Chapter 3 – Bloody Blob

      Эндрю чувствовал себя странно. Будто он упускал что-то очень важное, что-то, что в дальнейшем могло сыграть с ним злую шутку. Перед глазами не плыло, но ощущение того, что он находится где-то за пределами реального мира, не покидало Эндрю ни на секунду, въевшись в его сознание. Всё это было ненастоящим. Эти белые комнаты с их идеально гладкими стенами, отражающими свет так, что невозможно было понять, где находится источник, бесконечные белые коридоры, белые халаты. Да даже еда была бесцветной. Это всего лишь его больная фантазия. Его больной мозг просто выдавал странные видения.              Какой, к чёрту, дар? Он перечитал слишком много книжек или, может быть, уже давно был на том свете? Если бы это место находилось там, его можно было бы назвать раем. Хотя Эндрю не был уверен, что в раю детей бьют током за неправильный ответ. Или это всё же законы бога? Если так, то пусть катится куда подальше.       Эндрю не хотел оставаться здесь надолго. Всё же такое количество белого однажды могло свести его с ума. Однако и возвращаться не особо хотелось. Будто бы ему тщательно промыли мозги, а здравый смысл всё ещё боролся, отстаивая права Эндрю как мыслящего человека. Хотя про рассудок можно было забыть уже сразу, как перед ним начал исчезать тот мальчик, растворяясь в воздухе без какого-либо звука или движения.       Если и говорить про все эти способности, то чем обладал сам Эндрю? Телекинез, Рапид, Аквакинез, – всё это звучало как чья-то неудавшаяся шутка. Это так теперь принимают нового человека в коллектив? Разыгрывают целый спектакль с дрожащими пластиковыми фишками и капельками воды? Они же наверняка привязали обычную нитку к той фишке. А та капля воды могла попасть на палец самыми банальными способами. Эндрю не хотел об этом думать. Ему просто запудривали мозг. Но один вопрос всё же не давал ему покоя. Зачем он здесь?       Все эти люди были привезены сюда с какой-то целью, и он сам не был исключением. Теория об экспериментах над детьми казалась ему всё менее и менее реалистичной по мере того, как он осматривался вокруг. Ведь все здесь выглядели вполне здоровыми. По крайней мере, ему так казалось.       Отвернувшись от тех трёх ребят, с кем он разговаривал всего пару секунд назад, Эндрю больше не мог вспомнить их лица. И не только лица, их тела тоже стали выглядеть размыто. Его память решила вырезать этот фрагмент. Важный фрагмент. Память никогда его не подводила. Поэтому Эндрю и стал чувствовать себя так странно, так тревожно и неправильно. Будто его собственная голова перестала быть его союзницей и превратилась во врага, скрывающего от него правду.       Он никогда не пытался накрутить себя, скорее предпочитал убегать от собственных мыслей, разгадывая головоломки или собирая пазлы, что помогали ему не сойти с ума в те бесконечные вечера, когда другие дети в детском доме уже спали. Одним из таких пазлов в этот раз стал тот самый мальчик, который, по словам 118-го, просто решил над ним поиздеваться.       Эндрю интересовало всё. От того не раскрытого ему инцидента, о котором упомянула 098-я, до тех чудовищно выглядящих браслетов на лодыжках 011-го. И самое главное, самое непостижимое – как он это делал? Как можно исчезнуть из места, где за каждым ребёнком следят десятки глаз вооружённых взрослых? Что тогда в столовой, что потом в рекреационной – это не могло быть игрой воображения, потому что 118-й тоже видел это.       В этот раз, когда дети начали строиться в шеренги после внезапного сигнала, прервавшего их разговор, Эндрю намеренно встал в другую колонну и вытянул шею, пытаясь разглядеть тех, кто стоял впереди той, в которой он шёл по пути сюда. Какого же было его «удивление», когда среди них он не обнаружил того мальчика. Неужели он действительно сбежал? Не просто так ведь на нём были те кандалы.       Размышляя об этом, Эндрю не заметил, как паровозик из детей медленно пришёл в движение. Подбежав к своему месту в конце колонны, он краем глаза заметил остановившегося на полпути одного из охранников. Куда он направлялся? Неужели прямо к нему? По спине Эндрю пробежали мурашки. Ему стало ещё больше не по себе.       Когда, пройдя через белый коридор и мимо белых дверей, все остановились у очередной белой двери, за ней показалась женщина в халате. В каком? Ну нет, Эндрю больше не мог об этом думать. В белом. Это была та же женщина, которую сегодня утром встретил Эндрю, находясь где-то между паническим страхом и остатками снотворного, насильно вколотого ему в шею.       