День первый, день второй (29-30.06, понедельник-вторник). Прага

*** — Он назначил встречу? — трель мобильного застаёт Баки в ванной, и он торопливо выглядывает оттуда обратно в номер: в джинсы успел втиснуться, а в футболку нет, и руки свирепо растирают голову полотенцем, чтобы махровая ткань быстрее впитала воду с мокрых волос. — Да, — Стив кладёт телефон на журнальный столик. — Сегодня, в четверть шестого. — Где? — В какой-то пивной в центре. — И хоть у Роджерса слух несколько менее музыкальный, нежели у Баки, но супер и здесь тоже супер, так что Стив чётко, как диктофон, воспроизводит звуки незнакомого ему чешского языка: — «У Флекув», Кршеменцова,11. Баки опускает полотенце на шею и, прислонившись позвоночником к чёрному дверному косяку, смеётся длинно, с блеском глаз сквозь веера густых, ещё чуть влажных ресниц. — Да, у парня есть кое-что в голове. — Знаешь, что это за место? — вскидывает брови Стив. — Да кто ж не знает?! Каждый, буквально каждый турист, хоть раз побывавший в Праге, не может не заглянуть туда. Абсолютный must-be для любителей местной экзотики и Мекка для поклонников аутентичного чешского пива. — Хм, — Стив чуть хмурится. Если заведение настолько популярно, там наверняка всё на виду. Насколько удобно оно для разговора с их «контактом», принимая во внимание, что в нынешних условиях им нельзя «засвечивать» встречу? Баки улавливает сомнения Роджерса и с усмешкой качает головой в отрицании. — Не-не. Идеальное место для такого дела, как наше. Потому что... Да ладно, просто поверь. Скоро сам увидишь. ...Они прилетели в Прагу позавчера около полуночи, в образе добропорядочных отпускников, желающих узнать поближе что-нибудь «европейское, старинное и красивое», пускай и не очень разбирающихся в этом «чём-нибудь». Впрочем, по дороге из аэропорта, в сумраке, сквозь окошко такси, ничего особенно интересного не удалось разглядеть — обычный, почти безликий, разве только довольно зелёный город: обычные дорожные развязки, фонари, газоны, расписанные граффити стены и эстакады. Разве только перед их отелем часть улочки оказалась не залита асфальтом, а замощена старой, выглаженной подошвами и шинами брусчаткой. Отель «Агрикола» оказался мил, но крайне скромен, номер на двоих — маленькие «европейские» «три звезды» — одна комната с ванной, минимально меблированная... Только и примечательного, что комната эта — мансарда на четвёртом этаже. Стены не в обоях, а белёные, и толстенные скошенные потолки подпёрты массивными растроенными сверху чёрными деревянными балками. — Шикарно, — говорит Баки, падая спиной на постель. Но стоит им ранним утром выйти наружу... Контакт должен связаться с ними по телефону, — у Стива в кармане простенький аппарат с одноразовым местным номером, который им передали как посылку вместе с ключами на ресепшене, — а до назначения встречи они продолжают изображать обычных туристов. Так что для них заказана стандартная приветственная экскурсия с показом основных достопримечательностей, да ещё Баки весь полёт изучал загруженные в планшет обзоры и путеводители: он был в городе прежде и знает его изнанку — проходные дворы, тёмные уголки, укромные места — но не знает ничего о самих этих местах. Выходит, в какой-то мере Прага и для него в новинку тоже. В буклете, который им дали, сказано, что все экскурсии начинаются в центре, на Площади Республики, у средневековой Пороховой башни, в восемь утра, и Роджерс с Барнсом, позавтракав в номере тем, что привезли с собой, — спаси господь скромный гостиничный шведский стол от утреннего аппетита двух суперсолдат! — выходят из подъезда отеля. Снаружи прохладно, под ветром даже чуть зябко, хотя вроде уже вот-вот настанет начало июля; улочка наполовину затянута тенью, от влажной брусчатки поддаёт холодной сыростью... Но между домами сияет ослепительное золото солнца, и стоит им по крутому склону дойти до угла, как прямо там уже сразу лукавая и весёлая красавица-столица начинает легонько заигрывать и кокетничать с ними, так и этак показывая себя. Следуя роли, они не заказывают такси в центр, до места встречи совсем нетрудно добраться и на трамвае... Но он, этот двадцать второй номер, оказывается не хуже экскурсионного автобуса. И Баки посмеивается, прикрывая друга от толпы, заполняющей вагон, оттого что Стив, будто ребёнок в Диснейленде, намертво, не оторвать, прилипает к боковому окну. Роджерс был в Париже и в Мехико, в Риме и Дели, да даже в Петербурге и Катманду... Но доселе он не видывал ТАКОГО места. Прага — город, сросшийся однажды из нескольких отдельных частей, каждый из которых имел свою ратушу, храмы, рынки, собственные особенности образа жизни. Прага — город, испытавший за свою жизнь несколько периодов бурного роста, а в промежутках будто погружавшийся