Chapter 2 – Zenith

      Сознание вернулось к Эндрю не мгновенно. Сначала не было даже мыслей – только чистая, животная сенсорика. Холод. Пронизывающий, сухой холод, исходящий от поверхности под спиной, от неподвижного воздуха, впитывающийся в кожу сквозь тонкую ткань его старых штанов. Затем звук. Низкое, вибрирующее гудение, встроенное в сами стены, в сам пол, отдававшееся монотонным звоном в его костях. И наконец, свет. Даже сквозь сомкнутые веки он ощущал его давящее присутствие – ровный, без тени, белый свет, заполняющий всё пространство.       Он боялся открывать глаза. Всё внутри него кричало, что реальность за веками будет хуже любого кошмара, что лучше оставаться в этом липком, полусознательном небытие. Но воспоминание, острое и болезненное, проткнуло туман: резкая боль в шее, грубые руки, полная темнота. Его тело содрогнулось само по себе. Он сделал первый вдох. Воздух был холодным и пах… ничем. Абсолютной, химической чистотой. Второй вдох. Третий. Сердце начало отбивать глухую, тревожную дробь где-то глубоко в груди.       Сопротивляясь каждой клеткой, он приоткрыл веки.       Белый потолок. Матовый, идеально ровный, без единого изъяна, без люстры, без пятен, без паутины в углу. Свет излучала сама поверхность, безжалостным сиянием, которое не оставляло теней, делало мир плоским и нереальным. Эндрю лежал неподвижно, глядя в эту бесконечную белизну, чувствуя, как она давит на зрачки, стирая последние остатки сна. Он попробовал пошевелить пальцами правой руки. Шероховатая ткань простыни скрипела под подушечками.       Повернуть голову было мучительно. Шея болела, мышцы одеревенели, будто после долгого лежания в неудобной позе. Его взгляд скользнул по стене. Та же белизна, та же матовая, звукопоглощающая поверхность. Ни окон, ни картин, ни полок, ни выключателей. Абсолютная, угнетающая пустота. Он медленно, с тихим стоном, приподнялся на локтях. Комната была крошечной. Койка, на которой он лежал, почти вплотную примыкала к стенам. Комната – четыре метра в длину, три в ширину. Больше ничего. Ни тумбочки, ни стула, ни коврика, ни вешалки. Пол был того же белого, немыслимо чистого цвета, холодный и глянцевитый на вид, будто отлитый из пластика.       И тогда он увидел сложенную у изножья койки белую ткань. Халат. Аккуратный, без единой лишней складки прямоугольник из грубого полотна. Вид его, такого чужого, такого намеренно оставленного здесь, вызвал новую, тошнотворную волну страха.       Эндрю оторвал взгляд от халата и посмотрел на себя. На нём была его старая серая футболка с потёртым мультяшным принтом и поношенные штаны, в которых его забрали. Единственные знакомые вещи в этом абсолютно незнакомом мире, последний островок его прежней жизни. Он поднял левую руку, и сердце его сжалось с новой силой. На запястье, на воспалённой, покрасневшей коже, чёрными, чёткими, безобразно красивыми линиями было вытатуировано число: 317. Рядом с ним – гладкий металлический браслет, шириной в два его пальца. Он плотно, почти болезненно обхватывал запястье, не оставляя зазора. На внутренней стороне, там, где проступали тонкие вены, светилась крошечная зелёная точка, ровная и немигающая. Эндрю потянулся к нему пальцами правой руки, пытаясь нащупать застёжку, слабину, хоть что-то. Но браслет был монолитным, цельным, без швов, без защёлок, без малейшего намёка на то, как его можно снять. Такой же браслет был и на правой руке. Он потянул, пытаясь провернуть, – бесполезно. Металл не поддавался ни на миллиметр. Теперь он был его частью.       Эндрю сидел так, сгорбившись, обхватив колени руками, возможно, минуту, возможно, десять, слушая навязчивый стук собственного сердца и то низкое, всепроникающее гудение стен. Время здесь, казалось, потеряло всякий смысл. Не было ни утра, ни вечера, только вечное «сейчас» под белым светом.       Внезапный, тихий, но отчётливый щелчок заставил его вздрогнуть всем телом. Часть стены прямо перед койкой, та самая, где он смутно угадывал почти незаметную вертикальную линию, бесшумно, без скрипа и гула, отъехала в сторону, образовав прямоугольник проёма. В проёме, залитая холодным светом из коридора, стояла женщина. Белый халат, бесцветные волосы, убранные в тугой пучок, белое, абсолютно лишённое какого-либо выражения лицо.       Губы женщины шевельнулись, и раздался механический и лишённый всяких интонаций голос:       — Субъект Триста Семнадцать. Пробуждение зафиксировано. Наденьте униформу и следуйте за мной на процедуру санитарной обработки и утренний приём пищи.       Эндрю не ответил. Он лишь сильнее вжался в изголовье койки, обхватив колени так, что кости пальцев побелели. Его взгляд беспомощно метнулся по белой комнате, ища выход, которого не было. Женщина не изменилась в лице. Не выразила ни нетерпения, ни раздражения, ни даже простого человеческого любопытства. Она просто ждала, её пустой взгляд был прикован к его лицу.       