него. Эндрю-невидимки.       Мысль об этом была острой, знакомой болью, похожей на тупую зубную боль, которая то затихает, то разгорается с новой силой. Именно эта боль и рождала в нём ярость. Ярость, которая находила выход в мелочных, но таких сладких планах мести.       Он снова представил ту сцену. Эмма Бонд, их воспитательница, стояла в центре игровой комнаты, сияя самой благостной, самой фальшивой из своих улыбок. В её пальцах плясала брошь - уродливая лисица из оранжевого фетра, с криво пришитыми бусинками-глазками и дохлым хвостом.       «Это мой сыночек сделал мне на день рождения! — голос её звенел, режуще-сладким, как леденец. — Сам, своими руками! Представляете? Настоящая лисичка-сестричка!»       Она с упоением водила взглядом по кругу детских лиц, ловя в них отблески чужой тоски, словно подпитываясь ею. Она хвасталась. Хвасталась своим материнским счастьем, своей нормальной жизнью, своим любимым ребёнком перед теми, у кого всё это отняли. В тот момент Эндрю возненавидел её лисью ухмылку, её сына, которого он никогда не видел, и весь этот несправедливый мир. Мечтать о семье было глупо и больно. Это была роскошь, которую ему не могли позволить. Оставалось одно – мстить. Украсть этот дурацкий символ её благополучия и подбросить Саймону, тому самому толстяку, который в прошлое воскресенье с таким наглым чавканьем съел его порцию шоколадного мороженого. Два зайца одним выстрелом. Идеально.       Завтрак в столовой ничем не отличался от всех предыдущих: овсяная каша, чёрный хлеб и чай, похожий на подкрашенную воду. Эндрю ел автоматически, не глядя в тарелку. Всё его внимание было приковано к Эмме Бонд. Она, как обычно, в своём синем форменном пиджаке, похаживала между столами, делая замечания. Рыжая лисица подмигивала ему с её груди, дразня.       И вот настал ключевой момент. Перед тем как дети начали расходиться, миссис Бонд подошла к своему стулу в углу, сняла пиджак и аккуратно повесила его на спинку. Рубашка с короткими рукавами обнажила её полные белые плечи. Она повернулась и пошла к раковине мыть руки после еды.       Сердце Эндрю заколотилось, словно птица, бьющаяся о клетку. Время замедлилось. Он отодвинул тарелку, бесшумно скользнул со стула. Он сделал вид, что поднимает с пола ложку, присел. Один шаг – и он оказался у стула. Его пальцы, тонкие и цепкие, нащупали холодный металл застёжки. Дрогнули на мгновение – и сильным, точным движением он сорвал брошь. Ещё одно мгновение – и трофей лежал в глубине его кармана, прижимаясь к ноге. Он выдохнул. Никто не заметил. Никто никогда не смотрел на него достаточно внимательно.       Обед прошёл в нервном, лихорадочном ожидании. Он не слышал ни общих разговоров, ни окриков воспитателей. Всё его существо было сосредоточено на куске фетра в кармане. Он сжимал его так сильно, что, казалось, вот-вот разорвёт.       Наконец, детей построили и вывели на прогулку во внутренний дворик. День стоял прохладный, почти холодный. Конец сентября уже вступал в свои права, срывая с деревьев последние жёлтые листья. Воздух был свеж и прозрачен, пах дымом из далёкой котельной и влажной землёй. Эндрю, засунув руки в карманы, отошёл к забору, стараясь держаться подальше от общих игр. Он наблюдал. Эмма Бонд стояла на крыльце, кутаясь в тонкий свитер и что-то оживлённо обсуждая с нянечкой. На её лице не было ни тени беспокойства. Пропажу не обнаружили. План сработал.       Именно в этот момент его взгляд, скользнув мимо привычных пейзажей, зацепился за что-то инородное. За чёрной решёткой ограды, в двух шагах от ворот, стоял автомобиль. Большой, глянцевый, чёрный внедорожник, выглядевший как инопланетный корабль, приземлившийся в их убогой реальности. Рядом с ним, неподвижные, как статуи, стояли двое мужчин в идеально сидящих чёрных костюмах. Они не курили, не разговаривали, не смотрели по сторонам. Они просто ждали. Их позы, их тёмные очки, их абсолютная отстранённость – всё это кричало об опасности. Они не походили ни на кого, кого Эндрю видел раньше.       