в зачарованный сон на несколько столетий... И оттого тяжеловесная готика императора Карла IV соседствует здесь с ренессансом и барокко венских Габсбургов, и вырастают затем вокруг них прихотливые ар-деко и модерн начала ХХ века. Стив и Баки следуют сперва за экскурсией, но отстают от неё довольно быстро. Пока телефон не завибрирует в кармане, Роджерс хочет увидеть ВСЁ. Он торопится впитать в себя как можно больше Праги. И вот они мерят шагами длинную, просторную Вацлавскую площадь, увенчанную тёмной громадой Национального музея. Они обходят Старе Место с его кривыми узкими улочками, в которых кипит броуновское движение сотен тысяч разноязыких туристов; охватывают взглядом силуэт-символ Праги — многослойные шпили храма Святой Марии над Тыном; ждут боя курантов и хоровода аллегорических фигур на другом символе старой столицы, знаменитых астрономических часах-Орлое, чьи циферблаты показывают время, срок восхода и захода солнца, фазы луны, календарные дни и бог знает что ещё. Они поднимаются к крепости Пражского Града и исследуют его башни, храмы и сады, прогуливаются вдоль Златой улички с её крошечными разноцветными домиками, сохранившимися словно бы с каких-то допотопных ещё времён. Пониже жёлтой громады дворца Шварценбергов, при виде которой сами собой вспоминаются романы Дюма о коварстве и страстях эпохи Медичи, сворачивают к нарядной Лоретанской площади, затем поднимаются на соседний с Пражским Градом холм и обедают на открытой террасе под стенами старинного Страговского монастыря: там будто прямо под их ногами лежат зелёные сады, а чуточку дальше открывается потрясающий панорамный вид на Прагу от центра до дальних её кварталов. Спускаются вниз с холма, пересекая сверху вниз уютную и чуднУю часть города под названием Мала Страна. Проходят через Вальдштейнские сады — садик со статуями и ренессансной театральной сценой, относящийся к дворцу знаменитого Альбрехта фон Валленштейна, и Стив, чуть хмуря брови, рассказывает Барнсу историю и этого сада, и его хозяина, полководца и придворного времён Тридцатилетней войны, прославленного своим взлётом из полной безвестности к пределу могущества и, затем, нежданной и страшной гибелью в результате заговора. К концу разговора опять добираются до Карлова моста — и опять он выглядит так, будто поперёк водного потока течёт другая, людская река, с собственным фарватером, порогами и водоворотами. Играют музыканты, художники рисуют прохожих или торгуют готовыми работами, туристы фотографируются, загадывают желания, бросают в реку монетки на встречу и удачу; и над всем этим так странно контрастно возносятся чёрные от времени и влажности Распятия и статуи всевозможных святых. По мосту Роджерс и Барнс пересекают Влтаву, возвращаясь в Старе Место опять, потому что за один раз рассмотреть там всё по определению невозможно. А когда начинают сгущаться синие сумерки и шумные стада туристов в центре становятся совершенно невыносимы, Баки несильно хлопает одурелого от впечатлений Стива по плечу, и они идут в сторону своего отеля пешком, вдоль маршрута того же самого двадцать второго трамвая. Им открывается то здание театра, полупрозрачное, сплошь из ячеек гранёного стекла, будто оклеенная бесчисленными бриллиантами шкатулка, то прилавки тёмного и тихого, закрытого сейчас фермерского рынка, то тускло светят вывески магазинов, которые страшно смешат Баки, чей русский язык куда лучше чешского, и Баки всё никак не может донести до Стива, почему же он так ржёт над тем, что «свежий» по-чешски будет «čerstvý». А потом трамвайные рельсы выводят их к большой площади, над которой высятся две башни неоготического собора, остроконечные и ещё более тёмные, чем звёздное небо над головой. По окружности площади газон с ночными, в том числе, цветами, которые раскрылись и пахнут свежо и прохладно, воздух над собором чертят летучие мыши, на мгновение заслоняя крыльями звёзды, шумят деревья, тихо гудят и позвякивают, проезжая мимо, светящиеся вагоны... Стив и Баки сидят на скамейке напротив собора, раскинув руки по краю деревянной спинки, этим движением обнимая и друг друга за плечи, и собор, и площадь, и как будто бы весь этот чуть стихший с наступлением ночи город, и вместе с ним как будто бы весь мир. Стив вдыхает глубоко, всей своей широченной грудью, под его левой рукой тепло шеи и плеча Баки; Барнс, глядя вверх, улыбается как-то особенно мягко и умиротворённо. — О Праге говорят, что это город мистический, — с лёгкой усмешливостью говорит он, когда они поднимаются наконец на ноги. — Что здесь полным-полно всяких-разных странных вещей и даже настоящих чудес. Стив в безмолвном ответе прихватывает его пальцами между шеей и плечом: само собой, он понял, что Баки имеет в виду. Они оба видели магию в полный