Прошло несколько томительных секунд.       — Наденьте униформу, — повторила она с той же нейтральной, ледяной интонацией.       Движимый слепым, животным страхом, который поднимался из самого нутра, Эндрю медленно сполз с койки. Босые ноги коснулись ледяного пола, и он весь поёжился от неожиданного холода. Дрожащими, одеревеневшими пальцами он ухватился за подол своей старой футболки и, закрыв глаза от уязвимости, стянул её через голову. Воздух комнаты обжёг его обнажённую кожу, покрыл её мурашками. Он на ощупь, не глядя, натянул белый халат. Ткань была грубой, висела на нём бесформенным, безразмерным мешком с широкими короткими рукавами. Запах стирального порошка и химикатов мгновенно перебил, стёр последние, слабые следы его старой жизни - запах детдома, пыли, его собственного страха. Точно так же расправившись и со штанами, он держал свои вещи в руках, до тех пор, пока они не были безжалостно оторваны от него.       Женщина развернулась на каблуках и пошла, не оглядываясь. Он последовал, его босые ступни шлёпали по холодному, идеально гладкому полу, и этот звук казался неприлично громким, почти оглушительным в этой искусственной тишине.       Коридор, в который они вышли, поразил его своей бесконечностью. Длинная, прямая белая труба, уходящая вдаль в обе стороны, где стены, потолок и пол сливались в ослепительную, размытую точку. Свет исходил от самих панелей стен и потолка, делая пространство плоским, сюрреалистичным. По обеим сторонам, через равные, точные промежутки, были встроены такие же, почти невидимые двери, отмеченные только небольшими цифровыми панелями с тускло горящими зелёными цифрами. И из некоторых этих дверей выходили другие дети.       Он шёл, опустив голову, стараясь смотреть себе под ноги, но краем глаза вынужденно замечал их. Все в одинаковых белых халатах. Все босые. На всех – эти холодные, блестящие металлические браслеты. И на всех левых запястьях – чёрные, вбитые в кожу, цифры. Его взгляд скользил, выхватывал, пытался бессмысленно расшифровать. Лица, которые он видел мельком, были бледными. Некоторые шли, уставившись в пол перед собой, другие смотрели прямо перед собой пустым, выгоревшим взглядом, в котором не было ни мысли, ни надежды. Никто не разговаривал. Тишину нарушал только приглушённый, сливающийся шорох десятков босых ног по полу да то вездесущее, низкочастотное гудение.       Женщина остановилась перед аркой, ведущей в помещение, облицованное белым, блестящим кафелем.       — Заходите, встаньте на центральную метку и не двигайтесь, — сказала она, указывая на жёлтый круг, нарисованный на полу.       Голос её по-прежнему не выражал ничего. Эндрю шагнул внутрь. Как только он встал на круг, за его спиной бесшумно, с лёгким шипением, закрылась прозрачная пластиковая перегородка. Он оказался в небольшой капсуле. Почти сразу же с потолка и скрытых панелей в стенах ударили мощные потоки тёплого, сухого, движущегося с огромной скоростью воздуха.       — Дезинфекционная камера. Процедура очистки, — раздался тот же безликий голос из скрытого динамика. — Сохраняйте неподвижность.       Воздух был настолько сильным, что прижал грубую ткань халата к телу, заставил его короткие светлые волосы трепетать и вставать дыбом. Он выбивал из складок одежды, с кожи, даже, казалось, из пор малейшие частицы внешнего мира – уличную пыль, микробы, воспоминания. Эндрю стоял, закрыв глаза. Потоки воздуха внезапно сменились туманом, пахнущим резким, щипающим нос антисептиком. Туман осел на его коже и одежде холодной, липкой росой, а затем снова включились потоки воздуха, которые за секунды высушили его. Перегородка с шипением открылась.       — Теперь душ. Следуйте, — женщина, которая ждала снаружи, повела его дальше по короткому коридору.       Они вошли в большое помещение с рядами открытых душевых кабинок без всяких занавесок или перегородок. С потолка лилась прохладная вода ровными, несильными струями. Никаких кранов, чтобы регулировать. Никакого мыла, шампуня, геля. Только вода.       — Снимите халат и вымойтесь. У вас есть три минуты, — проговорила женщина, отходя к стене и нажимая на большую кнопку. На стене зажёгся цифровой таймер, начавший отсчёт: 3:00.       Эндрю, покраснев от жгучего стыда и холода, сделал, как велели, стараясь прикрыться руками. Вода была прохладной, но она не смывала ощущения всепроникающего страха. Он стоял под струями, чувствуя, как они бьют по голове, по плечам, и бессильно смотрел на таймер. 2:15… 1:30… Ровно через три минуты вода отключилась сама собой.       — Процедура завершена. Выйдите.       