День второй (30.06, вторник). Прага. Встреча и после

*** Когда они выходят из музея, на какой-то из дальних церквей куранты отбивают половину пятого. Трамвай по набережным, и плутание в улочках и переулках Нового Места, где здания начала двадцатого века перемешаны с постройками столетий этак на пять-шесть постарше, — и всё же ноги наконец выносят их из этого лабиринта под табличку с вожделенным названием «Křemencova». «U Fleků» опознаётся сразу, с расстояния, и даже не благодаря главной своей примете — громадным часам с золочёным медведем наверху и буквами названия вместо цифр на циферблате: всякого, входящего на улицу, в этот, ещё отнюдь не вечерний час уже вовсю приветствует немолчный, как прибой, шум весёлых голосов с аккомпанементом из звона кружек и тарелок, что несётся сквозь приоткрытые окна из мелких наборных стёклышек. Но время пока только без пяти пять... И Баки, видя, как у Роджерса в малозаметном постороннему напряжении чуть наклоняется голова и плечи вздёргиваются под рубашкой, быстрым хулиганским движением руки взъерошивает Стиву короткие светлые волосы на макушке. — Смотри, — бросает он, — антикварная лавка. Прямо напротив. Что, как: зайдём? Они проводят в магазинчике четверть часа — Стив рассеянно листает разноязычные пыльные журналы, Баки занимает наблюдательный пост у громадного окна-витрины, откуда отличный вид на дверь «Флеков», делая вид, будто охвачен интересом к выставленной в витрине коллекции стеклянных и фаянсовых пивных кружек. Хозяйка, крошечная морщинистая старушка, укутанная в зелёную кашемировую шаль, смотрит на самоуправствующих посетителей с сонным равнодушием привычки к тем, кто заходит в магазин из одного только любопытства. Баки, разглядывая на свет тиснение на оловянной крышке громадной керамической кружки, тихо вскашливает, Стив вскидывает голову от журнала и по виду Барнса понимает: есть. Их контакт сейчас входит в пивную напротив. А в следующую минуту дверь магазинчика открывается, и на пороге появляется... Наташа Романова. Впрочем, какая же это Наташа? Это туристка, приезжая, и не из Штатов и даже не из Западной Европы, а из какого-то края под гораздо более жарким солнцем: с юга Испании, Италии, возможно, с Балкан. Смугловатая кожа, ещё подчёркнутая чернотой густых длинных ресниц и бровей, что-то восточное, средиземноморско-мавританское или даже африканское в рисунке пухлых тёмных губ, смоляная свободно заплетённая коса, падающая ниже плеч. Она обводит взглядом «экспозицию» лавчонки, потом обращает прищуренные глаза на Барнса и Роджерса. — Па-па, мальчики, — на безупречном французском мурлычет она в сторону Стива и Баки, — так и знала, что застану вас здесь. А вы вот, кажется, совсем меня не ждали, м? Ну, что тут можно ответить? Баки просто оставляет свою позицию у витрины, Стив кладет журнал обратно на столик с витыми облезшими ножками. — Мадемуазель будет осматриваться здесь? — не зная языка, можно подумать, что Барнс ненавязчиво, но жарко заигрывает с праздной и экзотичной молодой дамой. — Да нет. Я в прямом прикрытии, — звенящий смех Наташи противоречит деловитой сути её слов. — На вас контакт, на мне отслеживание и обрубание всех хвостов. Войду внутрь за вами, отсчёт пять минут. Баки «на прощание» одаряет Наташу ещё одной — теперь на вид чуть разочарованной, едва ли не обиженной — улыбкой... Он и Стив пересекают улицу и заходят к «U Fleků». *** «Первый общий зал», вспоминает утреннее указание по телефону Стив. Просторный коридор с несколькими дверями и светящимся впереди выходом во внутренний дворик обшит деревянными планками, окрашенными в чёрный цвет, но, несмотря на это, отчего-то вовсе не кажется мрачным. Стив поворачивает налево, между киоском с сувенирами и барной стойкой с тусклым сиянием медных