рост, однако в мистику, в отличие от магии, не верят ни капли. И тем не менее ощущение необыкновенной красоты и покоя, которое оба испытали на этой площади, под собором святой Людмилы, вполне может сойти за маленькое чудо, в котором магия совершенно ни при чём. *** Их контакт звонит им рано утром. И, хотя встреча назначена ближе к вечеру, после звонка уже невозможно расслабиться так же, как вчера, бездумно и совсем. Мысли, как вращающаяся вода в воронке, устремлены к предстоящему... Но Стив, у которого внутри как бы наполовину взведена пружина, тем не менее не намерен тратить время случайно выдавшегося отпуска понапрасну. Они с Баки снова приезжают в Пражский Град и осматривают сперва мозаики и витражи собора святого Вита, сохранившийся зал древнего королевского замка, затем идут в тамошнюю картинную галерею, с представленными там полотнами Кранаха, Гольбейна, Рубенса и Тинторетто. Баки... Баки, невзирая на долгие годы дружбы со Стивом, продолжает относиться к искусству просто. Похоже на настоящих людей или предметы либо не похоже. И красиво либо некрасиво. В том смысле, что «некрасивое изначально неэффективно». Но в здешней галерее кое-что привлекает его внимание надолго: картина не очень большая, но вообще и близко ни на что знакомое не похожая. Подпись на табличке внизу гласит, что это портрет трёх правивших один за другим императоров Габсбургской династии. Ну, нарисованы их величества, прямо скажем, не очень: будь это обыкновенный портрет, пройдёшь мимо и не запомнишь вовсе. Но то-то и оно, что портрет совсем не обычный. Три правителя представлены не плечом к плечу, а... в одном и том же месте холста одновременно. Вся штука в растрах, тоненьких, с лезвие ножа, дощечках, которые, в зависимости от положения смотрящего, заслоняют от его взгляда одни части изображения и позволяют увидеть другие. Смотришь, стоя с левой стороны — видишь Фердинанда I, станешь посредине — разглядываешь Максимилиана II, переместишься до конца вправо — на тебя смотрит алхимик и мистик Рудольф II. Баки несколько раз прохаживается туда-сюда перед портретом, наблюдая, как лица страшно похожих друг на друга монархов — пучеглазых, носатых, темнобровых, с одинаковыми прямоугольными бородками — перетекают одно в другое... Усмехается и бросает Стиву, нетерпеливо готовому тащить Барнса дальше, к полотнам более характерным или известным: — А слабо тебе вот так же нарисовать меня, заноза? Посмотришь с одной стороны — я - тот, что снаружи. Посмотришь с другой... тот, который внутри. Стив вскидывает голову и улыбается — так, как улыбаются, идя в бой. — Неинтересная будет работа. Сольётся воедино в одной точке — точке сердца. Сердце, оно ведь одинаково у обоих. И вот попробуй докажи ему что-нибудь другое. Впрочем, Баки и не будет. Зараза-мелкий всё равно прав. Он прав. Покончив с галереей, они спускаются вниз с холма, до набережной, переходят Влтаву по Манесову мосту с его фонарными столбами, похожими на колонны; идут по набережной мимо помпезной громады Рудольфинума; углубляются в лабиринт тихих и почти безлюдных, по сравнению с туристским столпотворением центра, улочек. Чувствуют, как проголодались, ощутив суперским своим обонянием головокружительный запах жареного мяса, и заказывают обед в каком-то пустом, спокойном, сонном крошечном ресторанчике, в котором, кажется, привыкли обслуживать только местных и сроду не видали туристов. А из ресторанчика, оказывается, всего-то два шага до ещё одного музея — музея средневекового искусства в бывшем монастыре святой Агнессы. Каждый маленький зал посвящён одному столетию; в каждом различные, но связанные чем-то общим церковные образа или картины, резные деревянные скульптуры и искусной работы утварь из соборов... Баки старинные диковинки, в общем, до одного места, он, если нужно как-то провести время, лучше бы посидел и почитал что-нибудь о технических новинках; но он следует за Стивом из зала в зал — как боевое прикрытие, как «номер второй» за плечом. Потому что он знает это выражение на лице у Роджерса. Потому что Стив, даром что рассматривает, изучает, запоминает детали каждого произведения, уже не НАСЛАЖДАЕТСЯ искусством. Он ОБРАБАТЫВАЕТ и АНАЛИЗИРУЕТ то, что видит. Это его способ отвлечься перед дальнейшим, да... но он в эти моменты уже больше не расслаблен ни капли. Но одна фраза Стива заставляет Баки как-то по-новому взглянуть на все эти экспонаты. Стиль живописи и ваяния меняется от века к веку, но, хотя в тринадцатом столетии художники выказывают свою мысль при помощи строго символических пропорций, изгибов тел, положений рук, а в семнадцатом приближают икону к портрету и внутреннее передают через внешнее, через выражение лиц и глаз, изобразить все они хотят одно и то же: обнажённую человеческую душу.