Он вышел из кабинки, мокрый и дрожащий. К его ногам из щели в стене выдвинулась небольшая белая платформа, на которой лежал новый, сухой, сложенный халат и полотенце. Он натянул халат на влажное, покрытое мурашками тело.       — Дальше – медицинский осмотр, — сказала женщина, указывая на очередную дверь.       Медицинский кабинет был небольшим, пахло спиртом, холодным металлом и чем-то ещё, сладковатым и лекарственным. За столом сидел мужчина в белом халате, на груди которого красовалась бирка «Доктор Эхо». Он не поднял головы, когда Эндрю вошёл.       — Субъект 317, садитесь, — сказал он, указывая на стоматологическое кресло рядом.       Эндрю сел. Кресло было холодным даже сквозь ткань халата.       — Откройте рот, — скомандовал доктор, наконец взглянув на него. Его глаза были такими же пустыми, как у женщины.       Эндрю открыл. Доктор быстрым, точным движением посветил ему в горло холодным фонариком-лопаточкой, чуть не вызвав рвотный рефлекс.       — Слизистая в норме. Миндалины без патологий, — бормотал он, обращаясь к планшету, который держал в другой руке. — Теперь руку. Левую.       Эндрю протянул руку. Доктор взял его запястье чуть выше браслета и с силой прижал к плоскому сканеру, встроенному в подлокотник кресла. Браслет на руке Эндрю слабо пискнул. На экране планшета пробежали столбцы быстро меняющихся цифр и графиков.       — Биометрические данные синхронизированы. Показатели в пределах базовой нормы для его возрастной и весовой группы, — констатировал доктор голосом, лишённым интереса. — Вы свободны.       Его снова вывели в белый коридор, который теперь вёл, судя по указателю на стене, к сектору «Питание». Шум за тяжёлыми двойными дверями в конце коридора нарастал с каждым шагом. Это был не радостный детский гам, а приглушённый, но плотный гул множества низких голосов, перебиваемый звоном металлической посуды. Женщина подтолкнула одну из дверей.       Столовая была огромным, высоким белым залом. Ряды длинных металлических столов, намертво прикрученных к полу, и такие же скамьи. Дети сидели плотно, плечом к плечу, склонившись над тарелками. Они ели. Вернее сказать, поглощали пищу с жадностью, скоростью, будто каждую секунду могли отнять тарелку. Ни смеха, ни криков, только быстрые движения рук, скрежет ложек и тихое чавканье.       — Идите на раздаточную линию. У вас осталось 7 минут на приём пищи, — бросила женщина и отошла к стене, где стояли другие взрослые в белых халатах и несколько охранников в чёрной форме, внимательно наблюдавших за залом.       Эндрю стоял, потерянный, сжимая халат в кулаках, не зная, куда двигаться. Дети за столами бросали на него быстрые, оценивающие взгляды, и тут же отворачивались.       К нему подошёл мальчик лет десяти, такой же бледный и худой, как все, с номером 118 на тонком запястье.       — Ты новенький? Триста Семнадцать? — спросил он шёпотом, быстро оглядываясь по сторонам, как будто боялся, что его застукают за разговором.       Эндрю, не в силах вымолвить слово, лишь кивнул.       — Иди за мной на раздачу, а то простоишь тут и останешься без еды. Время уже давно пошло, — мальчик дёрнул его за рукав.       Он повёл Эндрю к длинному прилавку у дальней стены. Это была автоматическая линия раздачи. Никаких поваров, только механизмы. Когда Эндрю взял с конвейера пустой металлический поднос, тот слабо вибрировал. Он поставил поднос на движущуюся ленту. Лента тронулась. Сначала над подносом опустился механический захват и положил ложку и вилку. Затем ковш наложил в глубокую тарелку порцию густой, однородной, бежевой кашицеобразной массы без запаха. Дальше манипулятор подставил стакан под кран, и тот наполнился прозрачной жидкостью без газа. Всё это заняло меньше минуты. Лента подтолкнула поднос к концу линии.       — Быстро забирай и проходи, не задерживай очередь, — прошипел мальчик, уже унося свой собственный поднос в сторону столов.       Эндрю взял свой поднос и отступил от линии, едва не столкнувшись с девочкой, которая уже ждала своей очереди. Он стоял посреди зала, ошеломлённый, не зная, куда идти. Его взгляд метнулся по рядам. Все места, казалось, были заняты. Наконец он увидел небольшой просвет на дальней скамье одного из столов и, спотыкаясь о чьи-то вытянутые босые ноги, поплёлся туда.       — Эй, смотри куда идёшь, — проворчал, не отрываясь от своей тарелки, крупный мальчик с густыми бровями и с номером 209, сидевший на краю.       Проигнорировав его, Эндрю протиснулся на свободное место между двумя другими детьми, которые даже не взглянули на него.       Он взял ложку. Металл был холодным. Первый комок каши застрял у него во рту. Она была абсолютно безвкусной, лишённой даже намёка на соль, сахар, масло или что-либо узнаваемое. Это была просто питательная масса, лишённое всякой связи с понятием «еда». Жидкость в стакане была похожа на дистиллированную воду - без вкуса, без запаха. Эндрю с трудом сделал второй глоток, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Он смотрел на других детей. Они уже заканчивали, вылизывая тарелки до блеска, торопливо опустошая свои стаканы. Рядом с ним девочка с номером 098 быстро, почти не жуя, отправляла в себя последние ложки.       — Ешь быстрее, — прошептала она, не поворачивая головы, её губы едва шевелились.       Она уже встала, ловко забирая свой пустой поднос.       Именно в этот момент, когда он тупо уставился в свою почти полную тарелку, Эндрю почувствовал. Неотрывный, изучающий взгляд, упёршийся ему в затылок и медленно ползущий по позвоночнику. Он медленно поднял голову и начал скользить взглядом по залу, пытаясь казаться просто оглядывающимся, любопытным.       И нашёл источник. В дальнем углу зала, за отдельным, чуть в стороне стоящим столом, сидел мальчик. Он уже закончил есть. Его тарелка и стакан были пусты и стояли идеально ровно. Он просто сидел, подперев голову рукой. Его поза была расслабленной, но в ней не было ни капли детской неусидчивости или скуки. Тёмно-русые, вьющиеся волосы спадали ему на лоб, почти касаясь бровей, создавая глубокую тень на верхней части лица. И он смотрел. Прямо на Эндрю. Не с ненавистью, не со злорадством, не с простым любопытством. Его взгляд был лишённым всякой эмоциональной окраски.       Взгляд Эндрю сам собой упал на запястье мальчика. 011. Другие дети сидели, поджав босые ноги, или болтая ими в воздухе, однако из-под стола того мальчика виднелись не голые лодыжки. На них были надеты ещё два таких же металлических браслета, как и на руках, только массивнее, толще, шире. Они выглядели чудовищно тяжелыми, неестественными для детских, худых ног.       Их взгляды встретились через весь зал, поверх голов других детей, поглощённых скудной едой. Чёрные глаза того мальчика… они и вправду в этом безжалостном белом свете казались сплошными. Ни белка, ни радужки – только глубокая тень, втягивающая в себя свет. Его глаза сузились. Эндрю замер, его ложка с каплей бежевой массы застыла на полпути ко рту. Он не мог отвести взгляд, загипнотизированный этой пустотой.       А потом мальчик в дальнем углу… исчез. Это не было стремительным движением, мельканием, игрой света. Он не встал, не отпрянул в сторону, не скрылся за чьей-то спиной. Одна секунда – он был, сидел, смотрел, его фигура чётко выделялась на фоне белой стены. Следующее мгновение – его место было пусто. Словно его вырезали из кадра. На столе остались лишь пустая тарелка да стакан, как доказательства того, что он там был.       Эндрю моргнул, раз, другой, с силой протёр глаза костяшками пальцев, оставив на веках красные полосы. Пустой угол. Может, это галлюцинация? Последствия препарата, вколотого в машине? Или его разум, сломленный страхом, дезориентацией и этой белизной, начал отказывать, порождать призраков? Он почувствовал лёгкую, но нарастающую тошноту, холодный пот выступил на ладонях и на лбу.       Рядом раздался равнодушный, даже немного скучающий голос. Это был тот самый мальчик с номером 118, который уже возвращался со сдачи подноса, его руки были свободны.       — Видел? — кивнул он едва заметным движением головы в сторону пустого угла.       — Да… — выдохнул Эндрю, его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Что это было?       — Одиннадцатый, — сказал мальчик просто, как о погоде. — Он любит иногда так делать.              — Делать что? Исчезать?       — Пугать новичков, — пожал плечами тот. — Не обращай внимания. Лучше доедай, пока время не закончилось.       Эндрю, так и не продолжив поглощать свою порцию, вытянул левую руку в сторону мальчика, открывая и показывая ему своё запястье.       — Эти номера. Ты назвал его Одиннадцатым. Почему не по имени?       Что-то в лице мальчика промелькнуло, прежде чем тот с грубой силой, несопоставимой с его крошечным, детским телом, закрыл рот Эндрю ладонью, не оставляя ему ни единого шанса произнести хоть слово. Мальчик, чьи глаза были наполнены яростью и прикрыты белыми волосами, схватил его за протянутое к нему запястье и поднёс его на расстояние, не позволяющее отвести взгляд, но достаточное, чтобы взгляд Эндрю мог сфокусироваться и увидеть цифры перед ним.       — Это – твоё новое имя. Для всех, без исключений. — Мальчик поднёс своё лицо к уху, понизив голос до такой степени, что, если бы Эндрю полностью не сосредоточился на звуке возле своего слухового аппарата, скорее всего, не разобрал бы ни слова. — Здесь запрещено иметь хоть что-то, связанное с твоей жизнью до попадания сюда. У меня есть настоящее имя, но для всех остальных я Сто Восемнадцатый. Никто, кроме тех, кому ты действительно доверяешь, не должен знать его. Здесь есть и те, кто сдаст тебя, не успеешь ты и слова в своё оправдание сказать.       