кранов. И останавливается на пороге почти в растерянности. Как там сказал Баки? «"U Fleků" — абсолютный must-be для любителей местной экзотики»? На страницах обзоров и атласов, которые перед прилётом сюда изучал Барнс, Стив видел и старые фотографии, и копии иллюстраций к знаменитому «Швейку». Так что может со знанием дела поручиться: владельцы «Флеков» приложили все усилия, чтобы интерьеры общих залов максимально точно соответствовали образчикам типичнейших чешских пивных начала двадцатого века. В итоге стены залов, как и коридор, тоже до половины высоты обшиты тёмными досками, наверху к ним прибиты линией медные одёжные крючки: в заведениях для рабочего люда никогда не существовало гардеробных, а уже зачернённые доски не темнели ещё больше оттого, что все приходящие тёрлись о них спинами. Впрочем, помимо типичного, есть тут и кое-что ярко-примечательное — например, то, что потолки и косяки окон расписаны бежевым, зелёным и красным, а на кованых витых люстрах, что свисают с потолка на толстых цепях, плафоны сделаны из пузатых прозрачных пивных кружек. Но главное, прямо скажем, вовсе не в отделке помещений: главное в том, какие в них порядки. Вот такого Стив не встречал в нью-йоркских барах и в своё время, в тридцатые; а уж в двадцать первом веке с его обособленностью, почти отчуждённостью людей друг от друга, подобное и вовсе немыслимо. И только здесь, «U Fleků», всё происходит, будто по-прежнему при Ярославе Гашеке и его герое Швейке. В первом зале нет отдельных обособленных мест, поперёк него тянутся три длинных сплошных стола — тяжеленные, с массивнейшими, с ничем не застеленными, сплошь избитыми и исцарапанными дощатыми крышками; вдоль каждого стола такой же сплошной ряд стульев... так что здесь, в этом зале, ты не выбираешь себе места, а занимаешь то, которое оказывается свободным, и ни дюйма пространства не отделяет тебя от других посетителей, хочешь ты или не хочешь, тебе придётся пристраиваться бок к боку, локоть к локтю с совершенно чужими, незнакомыми людьми. Когда впервые видишь такое, тебе дико, странно, ошеломительно неловко, ты протискиваешься за стол, чувствуя себя каким-то вторженцем, и стараешься поначалу как будто сжаться, заняв собой как можно меньше места. Но проходит пять-шесть минут, и атмосфера незаметно пропитывает тебя, ты замечаешь, что вокруг не стесняется вообще никто. Компании заняты своими разговорами, им нет дела, слышат ли их те, кто сидит рядом, никто не трудится умерить голос хоть на пол-децибела; под расписной потолок зала взлетает мешанина речи на всех мировых языках: западно- и восточно-европейских, азиатских, славянских... и в общем зале «U Fleků» совершенно не считается каким-то нарушением манер и приличий наклониться к соседу, заинтересовавшему тебя своей внешностью, одеждой или наречием, чтобы, без особых извинений даже, спросить на международно понятном, страшно ломаном английском: «А вы из какой страны приехали?» И если ответ дают так же свободно и не чинясь, завязывается оживлённая беседа обо всём и ни о чём: о местной кухне и впечатлениях от Праги, о планах на остальные дни отпуска и о домашних делах. Да, теперь Стив понимает, почему их контакт был так уверен, что их встреча пройдёт не замеченной посторонними. Ну, можно сказать, фортуна нынче всё же самую чуточку им подвораживает: человек, которого они опознали по фотографии, сидит с самого края зала, под окошком, торопливо заливая жажду крупными глотками пива, и рядом, в самом торце длинного стола, вот везение, как раз два свободных места. Стив с Баки усаживаются на прибитую к стене лавку, ёрзают, устраиваясь поудобнее на твёрдых лакированных досках, переглядываются, обмениваются чуть натянутыми улыбками со «случайным», любезно убравшим в сторонку свой