Листая что-то на планшете в своих руках, она одновременно с этим шептала что-то одному из стоявших рядом охранников. Когда тот кивнул, она громко и так невыносимо в этой мёртвой тишине начала перечислять номера.       Мужчина в чёрном жестом приказал вызванным детям следовать за ним. Пятеро – пятьдесят четвёртый, сто шестьдесят девятый, двести двенадцатый, семьдесят седьмой, триста четвёртый – бесшумно отделились от шеренги. Никто из них не плакал и не оглядывался. Они просто пошли в противоположный конец коридора, туда, где свет казался чуть холоднее, а стены – уже. Эндрю проводил их взглядом. Последним исчез за поворотом мальчик с номером 212. Его босые пятки на секунду мелькнули в потоке белого света и пропали.       В коридоре стало тише. Оставшиеся дети не двигались. Кто-то выдохнул – негромко, но в этой тишине выдох прозвучал как вздох утопающего. Эндрю заметил, как девочка в первом ряду судорожно сжала пальцы на подоле халата, но тут же разжала, словно испугавшись собственного жеста.       Женщина подождала несколько секунд, затем перевела взгляд на оставшихся.       — Остальные – за мной, — сказала она тем же ровным голосом.       Она развернулась и пошла в другую сторону. Второй охранник занял место в хвосте колонны. Он не подгонял детей и не командовал. Просто шёл сзади, и этого хватало, чтобы никто не сворачивал и не отставал. Наверное, роль играла его пугающая чёрная униформа, кажущаяся чем-то инородным в этом белом мире.       Коридор постепенно расширялся. Стены раздвигались, потолок поднимался. Шаги звучали всё глуше. Эндрю шёл за остальными, стараясь не смотреть по сторонам, но всё равно замечал, как некоторые дети оглядываются назад. Там, за поворотом, уже никого не было.       Они шли минут пять, может, десять. Эндрю потерял счёт времени. Белые панели сливались в однообразную ленту, и только собственная бледная тень под ногами напоминала, что свет падает сверху, а не исходит из самого воздуха.       Потом впереди показалась дверь. Не такая, как в жилые ячейки, – гораздо больше. Широкая, высокая, занимающая почти всю стену. Женщина не замедлила шага. Дверь открылась сама. Разъехалась в стороны с тихим шипением.       Они вошли в зал.       Он был огромным. Даже больше рекреационного, который Эндрю видел до этого. Пол был белым, как и везде, но мягким, чем-то похожим на резину. Потолок терялся где-то наверху – слишком высоко, чтобы можно было разглядеть его границы. Стены находились так далеко по бокам, что казались не стенами, а просто линиями, проведёнными по краям зрения.       Ничего не было. Пустое пространство, настолько большое, что человек в нём чувствовал себя ничтожным. Эндрю на секунду показалось, что они вышли наружу, но воздуха не было – того, уличного, с запахами. Здесь пахло так же, как и везде: стерильно и пусто.       Дети замерли на входе. Никто не произнёс ни слова. Женщина остановилась, сверяясь с планшетом. Охранник позади тоже застыл, сложив руки перед собой.       Эндрю перевёл взгляд с одного края зала на другой. Никого. Только они – пятьдесят, если и не больше, с лишним детей в белых халатах, женщина, охранник и бесконечное белое пространство.       — Субъект 317, подойди.       Эндрю замер. Только один номер.       Он почувствовал, как взгляды всех детей, стоявших в рядом, разом переместились на него. Кто-то смотрел с обычным нескрываемым любопытством, а кто-то – с бесстрастным, изучающим взглядом, который, как казалось Эндрю, он уже где-то видел.       Он стоял в конце шеренги. Теперь ему пришлось шагнуть вперёд, обходя остальных, чтобы выйти к женщине.       — Следуй за ним, — сказала она, кивнув в сторону одного из мужчин в чёрном, стоявших у стены.       Эндрю перевёл взгляд. Охранник выглядел так же, как и все остальные, кого он видел здесь: чёрная форма, никаких опознавательных знаков, и чёрная маска, закрывающая нижнюю половину лица – от переносицы до подбородка.       Охранник развернулся и направился к выходу из зала. Эндрю пошёл за ним, чувствуя спиной взгляды оставшихся детей. Он не оглядывался. Дверь за ними закрылась с тихим шипением, отрезая ровный гул большого помещения. Мужчина шёл быстро, не оборачиваясь, и Эндрю приходилось почти бежать, чтобы не отставать.       Они прошли несколько поворотов и остановились перед дверью с металлической табличкой. Эндрю поднял голову и прочитал: «1-А0». Охранник приложил ладонь к сенсорной панели. Короткий писк, зелёный индикатор и дверь бесшумно отъехала в сторону.       — Заходи, — сказал мужчина. Голос был глухим из-за маски, но приказ прозвучал чётко.       Эндрю шагнул внутрь. Охранник остался снаружи, и дверь за ним закрылась.       