Вскоре из здания выбежал директор. Его обычно надменное лицо было бледным и растерянным. Он что-то быстро говорил мужчинам, почти заискивая. Один из них, тот, что был повыше и шире в плечах, молча протянул директору толстую папку. Директор, нервно поправляя очки, начал листать документы. Его пальцы дрожали. Закончив, он кивнул, слишком часто, и его взгляд, беспокойный и бегающий, принялся сканировать детскую площадку, пока не зацепился за Эндрю. В его глазах не было ни гнева, ни радости – лишь облегчение слуги, выполнившего приказ.       — Эндрю! — голос Эммы Бонд прозвучал с того же крыльца, но теперь в нём слышались фальшивые, сладкие нотки. — Подойди-ка сюда, дорогой! Скорее!       Он заставил ноги двигаться, чувствуя, как каждый шаг отдаётся глухим стуком в висках. Украденная брошь в кармане внезапно стала не символом триумфа, а тяжёлой, обжигающей уликой.       — У нас для тебя чудесные новости! — Эмма Бонд положила ему на плечо руку, и он едва сдержал вздрагивание. — Эти… господа представляют один очень серьёзный… благотворительный фонд. Всё уже решено, документы готовы. Они отвезут тебя в твою новую, прекрасную семью. Поздравляю!       «Новая семья». Слова, которые он шептал по ночам, прозвучали как приговор. Он с недоверием окинул взглядом «господ». Тот, что повыше, был настоящим гигантом с плечами, похожими на дверные косяки, и квадратной, непроницаемой челюстью. Его тёмные очки скрывали глаза, но Эндрю почувствовал на себе тяжесть его безразличного взгляда. Второй, пониже, был жилистым и поджарым, его поза выдавала готовность к мгновенному движению. Его руки в тонких кожаных перчатках были спокойно сложены перед собой. Ни один из них не улыбнулся, не попытался выглядеть дружелюбно.       — Твои вещи? — раздался голос высокого. Он был низким, монотонным, лишённым каких-либо эмоций, как голос автомата.       Вещей у Эндрю не было. Ни плюшевого мишки, ни фотографии, ни тайного ящика с сокровищами. Только он сам, поношенная куртка на плечах и украденная брошь, ставшая вдруг абсолютно бессмысленной.       Они молча двинулись к машине. Трава под ногами хрустела от инея. Эндрю чувствовал на себе десятки глаз других детей, в которых читалось любопытство и, возможно, зависть. Дверь внедорожника открылась, и он увидел третьего человека – водителя в таких же тёмных очках, его руки в перчатках лежали на руле. Высокий мужчина обошёл машину и устроился на заднем сиденье. Второй открыл перед Эндрю дверь, жестом приглашая его внутрь. Тот шагнул в салон, утопая в мягкой коже. Дверь с глухим щелчком захлопнулась, отрезав его от прошлого. Затем мужчина сел на пассажирское место спереди.       Машина плавно, почти бесшумно тронулась с места. Эндрю прилип лбом к холодному тонированному стеклу, глядя на проплывающие мимо унылые стены, голые деревья, знакомые до боли черты детдома. Внутри него боролись страх и слабая, предательская надежда. «А вдруг? Вдруг это правда? Вдруг сейчас начнётся новая жизнь?..»       Мысль оборвалась мгновенно и жестоко. Тяжёлая рука сидевшего рядом мужчины грубо впилась в его затылок, с силой пригнув голову вперёд. Шея оголилась, почувствовав холодный воздух салона.       — Отстань! Что вы делаете?! — хриплый, полный паники крик вырвался у Эндрю. Он затрепыхался, забился, пытаясь вырваться, ударить локтями, ногами, чем угодно. Но пальцы, впившиеся в него, были стальными. Он был мухой в паутине.       Он увидел мельком, как вторая рука мужчины с небольшим пластмассовым шприцем, наполненным мутной жидкостью, метнулась к его шее. Острое жало с лёгким шипом впилось в кожу у самого основания черепа. Холодная, обжигающая волна прошла по венам, разливаясь по всему телу, сжигая изнутри. Стены салона поплыли, расплылись в грязные разводы. Звук двигателя превратился в оглушительный, нарастающий гул. Свет в окнах погас.       Последнее, что он успел осознать, – это давящую тяжесть на своих плечах, прижимающую его к кожаному сиденью, и горькую, чудовищную иронию судьбы: его единственная кража, его маленькая, жалкая месть, так и останется с ним.