рюкзак соседом... Правда, вступить с тем в беседу не успевают. Рядом со столом возникает официант в брусничной фирменной тенниске, с круглым подносом, уставленным кружками душистого пенного тёмного, и враз, — не спрашивая, не предлагая, — с размаху грохает две из них перед новыми посетителями. «Контакт» отрывается от своей порции и необидно смеётся над ошеломлёнными физиономиями Роджерса и Барнса (Баки откуда-то знает, как тут принято, но делает вид, будто и ему в диковинку подобное бессловесно-бесцеремонное, почти свирепое гостеприимство). — Сюда пиво пить приходят. Главное тут — пиво! Цены, конечно, безбожные, на туристов рассчитанные. Ну, всё равно оно того стоит. Flekovsky tmavy lezák 13°. Пять видов солода и специальные дрожжи. Конечно, чтоб оценить его, нужно действительно разбираться в тёмном. Он опять приникает к кружке и не опускает её, пока почти не ополовинивает. Стив с Баки отведывают тоже и, следует сказать, не жалеют. Flekovsky lezák вовсе не напоминает знакомые им ирландские сорта, он многократно мягче, не горчит крепостью, как Guinness, не кажется хмельным кофе с молоком, как Kilkenny. Самую малость карамельный вкус свеж и будто обволакивает язык густой, насыщенной бархатистостью. — Если хотите есть, — продолжает просвещать «сосед», — то спросите меню, там всякие традиционные чешские блюда... А, ну, глядите: вон их как раз несут! Наташе Романовой, как раз в эту минуту вошедшей в зал, приходится торопливо посторониться: мимо неё из коридора тяжёлой поступью проходит дюжий мрачный мужик, и на прикрытом салфеткой плече у него лежит... проще всего описать это как огромную деревянную оконную ставню. На «подносе» высоченной пирамидой наставлено дюжины две, а  то и три тарелок с мясными блюдами — жареными колбасками, говядиной в соусе, ветчинной нарезкой. Запахи за носильщиком тянутся умопомрачительные. Баки встаёт, подходит к соседнему столу, где как раз только что закончили изучать заламинированную листовку-меню, выкладывает глянцевый листок перед собой и Стивом, и они склоняются над ним, сближая головы со «словоохотливым соседом». — Ладно, — говорит «контакт», водя пальцем правой руки по названиям блюд, — сами бумаги я не принёс. Мне ж сообщили, что надо незаметно, тайно... короче, я сосканировал каждую страницу в самом высоком разрешении, они все тут, на флэшке, — Стив, сидящий к «контакту» ближе, ощущает, как левая рука того суёт ему в ладонь что-то небольшое и продолговатое. — Захотите оригиналы, так они в банковской ячейке, на предъявителя пароля, пароль тоже тут записан... Только, ну, знаете, — я не отвечаю, если ничего вы в тех записях не поймёте. Покойный... владелец документа никак решил, что он в одной компании с Шампольоном или Леонардо, те, я слыхал, тоже личные дневники иероглифами вели. — Значит, нам самим разбираться? — максимально нейтрально выбрав слова, переспрашивает Баки. — Ну, выходит так. — «Контакт» неумело, несинхронно со словами тычет в одну из строк меню. — Есть только сам документ, да ещё могу примерно сказать маршрут, по которому они ехали, прежде чем. Ну, об этом тоже там, записано отдельной позицией. — Понятно, — Стив откидывается лопатками на стену. Флэшка давно упрятана в плоский боковой карманчик его джинсов. — Значит, конкретно сказать не можете ничего. — Да я бы и рад, — «контакт» с наигранным видом рубахи-парня пожимает плечами, — но тут уж... Он в пару глотков допивает пиво и подзывает официанта, чтобы расплатиться. И, напоследок, давая уже волю искренней радости, что всё закончилось, улыбается широченно, облапливает ладони Роджерса и Барнса. — Ох, ну, что сказать... офигительно было познакомиться, парни, честно, — заявляет он на прощание и вылезает из-за стола. Баки рассеянно вглядывается в меню, потирая