Кабинет был небольшим. Стены светло-серыми. Под потолком находилась лампа дневного света. В центре комнаты стояло стоматологическое кресло. Такое же, как в медкабинете во время той «санитарной обработки». Высокое, с подголовником и подлокотниками. Рядом – столик на колёсиках, накрытый белой тканью, и ещё один стол с монитором, клавиатурой и кучей разных бумаг, разбросанных по всей поверхности стола.       Человек в белом халате обернулся от столика. Он был невысоким, с круглым лицом и редкими светлыми волосами, зачёсанными набок. На груди – бейдж, но Эндрю не стал читать. Мужчина улыбнулся.       Улыбка была широкой, открытой, с мелкими морщинками. Она не доходила до глаз. Глаза оставались холодными, изучающими.       — Привет, — сказал мужчина. Голос мягкий, почти ласковый. — Ты, наверное, испугался, да? Ничего страшного. Это твоя первая процедура. Такая была у всех.       Эндрю молчал. Стоял у двери, не двигаясь.       — Садись, — мужчина указал на кресло. — Это не займёт много времени.       Эндрю не пошевелился. Мужчина подождал секунду, потом улыбнулся шире.       — Не бойся. Честное слово.       Эндрю медленно перевёл взгляд на кресло. Потом снова на мужчину. И так же молча, не говоря ни слова, подошёл и сел.       Обивка была холодной, скользкой. Он откинулся на спинку, и тут же над ним загорелась лампа. Круглая, хирургическая, направленная прямо в лицо. Свет ослепительный, белый, с синеватым отливом. Эндрю зажмурился, дёрнул головой в сторону.       — Потерпи, — сказал мужчина. — Это чтобы мне лучше было видно.       Он подкатил столик поближе. На нём лежали какие-то приборы, упаковки, флаконы. Мужчина взял тонкую пластиковую палочку с ваткой на конце, макнул во что-то и начал протирать Эндрю шею и ключицы. Жидкость была холодной, пахнущей спиртом.       — Я – доктор Харрис, — представился он, не прекращая возиться. — Первое время буду вести твои процедуры.       Он снова улыбнулся. Эндрю молчал. Сжал пальцы на подлокотниках.       — Сейчас мы проведём небольшое тестирование, — продолжал Харрис. Он взял несколько круглых белых наклеек с разноцветными пластиковыми защёлками, от которых дальше тянулись белые провода. — Наклеим электроды. Это не больно.       Он взял один датчик и протянул руку к вороту халата Эндрю.       — Можно?       Эндрю не ответил. Харрис воспринял это как согласие.       Холодные пальцы взялись за край халата и задрали его вниз, оголяя грудь. Кожа покрылась мурашками. Эндрю дёрнулся, но Харрис уже прижимал первую наклейку чуть ниже левой ключицы.       — Всё хорошо, — сказал Харрис. — Не дёргайся.       Он приклеил вторую наклейку на грудину. Третью – под правую ключицу. Четвёртую – на левое предплечье, чуть выше браслета. Пятую – на правое. Эндрю сидел неподвижно. Провода тянулись от груди и рук к монитору.       — Молодец, — сказал Харрис, закончив. — Терпеливый мальчик.       Он повернулся к монитору. Харрис посмотрел, довольно кивнул. Эндрю молчал. Смотрел на руки мужчины.       Тот взял со столика тонкий пластиковый шприц, всё ещё запакованный. Разорвал упаковку, снял колпачок с иглы. Игла блеснула.       Затем он взял маленький флакон. Стеклянный, прозрачный, с резиновой пробкой. Внутри была жидкость.       Эндрю никогда раньше не видел такой. Не прозрачная, не мутновато-белая. Она была синей. Яркой, почти неестественной – как сок из пластиковой бутылки, который показывают в рекламе по телевизору. Но эта жидкость не казалась съедобной. Она была какой-то… чужой. Неправильной. Такой цвет не бывает у того, что вводят в человека.       Харрис вставил иглу в резиновую пробку, перевернул флакон вверх дном. Медленно, плавно нажал на поршень – воздух вышел, шприц наполнился до половины. Синяя жидкость переливалась в пластиковом цилиндре, поблёскивала в свете лампы.       Эндрю смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Внутри него всё похолодело.       Это не было похоже ни на прививку, ни на укол, ни на забор крови. В детском доме ему делали уколы – от гриппа, от кори, от всего, что положено по графику. Те уколы были прозрачными или белыми. Обычными. Скучными. А это было что-то другое.       Теория о жутких экспериментах над детьми вдруг всплыла в его голове. Он не верил в неё раньше. Думал, что это сказки, чтобы пугать малышей. Но сейчас, глядя на эту синюю жидкость в шприце, он понял: возможно, это не сказки. Возможно, всё правда. И его сейчас будут использовать как подопытного кролика.       Он не сказал ни слова и начал приподниматься. Паника подкатывала к горлу.       