118-й метнул быстрый взгляд в сторону человека в чёрном бронежилете и резко убрал обе руки с запястья и лица Эндрю, а потом так же быстро сделал вид, что мгновение назад ничего не произошло, не должно было произойти.       Обед закончился резким, пронзительным гудком, прозвучавшим из скрытых динамиков. Звук был таким неожиданным и таким громким в этой приглушённой вселенной, что Эндрю вздрогнул, едва не уронив ложку. Вокруг него дети мгновенно замерли, а затем, словно по единой невидимой команде, начали вставать. Они делали это синхронно, без суеты, беря свои подносы и двигаясь к длинному прилавку у стены, где стояли контейнеры для грязной посуды. Никто не разговаривал. Только лязг металла, мягкие шлепки босых ног по полу да этот всепроникающий гул.       Эндрю, всё ещё не пришедший в себя после встречи взглядом с Одиннадцатым, машинально последовал за другими. Его тарелка была почти полна. Он поставил поднос на конвейер и увидел, как механическая рука схватила его, унесла в тёмный проём в стене, где всё исчезло с тихим шуршанием.       — Субъекты, построение для перехода в учебный сектор. Сохранять тишину и дистанцию, — раздался голос одного из охранников у двери. Он был низким, натренированным.              Дети выстроились в две ровные шеренги. Эндрю оказался в конце, рядом с тем самым мальчиком – 118-м. Тот стоял, уставившись в спину впереди стоящей девочки, его плечи были напряжены, пальцы сжаты в кулаки. Эндрю попытался поймать его взгляд, но тот упорно смотрел вперёд.       Колонна тронулась. Они шли по бесконечному белому коридору, поворачивали в ответвления, проходили мимо таких же безликих дверей с номерами. Иногда мимо них, не замедляя шага, проходили взрослые в белых халатах или охранники в чёрном. Они не смотрели на детей, не улыбались, не кивали.       Учебный сектор оказался похожим на столовую по духу, но не по форме. Это был огромный зал, разделённый на множество индивидуальных кабинок-изолятов. Каждая кабинка представляла собой куб из матового белого пластика с единственным входом, закрытым прозрачной, но непроницаемой изнутри дверцей. Внутри – небольшой стол, прикованный к полу, табурет и экран, встроенный в стену.       — Занимайте кабинки согласно вашим номерам на панелях, — скомандовал охранник. — Учебная сессия начинается через две минуты.       Дети разбрелись, каждый знал свою ячейку. Эндрю стоял, растерянный, пока 118-й не толкнул его локтем.       — Ищи свой номер, дурак. Триста Семнадцать.       Эндрю начал метаться вдоль рядов, читая маленькие светящиеся цифры у входа в каждую кабинку. 310, 311, 312... Его сердце бешено колотилось. Наконец он нашёл 317. Дверца бесшумно отъехала в сторону, когда он подошёл вплотную. Он шагнул внутрь, и она так же бесшумно закрылась за его спиной с тихим щелчком магнитного замка.       Воздух в кабинке был ещё более спёртым, чем в коридоре. Он пах статическим электричеством и чем-то едва уловимо кислым. Эндрю сел на табурет. Он был жёстким и неудобным. Перед ним на столе лежала тонкая металлическая пластина с выгравированными символами: алфавит, цифры, простые геометрические фигуры. Рядом – стилус, прикованный тонкой цепью к столу.       Экран перед ним ожил. На белом фоне появились чёрные, чёткие буквы. СУБЪЕКТ 317. НАЧАЛО БАЗОВОГО ТЕСТИРОВАНИЯ. ОТВЕЧАЙТЕ НА ВОПРОСЫ, ИСПОЛЬЗУЯ ПРЕДОСТАВЛЕННЫЙ ИНТЕРФЕЙС. ОШИБКИ УЧИТЫВАЮТСЯ.       Голос, который произнёс эти слова, был синтезированным. Он звучал не из динамика, а, казалось, возникал прямо в голове, смешиваясь с гулом в ушах.       Первый вопрос появился на экране. Простая арифметическая задача. Эндрю, дрожащей рукой, взял стилус и коснулся пластины. Металл был холодным. Он вывел ответ. Экран мигнул зелёным, и появился следующий вопрос. Потом ещё и ещё. Задачи усложнялись: логические ряды, аналогии, пространственное мышление. Эндрю отвечал автоматически, часть его мозга, та, что была отточена годами скуки и одиночества в детдоме, легко щёлкала эти задачки. Но другая часть, та, что была животной, испуганной, кричала внутри, требуя бежать, спрятаться, проснуться.       Внезапно вопросы исчезли. Экран потемнел, а затем на нём появилось изображение. Чёрно-белая, слегка зашумлённая картинка: группа детей играет в мяч на зелёной лужайке под солнцем. Звука не было, но в самой статичности кадра, в замерших улыбках чувствовалась неестественность, подделка. Изображение сменилось: пожилая женщина протягивает ребёнку печенье. Потом – мужчина читает книгу мальчику, сидящему у него на коленях. ОПИШИТЕ ЭМОЦИИ, КОТОРЫЕ ВЫЗЫВАЮТ ЭТИ ИЗОБРАЖЕНИЯ.       Стилус замер в руке Эндрю. Он уставился на экран. Эмоции? Какие эмоции? Лужайка была плоской, как бумажка. Женщина с печеньем смотрела куда-то мимо ребёнка пустыми глазами. Мужчина держал книгу неестественно, его улыбка была застывшей маской. Всё это было фальшью. Грязной, дешёвой фальшью.       