подбородок. — Ну, и что скажешь? — интересуется у него Стив. — Хм, не знаю я... Не знаю, настолько ли голодный, чтобы заказывать что-нибудь прямо сейчас. Пива вот кружечку ещё точно выпью. Покурю только сначала. Зажигалку дашь? — и он требовательно протягивает руку. Стив роется в кармане и вкладывает флэшку в смуглую барнсову ладонь. Пока Баки тусит снаружи у входа — и Стив замечает, что Наташа, как и следовало ожидать, тоже успела исчезнуть из зала, — к Роджерсу подходит круглолицый, круглоголовый крепыш официант с маленькими стеклянными чарками на подносике: в одних жидкость насыщенно-золотистая, в других побледнее, ближе к оттенку светлого растительного масла. — Prosím!! — с буйным, заразительным энтузиазмом приглашает он. — Vitamínka! Pro zdraví!! [Пожалуйста! Витаминное! На здоровье!] Кроме слова «витамин», Стив не понимает ничего, оттого согласно кивает, и раздатчик, стремительно поставив перед ним по одной стопке каждого вида, так же стремительно малюет пару загадочных закорючек на белом клочке бумаги, что лежит перед Стивом: этот листок вырвал из блокнота первый официант, и две длинных прямых черты на нём обозначают, по-видимому, две кружки пива. Вот так «U Fleků» выглядит предъявляемый посетителям счёт. Баки возвращается с улицы с самым довольным видом, взмахом руки подзывает к себе разносчика с кружками, отпивает свежего пива, облизывает густую пену с верхней губы и пялится на чарочки с неведомыми субстанциями. — Решил пойти вразнос, не дожидаясь вечера? — Официант сказал, это что-то витаминное. Баки ржёт, закидывая голову назад и встряхивая собранными в хвост волосами. — Ой, да! Чтобы ты, супер, и не почуял запах! Вот это, — он щёлкает ногтем по стопке с жидким золотом, — «česká medovina», спиртовой дистиллят на меду. А то второе — знаменитая «Бехеровка». Стив берёт вторую стопку, пахнущую крепким алкоголем и пряными, почти едкими травами, — и разом опрокидывает в себя. — Как ты там говоришь? — чуточку насмешливо осведомляется он у Баки. — Насчёт пива и крепкого? — «Пиво без водки — деньги на ветер», — произносит по-русски Баки и уважительно цокает языком. Они расплачиваются по бумажному клочку-«счёту» и выходят на улицу. — Ну? — переспрашивает Стив, когда они опираются локтями на парапет набережной, где точно никто не может их услышать. — Ну, отчёт. Отдал флэшку Нат, она от души «порадовалась», но сказала, что посмотрит, насколько всё сложно. Часа через три будет ждать нас рядом с нашей гостиницей, в парке, называется Гавличковы сады. Стив задумчиво смотрит на залитую солнцем Влтаву, на зубчатую корону собора святого Вита на фоне покрытого лёгкими облачками предвечернего неба. — Не-ет! — орёт шёпотом Баки, заслоняя лицо ладонью. — Никаких больше музеев на сегодня! Ни-ка-ких! — Мы туристы, и будем вести себя как туристы? — Да! Хорошие напитки, много вкусной жратвы, можно дискач с отвязным ди-джеем: я видел тут рекламу заведения прямо рядом с Карловым мостом... — Можно совместить всё это — в поездке на теплоходе по реке. — Ты издеваешься, что ли? Нам не по сто лет, мы не пенсионеры! — А других «дискачей» пока взять негде, — с невозмутимым лицом, но с чёртиками в синих глазах отзывается, скрестив руки на груди, заноза-Роджерс. — В том объявлении сказано — живая музыка только с девяти. — Хммм... — недовольно тянет Барнс. — Ладно. Может, насчёт мини-круиза идея и неплоха. Где там у них причал? Чтобы попасть на пристань, они опять доходят по набережной до Карлова моста... И зависают. Прямо там, на тротуаре, почти под самой аркой Староместской предмостной башни с её гербами и фигурами королей и святых, трое музыкантов — девушка с саксофоном, один парень с медной трубой и другой с целой кучей коробок и железок, которые он использует вместо