Сначала локти упёрлись в подлокотники, спина оторвалась от обивки. Потом быстрее. Он выпрямился, ноги почти коснулись пола. Он хотел встать. Просто встать и убежать.       — Тихо-тихо, — сказал Харрис.       Его рука – холодная, сухая – сомкнулась на запястье Эндрю. Хватка стальная. Эндрю дёрнулся. Бесполезно. Пальцы доктора только сжались сильнее.       — Пустите! — повысив голос, сказал Эндрю.       Он дёрнул рукой, пытаясь освободиться. Никакого результата. Замахнулся свободной рукой и ударил кулаком Харриса по плечу. Тот даже не пошатнулся. Только улыбка стала шире.       — Всё будет хорошо, — сказал он.       — Отпустите! — закричал Эндрю, размахивая уже ногами.       Он бил по руке, которая держала его запястье, царапал ногтями. Пытался оторвать пальцы доктора от своей кожи. Начал пинаться. Ноги ударили по ножке кресла, по столику на колёсиках. Столик качнулся.       — Отпустите меня! — кричал Эндрю, извиваясь всем телом. — Не трогайте!       Он выгибался в кресле, пытаясь выскользнуть. Одно плечо почти освободилось. Но Харрис перехватил его за локоть, прижимая обратно.       — Перестань, — сказал мужчина. В голосе появилось раздражение. Улыбка не сошла.       — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — заорал во весь голос Эндрю.       Он махал руками – левой, правой, любой, которая была свободна. Пинал ногами, цепляясь пятками за подлокотники, за край столика. Извивался, пытаясь сбросить с себя чужие руки, чужие пальцы. Каждое прикосновение жгло.       Слёзы потекли по щекам. Он не заметил, когда начал плакать.       — НЕТ! — кричал он, дёргаясь. — ОТПУСТИТЕ!       Он ударил ногой по столику сильнее. Столик завалился набок. Всё, что на нём лежало, полетело на пол с грохотом. Пластиковые упаковки, флаконы, ватные шарики, инструменты – всё рассыпалось. Что-то стеклянное разбилось. Тонкий, жалобный звон.       — НЕ НАДО! — кричал он, уже задыхаясь. — ПОЖАЛУЙСТА! НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ!       — Хватит, — сказал Харрис. В голосе прорезалась сталь.       Он схватил Эндрю за плечи обеими руками, прижимая к креслу. Эндрю бил его по груди, по рукам – куда попало.       — НЕ ТРОГАЙТЕ! ПУСТИТЕ!       Он почувствовал, как пальцы Харриса впиваются в плечи. Чужое тепло проникает сквозь ткань халата, обжигает кожу. Он хотел только одного: чтобы его отпустили. Чтобы эти руки перестали его касаться.       — Я НЕ ХОЧУ! — заорал Эндрю, забившись с новой силой.       Вдруг чья-то рука взяла его за запястье. Не доктор. Рука была больше, тяжелее, пальцы толще, жёстче. Эндрю дёрнулся, открыл мокрые от слёз глаза и увидел чёрную маску.       Охранник стоял за спинкой кресла.       Эндрю не слышал, как открылась дверь. Не видел, как он вошёл. Может, он был здесь всё это время, а может, зашёл только что, когда грохот упавшего столика заглушил всё.       С каких пор он здесь? Эндрю не знал. Мысли путались. Сердце колотилось в бешеном ритме. Слёзы заливали глаза.       Охранник не сказал ни слова. Взял правую руку Эндрю, вытянул вдоль подлокотника, прижал ладонью вверх. Держал крепко – не пошевелить. Вторая рука охранника легла на плечо, прижимая к спинке кресла.       — НЕТ! — закричал мальчик. — НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕТ!       Эндрю не мог двинуться. Совсем. Только голова ещё вертелась, а ноги продолжали бегать по воздуху в бесполезных попытках вырваться. Только крик здесь вырывался из горла.       Харрис подошёл ближе. Улыбка висела на его лице, как маска. Фальшивая и приторная. Он взял левую руку Эндрю – ту, которая ещё пыталась бить, царапать, отталкивать, – и тоже прижал к подлокотнику. А затем потянулся к самому подлокотнику. Эндрю скосил глаза и увидел ремешки.       Тонкие, кожаные, тёмно-серые. Почти сливались с обивкой кресла. Они свисали с боков подлокотников. Как Эндрю не заметил их раньше? Не обратил внимание? А теперь доктор брал один из них в руки.       Харрис ловко обмотал ремешок вокруг левого предплечья Эндрю и затянул. Кожаный хомут сжал руку чуть ниже локтя.       Мужчина затянул ремешок на правом предплечье. Он протёр внутреннюю сторону локтя Эндрю холодным тампоном. Кожа под ваткой заледенела.       — Сейчас всё пройдёт, — сказал Харрис.       — НЕТ! — продолжал кричать Эндрю, выгибаясь в кресле. — НЕ НАДО! ПОЖАЛУЙСТА!       Охранник прижал его сильнее. Рука на плече стала тяжелее, пальцы на запястье сжались до боли. Харрис поднёс шприц.       Эндрю смотрел на иглу, не в силах отвести взгляд. Она приближалась к его руке.       — НЕЕЕТ! — закричал он.       Игла вошла в вену.       