Он медленно вывел на пластине: «НИКАКИХ».       Экран замигал красным. Резкий, болезненный электрический разряд ударил Эндрю через металлическую пластину. Он вскрикнул, отбросив стилус. Боль была острой, жгучей, прошла по руке до самого плеча. Слезы брызнули из глаз. НЕДОСТАТОЧНЫЙ ОТВЕТ. ПРОЯВЛЕНИЕ ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ НЕДОСТАТОЧНОСТИ ЗАФИКСИРОВАНО. ПОВТОРИТЕ ПОПЫТКУ.       На экране снова застыла картинка с лужайкой. Эндрю, стиснув зубы, с трудом поднял стилус. Его пальцы всё ещё дёргались. Он ненавидел эту картинку. Ненавидел улыбающихся детей, которых никогда не существовало. Ненавидел солнце, которое никогда здесь не светило. Ярость, знакомая, горькая ярость, подступила к горлу.       Он вывел: «ЗЛОСТЬ. ОТВРАЩЕНИЕ».       На этот раз разряда не последовало. Экран просто погас на несколько секунд, а затем зажглась надпись: ТЕСТИРОВАНИЕ ЗАВЕРШЕНО. РЕЗУЛЬТАТЫ ОБРАБАТЫВАЮТСЯ. ОЖИДАЙТЕ ДАЛЬНЕЙШИХ ИНСТРУКЦИЙ.       Дверца кабинки открылась. Эндрю выскочил наружу, потирая онемевшую руку. Другие дети тоже выходили из своих изолятов. Их лица были бледными, у некоторых на щеках блестели слезы. Никто ни с кем не разговаривал. Они снова построились в молчаливую колонну.       Следующей остановкой был «сектор рекреации». Это звучало обнадеживающе, но оказалось ещё одним белым залом, только на этот раз с голым, упругим покрытием пола и несколькими простейшими конструкциями из труб и сеток, прикрученными к полу. Не было мячей, кукол, машинок. Не было вообще ничего, что могло бы стать игрушкой.       — Свободное взаимодействие. Тридцать минут, — объявил охранник и отошёл к стене, скрестив руки на груди.       Дети рассеялись по залу. Некоторые просто сели на пол, поджав ноги, и уставились в пространство. Другие начали медленно, без энтузиазма карабкаться по сетке или ходить по периметру. Зал наполнился тихим, бесцельным шумом – шарканьем ног, редкими вздохами.       Эндрю прислонился к стене, чувствуя, как холод проникает сквозь тонкую ткань халата. Его взгляд сам собой поплыл по залу, выискивая. И нашёл.       Одиннадцатый сидел в самом дальнем углу, спиной к стене, колени подтянуты к груди. На его лодыжках были те самые массивные браслеты. Он не двигался. Просто сидел и смотрел прямо перед собой. Но его чёрные, бездонные глаза были открыты.       Эндрю стоял у стены, пытаясь осмыслить видение в углу. Тогда, в столовой он… Исчез. Он просто исчез. Эндрю окончательно сошёл с ума. Это побочный эффект от того, что ему вкололи в машине. Или от этой белизны. Она сводит с ума.       Его мысли прервало прикосновение к локтю. Эндрю вздрогнул и отпрянул, но это был тот самый мальчик с белыми волосами и острыми голубыми глазами. Он слегка касался его руки, привлекая внимание.       — Пойдём, познакомлю тебя с остальными, — его голос был тихим.       Сердце Эндрю забилось тревожно, но альтернативой было остаться одному под прицелом этого белого света и давящего взгляда из другого конца зала. Он молча позволил себя вести.       118-й, не оглядываясь, повёл его через открытое пространство к другому углу. Там, на холодном полу, сидели, скрестив босые ноги, двое детей. Когда Эндрю с его проводником приблизились, круг молча разомкнулся, дав им место. Они сели, завершив его.       Беловолосый мальчик первым поднял руку, показав запястье с чёрными цифрами.       — Для порядка. Я – Сто Восемнадцатый. Мой «дар», как тут иногда говорят, – телекинез. — Он сосредоточился на лежавшей в метре пластиковой фишке от какого-то тренажёра. Та дрогнула, с трудом перекатилась на полсантиметра и замерла. Лицо 118-го исказила легкая гримаса напряжения.       Следующей была девочка с длинной чёрной косой и тёмными, большими, как у оленёнка, глазами. Она не стала ждать, выставила вперёд худую руку.       — Девяносто Восьмая. Аквакинез. — Она щёлкнула пальцами. На её ладони, не из воздуха, а словно из самой кожи, выступило несколько крохотных капелек росы. Они собрались в одну горошину и повисли, дрожа. — Обычно я могу поднимать целые стаканы воды, не дотрагиваясь. Сейчас – только пот собственный вызывать. Смешно, да?       Её тон был вызывающим, прямым, будто она бросала вызов самому факту своей беспомощности. Эндрю, шокированный всем этим представлением, молчал.       Веснушчатый мальчик с хитрой физиономией лишь поднял два пальца в подобие салюта.       — Двести Шестьдесят Третий. Мой дар – «Рапид». Ускорение всех внутренних процессов на минуту. — Он вздохнул, его светло-русые волосы чуть колыхнулись. — Сейчас, с этим обручем на руке, эффект – как от тройной порции эскимо: сердце колотится, в глазах искры, и всё. Ни сверхскорости, ни супер-мышления. Пустая трата сил.       