ударных, — исполняют хиты старой американской классики, среди которых мелодии и Кросби, и Дорси, и Синатры. Ребята одеты в шерстяные пиджаки и тяжёлые ботинки, слишком плотные для летнего вечера, — с реки ощутимо сквозит, — но мелодии, что льются над водой, притягательны донельзя, и невозможно уйти, перестать слушать их, не хлопать в ладоши в минутных антрактах, и невозможно не сыпать монетки и мелкие купюры в брошенный на брусчатку футляр саксофона. А дальше, когда Стив и Баки с трудом заставляют себя отойти, выясняется: одетые в белые матроски и береты с красным помпончиком, сверкающие улыбками молодые зазывалы обоих полов, которые так и бросаются навстречу прохожим с рекламками катаний по реке, предлагают только поездки на маленьких катерах. Места на ближайшем теплоходе уже закончились. Может быть, господа желают записаться на следующий, через час? Увы, по времени не выходит. Баки кривит губы в недовольстве — но что поделать, в какой-то мере он сам виноват, сам затащил Стива слушать музыку. И Стив, зараза такая, не упускает возможности этим Баки подщипнуть. — Чего недоволен? Свой «дискач» ты уже получил на сегодня. — Ах ты!.. — Барнс разворачивается, максимально живописно изображая хук Роджерсу под ухо. Стив ныряет и уклоняется. — Я хотел только сказать — может, просто сядем и поедим прямо у реки? Я видел ресторанчик на той стороне: столики над самой водой! — Могу себе представить, какие там цены! И — опять мост переходить?! Да сколько раз можно?! — А нам так и так придётся, — ехидно улыбается Стив. — Трамвай к гостинице останавливается на Малой Стране. — Да тьфу! — Не хочешь, двинули тогда вдоль набережной, — с провокационным внешним безразличием бросает Роджерс. — Авось набредём на какое-нибудь местечко попроще... — Нет уж! — Баки приосанивается, засовывает руки в карманы и откидывает голову чуть вбок: шикарные парни денег на отдыхе не считают! — А что за кафе-то? — Не знаю, — пожимает плечами Стив, вступая под высокую арку Староместской башни. — Под самым мостом, и название какое-то морское. — Морское? — настораживается Барнс. — Что-то не видел я там ресторанчика с морским названием. — Ты?! Не видел?! — Роджерс аж приостанавливается. — Быть такого не может! — Нет там такого! — Конец света, а: ты — и чего-то не заметил! Бьёмся на десятку, что оно там есть! — Бьёмся! Они шлёпают друг друга по раскрытым ладоням и торопятся на другую сторону реки. Им ждать результатов от Нат ещё два часа, и отвлечься на это время уже, считай, нечем, — потому напряжение они снимают вот так. Самыми дурацкими шутками друг над другом, какие могут придумать. Русло Влтавы остаётся позади, но полотно моста тянется и тянется дальше вперёд, по оконечности островка Кампа, который отделяет от малостранского берега заточённый в высокие каменные стенки обводной канал. Стив и Баки спускаются с моста по боковой лестнице, и Роджерс с торжествующим видом указывает на отгороженный низеньким деревянным штакетничком закуток набережной и окрашенное в весёлый оранжевый цвет строеньице с черепичной крышей; над витыми коваными воротами крупная полукруглая вывеска, коричневыми буквами на бежевом фоне: «Café Restaruant MÁRNICE». — А. Это. — Барнс с непередаваемым выражением лица пялится на окружённую виньетками надпись. — Это. Да. Стив хмурится: слишком хорошо знает Баки, чтоб не увидать тут какой-то подвох. Да и украшения над вывеской не в виде резвящихся чаек или рыб: отчего-то там сидят на витых насестах три мрачноватых, хищных металлических ворона. — Что?.. — Ничего, совсем ничего. Всё чётко, я проиграл. И да, я — ой, как я хочу сюда! Я ХОЧУ посмотреть, что же они тут подают! — Бак, а ну рассказывай!.. — Не-не-не! Пошли! Посетителей в этот час много, но одна парочка, как нарочно, освобождает