Эндрю почувствовал глухой, давящий толчок. Потом холод. Жидкость растекалась по вене, как ледяная река, поднимаясь от локтя к плечу, от плеча к груди. Он снова закричал. Не слова – просто звук. Громкий и хриплый.       Харрис вытащил иглу, прижал к месту укола вату и обмотал бинтом.       — Всё, — сказал он. — Готово.       Он погладил Эндрю по голове. Тот отшатнулся от прикосновения, как от удара.       — Умница, — сказал Харрис. — Такой смелый.       Он улыбался.       Эндрю не ответил. Не мог.       Он сидел в кресле, тяжело дыша. По лицу текли слёзы, смешиваясь с потом. Провода, свисающие с его рук и груди, натянулись. Внутри разливалась тяжесть.       А потом всё поплыло.       Не сразу. Сначала просто чуть-чуть размылись края – стены, потолок, фигура Харриса. Эндрю моргнул, думая, что это слёзы. Но нет. Слёзы высохли, а стены продолжали плыть.       Белый потолок, который был белым всегда, везде, в каждом коридоре, в каждой комнате, вдруг начал переливаться. Сначала едва заметно, потом ярче. Холодный белый стал тёплым. Потом в нём появился жёлтый. Потом розовый. Краски расползались по потолку, как масло по воде, перетекая одна в другую. Эндрю смотрел и не мог понять – это происходит на самом деле или только у него в голове.       Стены тоже менялись. Серый стал фиолетовым. Потом синим. Потом снова серым, но уже с зелёными разводами. Они двигались, пульсировали, дышали.       Эндрю попытался сфокусироваться. Не получилось. Всё плыло. Комната качалась, как палуба корабля.       Он почувствовал, как пальцы Харриса расстегивают ремешки. Щелчок – правая рука свободна. Ещё щелчок – левая. Провода всё ещё висели на наклейках. Харрис начал отстёгивать и их, один за другим. Наклейки отдирались от кожи неприятно.       — Вставай, — прозвучал голос доктора. — Пойдём.       Эндрю не успел встать сам.       Мужчина в чёрном схватил его за ворот халата. Пальцы вцепились в ткань сзади, под самый затылок, и дёрнули вверх. Эндрю поднялся, но не сам. Его просто вытащили из кресла, как котёнка за шкирку. Ноги коснулись пола, он пошатнулся, голова закружилась. Краски перед глазами смешались в один пёстрый водоворот.       — Двигайся, — сказал охранник.       Он толкнул Эндрю в спину. Потом ещё раз. Рука на вороте не отпускала, держала крепко. Халат тянул назад, давил на горло.       Эндрю шёл, спотыкаясь. Ноги плохо слушались. Пол под ними то приближался, то удалялся. Стены справа и слева переливались всеми цветами, какие он только мог представить, и ещё теми, которых не мог.       Эндрю не заметил, как они дошли до выхода. Дверь открылась – кто-то нажал на панель. Эндрю не видел кто. Наверное, Харрис.       Они вышли в коридор.       Свет здесь был таким же белым, как везде. Но для Эндрю он теперь был не просто белым. Он тёк по стенам, как вода. В нём плавали цветные пятна, оставляя за собой длинные хвосты.       Эндрю шёл, глядя под ноги. Смотреть по сторонам было слишком ярко, слишком больно для глаз. Рука на вороте вела его вперёд.       Харрис шёл рядом. Эндрю видел его краем зрения. Белый халат, который тоже переливался, становясь то розовым, то голубым. Мальчик не смотрел на лицо мужчины – знал, что увидит эту улыбку.       Они остановились перед другой дверью, такой же, как и предыдущая, с табличкой «2-А0». Харрис приложил ладонь к панели. Дверь щёлкнула и открылась. Эндрю переступил порог, и дверь за ним закрылась.       Этот кабинет не походил на предыдущий. Тот был с серыми стенами, с лампой под потолком, с креслом, которое раскладывалось – там можно было лежать, вытянув ноги, почти как на кровати. Там на подлокотниках висели кожаные ремешки, притороченные к краям. Эндрю помнил, как они сжимали предплечья.       Здесь всё было иначе.       Стены были не серыми, а белыми – матовыми, поглощающими любую тень. Ни лампы, ни светильника, ни даже намёка на источник света, но при этом всюду царило ровное сияние, которое исходило из самих стен. Пол всё так же был белым. Он отражал босые ступни Эндрю как мутное зеркало.       В центре комнаты стояло кресло. Тоже белое, как и всё вокруг. Но другое. Оно не раскладывалось. У него не было откидной спинки, не было выдвижной подставки для ног. Оно было создано только для одного – чтобы сидеть. Высокое, узкое, с жёсткой прямой спинкой и широкими подлокотниками. Никаких ремешков. Вместо них были металлические дуги. Они крепились к подлокотникам с обеих сторон, к передним ножкам на уровне голеней и сбоку от подголовника. Дуги были покрыты белой эмалью, сливались с креслом, почти не бросались в глаза. Но они были. Толстые, гладкие, с замками, которые только и ждали, чтобы захлопнуться.       — Садись, — прозвучал голос Харриса.       Эндрю попятился, спина упёрлась в дверь. Не открылась. Рука в чёрной перчатке легла на плечо. Эндрю дёрнулся, попытался ударить локтем, но охранник перехватил его второй рукой и повёл, разворачивая, подталкивая к креслу.       — Не надо, — тихо выдохнул Эндрю. Голос прозвучал сипло.       Охранник подвёл его вплотную к креслу и нажал на плечо. Эндрю сел. Кожа кресла была ледяной. Холод пробил сквозь халат, сквозь кожу, до костей. Ноги повисли в воздухе. Это кресло было выше предыдущего, и теперь он не доставал до пола. Ноги болтались в пустоте, бесполезные.       Харрис подошёл. Не улыбался. Сначала он взял правую руку Эндрю. Холодные пальцы легли на запястье. Эндрю отдёрнул руку, однако пальцы тут же нашли её снова, прижали к подлокотнику. Белая металлическая дуга щёлкнула, смыкаясь вокруг предплечья. Металл был холоднее кожи, холоднее воздуха. Он обжигал.       Затем Харрис отпустил правую руку и взял с небольшого столика, которого Эндрю раньше не замечал, маленький планшет. Как пульт, но без кнопок, сенсорный. Тонкий и белый. Просто гладкая стеклянная пластина. Он поднёс его к левому запястью Эндрю, к браслету. Тот самый браслет, который был на нём с момента пробуждения. Экран планшета засветился. Харрис держал его так несколько секунд, чуть повозившись, будто настраивая что-то. Потом убрал пульт в карман своего халата.       Эндрю посмотрел на браслет. Зелёная точка, которая горела там всё это время, теперь была красной.       Харрис взял левую руку Эндрю, прижал к подлокотнику. Вторая дуга щёлкнула. Потом он нагнулся. Эндрю дёрнул ногой, пытаясь оттолкнуть его. Нога двигалась медленно, непослушно. Препарат тянул мышцы, делал их ватными. Холодные пальцы обхватили лодыжку, прижали к передней ножке кресла. Ещё одна дуга щёлкнула. На этот раз вокруг щиколотки. Металл сжал ногу чуть выше косточки. Вторая нога так же.       Харрис зашёл за спину. Пальцы коснулись висков. Они поправили положение головы, прижали затылок к подголовнику. Белая дуга, прикреплённая сбоку, легла на лоб и с небольшим усилием затянулась. Голова застыла. Эндрю не мог повернуть её ни вправо, ни влево, ни опустить подбородок. Только смотреть прямо перед собой.       Теперь он не мог пошевелить ни руками, ни ногами. Только глаза ещё двигались – смотрели то на Харриса, который отошёл к небольшому экрану, встроенному в стену, то на охранника, застывшего у двери.       С потолка начало опускаться кольцо. Эндрю не заметил его раньше. Восемь экранов, скреплённых между собой – три спереди, два по бокам, три сзади. Они опускались плавно, бесшумно, как огромная пасть, закрывающаяся над жертвой. Рама встала на уровне головы Эндрю. Он оказался внутри восьмиугольной клетки из чёрного стекла. Глубокий, холодный чёрный цвет, который отражал его собственное лицо.       Экраны засветились.       Белый свет ударил со всех сторон. Восемь источников, восемь лучей, сфокусированных на одной точке. Эндрю зажмурился, но свет всё равно проник сквозь веки, выжигая красное марево. Глаза защипали, заслезились. Он попытался прикрыть лицо руками, однако дуги держали предплечья. Попытался отвернуться – дуга на лбу не давала.       Потом экраны начали вращаться.       Сначала медленно. Эндрю ещё успевал заметить, как чёрные рамки смещаются, как меняется угол падения света. Затем быстрее. Белые экраны сливались в одну движущуюся ленту. Ещё быстрее. Лента превратилась в кольцо. Ещё быстрее – и кольцо размазалось в сплошную белую стену, кружащуюся с такой скоростью, что Эндрю перестал различать отдельные кадры.       Он не видел ничего, кроме белого цвета. Ни экранов, ни рамок, ни границ. Бесконечная белая пустота, давящая на глаза, на мозг, на самую суть его существа. Голова закружилась. Он потерял чувство верха и низа. Ему казалось, что кресло падает в бездонную пропасть, что он летит вниз, в никуда.       Сердце колотилось где-то в горле. В ушах нарастал белый телевизионный шум. Восемь динамиков, восемь источников шума, они накладывались друг на друга, множились, отражались от белых стен, создавая какофонию.       В этой белизне начали проявляться узоры. Сначала едва заметные – тонкие нити, паутина, расходящаяся от центра. Они были цветными: красными, синими, зелёными, жёлтыми, серо-буро-малиновыми. Они становились ярче, толще, ветвились, переплетались, как живые вены, пульсирующие в такт сердцебиению. Узоры складывались в геометрические фигуры и тут же распадались, превращаясь в хаотичные линии, которые снова собирались в новые формы. Эндрю смотрел на них, и глаза болели так, будто их натирали песком. Но он не мог закрыть их – веки не слушались.       