Все они теперь смотрели на Эндрю. Вопрос висел в воздухе, и задала его 098-я. Её взгляд буравил его насквозь.       — Твоя очередь, Триста Семнадцатый. Что ты можешь? Какой у тебя дар?       Эндрю почувствовал, как под этим взглядом и ожиданием окружающих он сжимается. Они серьёзны. Они абсолютно серьёзны.       — Я… — его голос сорвался. Он прочистил горло. — Я ничего не могу. Я не знаю, о чём вы.       — Слепой, — констатировала 098-я, не меняя выражения. Слово прозвучало не как оскорбление, а как диагноз.       «Слепой». Как котёнок. Или щенок. Какая разница.       — Какой ещё «слепой»? — выдавил Эндрю, уже ненавидя это слово.       — Тот, кого нашли, а не тот, кто проговорился или взорвался, — пояснил 118-й. — Сюда попадают по-разному. Вот как Одиннадцатый – ему специально что-то кололи, чтобы способность проявилась. Или как Семьдесят Девятая – она скрывалась, уже зная, что с ней что-то не так. Большинство же, как мы, – кое-что сделали случайно, на эмоциях, и нас вычислили. А есть такие, как ты, – их ищут медики. Находят какие-то отклонения в анализах, в мозге, в чём угодно. И потом за тобой приезжают.       Медкомиссия. Слово ударило в висок с физической силой. Пару дней назад. Очередь. Холодный спирт. Жгут, впивающийся в тонкую кожу руки. Шприц, наполняющийся его тёмно-алой кровью.       — Не верю, — прошептал 317-й, но это уже было не отрицание, а слабая попытка отгородиться от ужасающей логики. — Вы всё придумываете.       — А зачем тебя тогда сюда привезли? — парировала 098-я, не моргнув глазом. — За красоту? За острый ум? Поверь, здесь ценится только одно.       Эндрю не нашёл, что ответить. Пустота внутри, где должно было быть возмущение, заполнялась леденящим осознанием.       — Где мы? — спросил он глухо, отводя взгляд от её пронзительных глаз.       — Мы зовём это место Зенит, — сказал 263-й, безучастно пожав плечами. — Откуда имя – хз. Кто-то из первых обитателей так назвал. Может, Одиннадцатый знает. Но спрашивать у него… я бы не советовал.       Зенит. Слово было странным и ничего не объясняющим. Меткой на карте ада.       — Почему? — Эндрю невольно кивнул в сторону того угла, где, как ему помнилось, сидел призрак. — Что с ним не так?       Дети переглянулись. В этот раз их прямолинейность исчезла. Даже 098-я отвела глаза. Молчание, наступившее после вопроса, было красноречивым. Они знали что-то, чего не решались произнести даже здесь, в своём кругу.       — Кхм, — нарушил тишину 118-й. — Давай ка мы лучше расскажем тебе про несколько негласных правил этого места.       Мальчик начал загибать пальцы:       — Во-первых, никогда не издевайся над младшими. Здесь статус не зависит от возраста. В Зените всё решают номера. Чем меньше номер – тем дольше этот человек тут находится, а соответственно – имеет больше опыта. Ты не можешь обижать шестилетку, — мальчик кивнул в сторону 098-й. — просто потому, что ты старше неё на три года.       — Именно, — подала голос девочка.       — Тебе шесть? — прошептал Эндрю, смотря на неё.       — В точку. Я здесь ещё с двух лет. И, между прочим, третья после 011-го и 079-ой, — произнесла она наполненным гордостью голосом.       Эндрю, определенно, не хочется переходить ей дорогу. И даже не из-за номера.       Он посмотрел на оставшихся двух его новых «друзей» с немым вопросом в глазах. Первым, кто его понял, оказался 263-й.       — Мне – одиннадцать, здесь нахожусь уже чуть больше года. Ему, — мальчик мотнул головой в сторону 118-го. — десять.       — Ага, и сюда я попал, кажется, через полгода после 098-й, — 118-й посмотрел на девочку и продолжил, когда та кивнула, подтверждая его слова. — А значит, я тут три с лишним года.       Мысли Эндрю метались, как пойманная в банку муха. От леденящего ужаса этого белого места, где у всех были эти странные, пугающие номера – к почти гипнотическому интересу, который вызывал в нём тот мальчик в углу. Страх был знакомым. Он обволакивал всё: пол, давящий свет, безликих взрослых, эти браслеты, высасывающие из них их же странные силы. Но интерес к 011-му был другим. Почему все его боятся? Почему на нём дополнительные браслеты? Как он исчезал? Это была головоломка, и в чудовищной реальности Зенита разгадывать её показалось Эндрю единственным способом не сойти с ума окончательно.       Он понимал, что его новые знакомые – 118-й, 098-я и 263-й – говорят с ним сквозь зубы. Что они знают гораздо больше, чем говорят, и что тема 011-го для них словно минное поле.       — Сколько ему лет? — выпалил Эндрю вдруг, направляя свой взгляд в угол на противоположной стороне.       Трое детей переглянулись. На этот раз в их взглядах не было страха, скорее – удивление.       — Почему ты так им интересуешься? — спросила 098-я, прищурив свои большие тёмные глаза. Её тон был не обвиняющим, а изучающим.       — Он странный, — пробормотал он, отводя взгляд. — Исчез, потом появился. На него все косятся.       — Странный? — 118-й фыркнул, но беззлобно. — Как и ты.       Эндрю в недоумении посмотрел на него.       — Что?       — Ты, — пояснила 098-я, кивнув в его сторону. — Ты странный. Обычно, когда новенькие попадают сюда, они орут, плачут, бьются в истерике, требуют родителей, клянутся, что их заберут. А ты… — она сделала паузу, вглядываясь в него. — Ты тихий. Ты не спрашиваешь, как отсюда сбежать. Ты спрашиваешь про Одиннадцатого.       Слово «родители» повисло в воздухе. У Эндрю не было родителей. Не было дома, в который можно было бы мечтать вернуться. Была только серая реальность детдома, сменившаяся на белую, стерильную реальность Зенита. Разница была лишь в масштабе кошмара. Он ничего не ответил, лишь почувствовал, как знакомое ощущение пустоты разливается в груди. Это было его обычное состояние. Фон.       — Так что насчёт него? — повторил он, возвращаясь к своему вопросу, как к якорю.       Девочка с чёрной косой вздохнула, и её вызывающая прямота на мгновение сменилась чем-то вроде усталой грусти.       — Он на год младше тебя. В Зените уже семь лет.       Мозг Эндрю мгновенно обработал информацию.       — С года? — выдавил он, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление, впервые за этот день. — Он здесь… с младенчества?       098-я кивнула, продолжая говорить, но уже еле слышимым шёпотом.       — Его отец – один из основателей. Доктор Веснински. Говорят, он вколол ему что-то. Специальную инъекцию. Экспериментальную. Когда 011-му был год, у него проявился дар. И его отец привёл его сюда. Сдал, как подопытного.       Эндрю застыл. История была настолько чудовищной, что даже в этом месте казалась вымышленной. Отец. Собственный отец, который превратил сына в эксперимент и заточил в эту белую клетку. Его собственная сиротская пустота вдруг показалась почти благом. По крайней мере, его не предали так.       — Откуда ты всё это знаешь? — тихо спросил он. — Если все его так сторонятся?       На губах 098-й мелькнула грустная улыбка.       — Он не всегда таким был, — прошептала она так тихо, что Эндрю едва расслышал. В её глазах на мгновение отразилось что-то далёкое, ностальгическое. — Раньше… он иногда даже улыбался. Пока его не наделили дополнительными кандалами и не перевели на особый режим после… одного инцидента.       Она не успела сказать больше. Резкий, оглушительный гудок, идентичный тому, что был в столовой, разрезал воздух рекреационного зала. Звук был настолько пронзительным, что Эндрю вздрогнул всеми фибрами. РЕКРЕАЦИОННЫЙ ПЕРИОД ЗАВЕРШЁН. ВСЕМ СУБЪЕКТАМ ПОСТРОИТЬСЯ У ВЫХОДА. НЕМЕДЛЕННО.       Голос из динамиков не оставлял пространства для неповиновения. Дети вокруг, будто заводные куклы, начали подниматься и двигаться к двери. 098-я, 118-й и 263-й мгновенно вскочили на ноги, их лица снова стали пустыми и сосредоточенными. Всё личное, всё, чем они поделились, было сметено этим одним звуком, запрятано обратно внутрь.       — Иди, — коротко бросил 118-й, толкая Эндрю в сторону формировавшейся шеренги. — И забудь всё, о чём мы говорили.       Эндрю, всё ещё оглушённый услышанным, позволил втянуть себя в строй. Перед тем как занять место, он бросил последний взгляд в тот дальний угол.       Угол был пуст. Одиннадцатый исчез.       Снова.

***

(Я буду вставлять сюда всю известную информацию о номерах, чтобы вы не повторили моих ошибок и не запутались. Информация будет пополняться с каждой новой главой) 011 (М): Имя: Веснински (имя неизвестно) Возраст: 8 лет Внешность: тёмно-русые вьющиеся волосы и чёрные глаза В Зените: 7 лет Дар: ? Травма: ? Как попал в Зенит: инъекция (подопытный собственного отца) 079 (Ж): Имя: ? Возраст: ? Внешность: ? В Зените: ? Дар: ? Травма: ? Как попала в Зенит: недостаточно хорошо скрывалась (подробностей нет) 098 (Ж): Имя: ? Возраст: 6 лет Внешность: длинные чёрные волосы и тёмные глаза В Зените: 4 года Дар: Аквакинез Травма: ? Как попала в Зенит: на эмоциях (подробностей нет) 118 (М): Имя: ? Возраст: 10 лет Внешность: белые волосы и голубые глаза В Зените: 3 с половиной года Дар: Телекинез Травма: ? Как попал в Зенит: на эмоциях (подробностей нет) 209 (М): Имя: ? Возраст: ? Внешность: крупное телосложение, густые брови В Зените: ? Дар: ? Травма: ? Как попал в Зенит: ? 263 (М): Имя: ? Возраст: 11 лет Внешность: веснушчатый, со светло-русыми волосами В Зените: 1 с лишним год Дар: «Рапид» или же ускоренный метаболизм Травма: ? Как попал в Зенит: на эмоциях (подробностей нет) 317 (М): Имя: Эндрю Доу Возраст: 9 лет Внешность: блондинистые волосы и карие глаза В Зените: 1 день Дар: ? Травма: ? Как попал в Зенит: отклонения в анализах (медкомиссия)