место прямо над рекой. Роджерс с Барнсом усаживаются за кованый круглый столик с толстой орехово-коричневой пластиковой крышкой. Из кафе в самом деле открывается невероятно красивый вид. Тёмно-зелёный обводной канал, что плещется внизу, чаще зовут «речка Чертовка». Часть его перекрыта мостом, дальше прямо над самой водой стоят разноцветные — розовые, жёлтые, голубые — трёх-четырёхэтажные домики. У одного из них лениво, медленно крутится огромное чёрное мельничное колесо: канал был прорыт когда-то именно ради устройства водяных мельниц. По узкому потоку время от времени неспешно движутся катерки с экскурсантами... Закуток полон голосов посетителей, звяканья посуды, снизу доносится тихий шум воды, ветер тоже наводит хлопот, врываясь внутрь, пробуя на прочность широченные холщовые зонтики-навесы, отчего они вздрагивают и хлопают над головами обедающих. И всё равно тому, кто садится здесь за столик, кажется, будто он оказался в области замедлившегося времени, в зоне пит-стопа между двумя фазами стремительного бега. Клонящееся к западу солнце заливает золотом две малостранские башни, проходную арку между ними, край моста и возвышающиеся на нём каменные фигуры; в длинных цветочных ящиках, что висят на решётчатых перильцах, отделяющих кафе от воды, ярко, буйно пламенеют герани. Стив принимает от молоденькой юркой официантки толстую папку с меню. В целом они с Баки могли бы и воздержаться от солидного перекуса, но мало ли что там нароет к их встрече Нат, мало ли как придётся действовать дальше. Так что Капитан пробегает глазами список основных блюд — на английском, конечно. — Что тут... Ну вот! Смотри, сколько рыбных блюд. Сэндвич и салат с тунцом, салат с кальмарами, жареные кальмары, морской окунь... Скажешь, это не морское? — Да-да, — отзывается Баки, листая развороты меню, дублированные чуть не на десятке разных языков. И вдруг вскашливает, будто подавившись, над страницей на русском. Переворачивает на первую, чешскую, и снова возвращается к русской. — Ах ты ж ё. — Да что?! — Стив, сознавая, что, видно, прокололся в чём-то очень крепко, уже готов начать сердиться. — Нормально всё, нормально. Я просто выбрал нам десерт. И не уйду, пока нам его не принесут. Роджерс знает: финиш, Барнс встал намертво и не расколется до пикового момента. — Давай сперва перекусим чем-нибудь поплотнее! — Поплотнее? Ну, тут есть стейки из любого мяса, да только нам на один зуб, всего-то двести грамм. Хотя... Я вроде видел «vepřové koleno». Да, есть, — Барнс открывает первую страницу, с особым предложением от шеф-повара. И смеётся: — Вот это мы тебе и возьмём, и потом сможешь рассказывать, что сбил три цели одной пулей. Разом и наелся, и отведал самое известное традиционное чешское блюдо, и заказал его в одном из наверняка самых дорогих заведений Праги! Пока они ждут горячего, перехватывают по сэндвичу — Стив с ветчиной, сыром и зеленью, Баки с тунцом. Потом приносят «колено»: здоровенный кусок шкворчащей, с коричневой корочкой жареной свиной ноги на кости, обложенный квашеной капустой, с хреном и горчицей. Жирно, плотно, но сытно и вкусно до невозможности. Баки сметает двойную порцию телячьего гуляша с красным луком и тонущего в густой подливе гарнира — чего-то вроде белой булки без корки, нарезанной на толстые круглые ломти. — Это кнедлики, — жуя, «просвещает» Баки. — Я щедрый сегодня, давай, бери, пробуй. А потом тарелки из-под мяса убирают, и Баки ждёт ДЕСЕРТА, застыв на стуле с неподвижностью гранитной статуи, с ничего не выражающим, равнодушным вроде лицом, — почти Зимний Солдат, только от Зимнего его чётко отличают искры готового сорваться веселья, кое-как пригашенные покуда завесой полуопущенных век. — «Horká láska», — объявляет официантка, снимая сперва с подноса