Потом из узоров начали выныривать сцены.       Они вырывались наружу, как извержение. Отрывистые, рваные, лихорадочные, как кадры старой плёнки, которую прокручивают с бешеной скоростью. Чьё-то лицо. Нет, несколько лиц. Искажённые криком, размазанные, неузнаваемые. Чьи-то руки тянулись к нему, хватали за горло, за плечи, за волосы. Стены, заляпанные чем-то тёмным. Кто-то кричал, но слов нельзя было разобрать, только интонация, только ужас в каждом слоге.       Эндрю не мог разобрать детали. Не мог понять, что это – его воспоминания, его кошмары или чужие видения. Но внутри поднималась паника. Мозг бил тревогу, посылал сигналы ужаса по всему телу, заставлял сердце биться ещё быстрее, а лёгкие – хватать воздух ртом. Но отказывался объяснять причину. Эндрю чувствовал страх, не связанный ни с чем конкретным.       Ему казалось, что он попал в свой самый отвратительный кошмар. Тот, который забывается через секунду после пробуждения, но оставляет после себя чувство, от которого хочется вывернуться наизнанку. Только здесь он не просыпался. Здесь кошмар был явью.       Сцены мелькали всё быстрее. Они накладывались друг на друга, превращаясь в один сплошной калейдоскоп. Лица, крики, руки, кровь – всё смешалось в безумный вихрь, который кружился вместе с узорами, вместе с белым светом.       Эндрю хотелось кричать. Он открыл рот, втянул воздух и выдавил из себя хриплый, рваный звук.       Шум в ушах нарастал. Он смешивался с вращением, с узорами, со сценами, с биением собственного сердца, превращаясь в один сплошной давящий гул, который заполнил череп, распирал изнутри.       Эндрю попробовал снова. Всеми силами, которые у него остались.       Из горла вырвался визг. Высокий, тонкий, пронзительный. Он не узнавал собственный голос. Визг бил по ушам, перекрывал шум экранов, отражался от белой пустоты, возвращался обратно, множился, накладывался сам на себя. Эндрю визжал, пока хватало воздуха. Визжал, когда воздуха уже не хватало. Визжал, пока лёгкие не начали гореть. Он не мог остановиться. Ему казалось, что, если он замолчит, белая пустота поглотит его целиком. Что визг – единственное, что ещё держит его в реальности.       Свет резко стал ярче.       Намного ярче. Настолько, что это нельзя было вынести. Эндрю вжал затылок в подголовник, зажмурился так сильно, что заболели глазные яблоки. Но свет всё равно жёг сквозь закрытые веки.       Ужасные сцены начали исчезать.       Они таяли, распадались на отдельные цветные кляксы, тускнели, выцветали, как старая фотография на солнце. Лица исчезали, руки исчезали, крики исчезали. Остались только разноцветные узоры. Но они тоже бледнели под напором этого ослепительного белого света.       Вращение замедлилось.       Эндрю заметил это не сразу. Он всё ещё пытался спрятаться от света. Белая стена снова распалась на отдельные экраны. Чёрные рамки вернулись на свои места. Разноцветные узоры пропали, оставив после себя только белизну.       Экраны кружились всё медленнее. Кольцо больше не размазывало свет. Теперь это были просто чёрные прямоугольники с белыми экранами, плавно движущиеся по кругу. Медленнее. Ещё медленнее. Остановились.       Свет погас. Не резко, а постепенно, будто кто-то медленно убавлял яркость. От ослепительно-белого до тускло-серого, до полной темноты.       Тишина.       Перед глазами всё ещё плавали цветные пятна. Они мельтешили перед лицом, не давая сфокусироваться. Потом пятна начали оседать, исчезать.       Лицо было мокрым. Он не заметил, когда начал плакать. Подошёл Харрис. Его шагов не было слышно. Он снова достал из кармана тот маленький белый пульт и поднёс к левому запястью Эндрю. Мужчина повозился несколько секунд, что-то настраивая, потом убрал планшет обратно в карман халата. Красная точка на браслете снова стала зелёной.       Харрис отстегнул дугу на лбу. Металлический щелчок, и голова Эндрю упала вперёд – сил держать её не осталось. Он посмотрел вниз, на колени. На белом халате виднелись маленькие тёмные пятна. Капли. Они падали с лица Эндрю.       Красные.       Харрис отстегнул дуги на руках – щелчок, щелчок. На ногах – ещё два щелчка. Эндрю поднял дрожащую правую руку и медленно провёл пальцами по щеке. Подушечки встретили влагу. Он опустил руку.       Пальцы были в крови. Тёмно-красной, ещё тёплой.       Он снова поднёс руку к лицу. Две тонкие дорожки тянулись от уголков глаз к подбородку, рассекая щёки на две половины.       