на столик две огромных тяжёлых креманки — на дне высокий слой малинового сиропа, дальше желтоватое ванильное мороженое, сверху на нём слой взбитых сливок, снова щедро сбрызнутых малиной и украшенных ягодами. — A dezert «Márnice». ["Горячая любовь"... И десерт "Марнице".] И перед двумя суперами оказывается по тарелочке с парой пирожных. Посреди тарелки шарик того же ванильного мороженого, те же сливки, сверху узор из тонких потёков шоколадного сиропа... А сбоку две скрещенных палочки безе: одна песочная, другая покрыта шоколадной глазурью, поверх которой намалёван большой грубый крест и выведен золотом узкий контур с характерно срезанными углами. В итоге чего пирожное приобретает чёткое сходство с раскрытым пустым гробом. Стив пялится на пирожные, никак не понимая, в чём же тут загвоздка. Баки хохочет до изнеможения, стучит кулаком по столу и тычет пальцем в Роджерса. — «Что-то морское в названии», ага... — стонет от смеха Баки, смахивая с глаз слёзы. — Ой-ой-ой... Ты знаешь, что такое «марнице», заноза?! Это по-чешски означает «морг»! — Ка-ак?! — рявкает Стив. — Ага. Боже, какие я им за изобретательность оставлю чаевые!.. Стив отламывает кусочек песочной палочки и с мстительной точностью швыряет его в лоб трясущемуся от  хохота Баки. Потом выясняются детали — частью правда, частью «городская легенда». Лет сто или больше назад, когда Прага мыслить ещё себя не могла всемирно известным туристическим городом и была всего только столицей захолустной австро-венгерской провинции, подле реки у моста скрывались шайки грабителей, что нападали на поздних прохожих; также Карлов мост, ночами место глухое, пустынное и тёмное, привлекал немалое число самоубийц. Вот прямо на набережной Кампы и устроили холодный склеп, где складывали выловленные из Влтавы и Чертовки тела. Потом времена изменились, территория была очищена, приведена в порядок и продана, однако — ну, эта часть истории уже похожа на выдумку, — прежний хозяин земли якобы поставил условие, чтобы любое устроенное на ней заведение непременно продолжало называться «моргом». Если ближе к истине, то любой владелец кафе или ресторана в Праге стремится обойти конкурентов изобретением чего-нибудь пооригинальнее. Баки, игнорируя приборы, ухватывает «гробовую крышку» прямо рукой, зачерпывает ею с тарелки сливки и сколько-то подтаявшего пломбира, откусывает, жуёт и потом стучит укрытым перчаткой титановым пальцем по сдвинутой на край стола папке меню. — Ты понимаешь... Это у них обозначено как «Десерт "Марнице"» на страницах всех языков! На английской, немецкой, французской, итальянской! На всееееех — кроме русской! Только по-русски оно прямо так и называется: «Гробики с мороженым и взбитыми сливками»!!! *** Они доедают свой десерт — «Horká láska», кстати, оказывается интересна сочетанием холодного и горячего вкуса: малиновый сироп под мороженым разогрет почти до кипения. Потом расплачиваются (Баки, верный обещанию, вкладывает в кожаную обложку со счётом фиолетовые и рыжие чешские купюры на сумму, чуть не в полтора раза большую, нежели указана на чеке), взбегают по склону к подбашенной арке, минуют её, поспешно поднимаются по Мостецкой улице до Малостранской площади и напротив забавного, будто на сваи опирающегося старинного здания садятся на пресловутый двадцать второй трамвай. Барнс ещё успевает там же, у самой остановки, прикупить в палатке забавное местное лакомство: выпечку, густо посыпанную сахаром и корицей. Только готовят такую штуку не в духовке, а на толстенном вращающемся над нагревателем металлическом пруте, на который наматывают ленты сырого теста. — Это называется trdelnik, — сообщает Стиву Баки, придерживая за краешки большой, пышущий жаром бумажный пакет. — Что? Мы же должны чем-нибудь угостить Нат!