Харрис стоял рядом. Не говорил ни слова. Не протянул салфетку, не спросил, как он себя чувствует. Он просто смотрел и улыбался. Улыбка вернулась на его лицо. Широкая. Улыбка человека, который только что получил именно то, чего хотел.       Эндрю смотрел на эту улыбку, на пятна крови на белом халате, на собственные красные пальцы и молчал. Ему нечего было сказать.       Охранник подхватил его под мышки, поставил на ноги. Эндрю качнулся, но мужчина держал его за ворот, не давая упасть.       Харрис уже отвернулся, стоял к ним спиной, что-то набирая на планшете. Охранник повёл Эндрю к выходу. Дверь открылась.       Коридор был уже знакомым, белым. Эндрю шёл, спотыкаясь, и чувствовал, как по лицу течёт кровь: липкая, тёплая, солёная, с металлическим привкусом, если случайно попадала на губы.       Он опустил взгляд. На белый пол, прямо перед его босой ступнёй, упала красная капля. Она лежала на гладкой поверхности кляксой. Эндрю сделал шаг. Капля осталась позади, новая родилась на её месте. И ещё. И ещё. Красные точки выстраивались в цепочку, отмечая путь, который он прошёл от кабинета.       В какой-то момент он заметил тень. Не свою. Его собственная – слабая, размытая, едва заметная из-за ровного света, падающего отовсюду, – тащилась позади, привязанная к пяткам. А эта двигалась перед ним. Чёрная, плотная. Она возникала на полу за пару шагов до него, скользила вперёд, исчезала, снова появлялась. Эндрю остановился – тень замерла. Он пошёл – тень двинулась дальше, опережая его ровно на полшага.       Он не мог понять, что это. Не мог объяснить. Но смотреть на неё было легче, чем на белые стены.       Красная капля крови упала прямо в эту тень.       Тёмное пятно дрогнуло. Или показалось. Капля исчезла, растворилась в черноте, не оставляя следа на полу. Тень будто бы забрала её себе. И вместе с каплей что-то ещё.       Тупая боль в висках чуть притупилась. Давление в груди ослабло. Эндрю не мог объяснить этого. Будто бы тень забирает его страдания. Каждая капля крови, которую она проглатывала, уносила с собой кусочек ужаса, паники и отчаяния.       Он замер, глядя на чёрное пятно на белом полу. Ему захотелось шагнуть прямо в него. Провалиться. Исчезнуть. Чтобы не идти больше по этому бесконечному коридору, не чувствовать, как кровь сохнет на лице, не ощущать на себе прикосновения чужих холодных рук. Чтобы всё это закончилось. Закончилось прямо сейчас.       Он сделал шаг, но тень отступила. Она скользнула вперёд, не давая наступить на себя.       Охранник потянул его за ворот, заставляя двигаться дальше. Эндрю послушался. Тень снова мелькала впереди. Коридор кончился. Знакомая дверь.       Охранник схватился за ручку, которая представляла собой лишь небольшое углубление в двери, находящееся на уровне глаз мальчика. Эндрю шагнул внутрь своей камеры. Белая комната. Белая койка. Белый потолок. Он рухнул в кровать, не обращая внимание на кровавые разводы на своём лице, руках и одежде. Свернулся калачиком, прижал колени к груди.       Свет погас.       Комната погрузилась в тьму – такую же плотную, как та тень в коридоре. Эндрю закрыл глаза, и тьма сомкнулась над ним. Провалиться в сон, как провалиться в ту тень. Та же чернота. То же исчезновение. Только здесь не нужно было собирать капли крови. Здесь можно было просто забыться.       Тьма забирала его, как забирала и его боль.       Эндрю не сопротивлялся.

***

011 (М): Имя: Веснински (имя неизвестно) Возраст: 8 лет Внешность: тёмно-русые вьющиеся волосы и чёрные глаза В Зените: 7 лет Дар: ? Травма: ? Как попал в Зенит: инъекция (подопытный собственного отца) 079 (Ж): Имя: ? Возраст: ? Внешность: ? В Зените: ? Дар: ? Травма: ? Как попала в Зенит: недостаточно хорошо скрывалась (подробностей нет) 098 (Ж): Имя: ? Возраст: 6 лет Внешность: длинные чёрные волосы и тёмные глаза В Зените: 4 года Дар: Аквакинез Травма: ? Как попала в Зенит: на эмоциях (подробностей нет) 118 (М): Имя: ? Возраст: 10 лет Внешность: белые волосы и голубые глаза В Зените: 3 с половиной года Дар: Телекинез Травма: ? Как попал в Зенит: на эмоциях (подробностей нет) 209 (М): Имя: ? Возраст: ? Внешность: крупное телосложение, густые брови В Зените: ? Дар: ? Травма: ? Как попал в Зенит: ? 263 (М): Имя: ? Возраст: 11 лет Внешность: веснушчатый, со светло-русыми волосами В Зените: 1 с лишним год Дар: «Рапид» или же ускоренный метаболизм Травма: ? Как попал в Зенит: на эмоциях (подробностей нет) 317 (М): Имя: Эндрю Доу Возраст: 9 лет Внешность: блондинистые волосы и карие глаза В Зените: 1 день Дар: ? Травма: ? Как попал в Зенит: отклонения в анализах (медкомиссия)