Глава 1: «Прекрасная» новая жизнь

Он проснулся от странного ощущения — как будто его тело не совсем его. Всё вокруг казалось гигантским, кровать — слишком мягкой, потолок — слишком высоким, и даже солнце светило не так, как он привык. Он попытался сесть… и тут его накрыло. Руки. Маленькие. Крохотные. И кожа — нежная, детская, чужая. — Твою… — прорычал он, но вместо привычного, уставшего мужского голоса из горла вылетел высокий, писклявый тон, каким говорят в рекламе подгузников. Он вскочил — точнее, попытался — и со всей дури стукнулся головой о верхнюю полку двухъярусной кровати. Боль, неожиданная и острая, подтвердила: это не сон. Он, Григорий Соловьёв, тридцатипятилетний задолбавшийся инженер с чёрными кругами под глазами и травмами от бытовой реальности, явно не в своём теле, не в своей возрастной категории и, кажется, не в своей половой принадлежности. Он подбежал — нет, припрыгал — к зеркалу, повисшему на двери шкафа, и чуть не заорал. Из отражения на него смотрела девочка. Маленькая. Бледнокожая. С копной русых тонких волос, в пижаме с розовыми зайцами и явно чужим взглядом. Он моргнул — она моргнула. Он поднял руку — она подняла. Всё. Приехали. — Ну ты, блин, попал, Гриша, — прошептал он. Единственное, что он помнил — это звон колёс и неконтролируемый рефлекс потянуться за упавшими на рельсы наушниками. И вот он здесь. В теле ребёнка, практически младенца. В какой-то тесной комнате с чужими кроватями, чужими игрушками, чужими запахами. И где-то в соседнем помещении, если верить звукам, уже просыпались ещё дети. Судя по их крикам и беготне, скучно тут не будет. Вопрос был только один: что, чёрт побери, теперь делать?

***

В целом, последующие дни жизни можно было назвать… терпимыми, ведь всегда может быть хуже. Он оказался шестилетней сиротой, живущей в приёмной семье в Англии. Где-то в 1980х плюс-минус. Семья была чем-то вроде пункта передержки детей перед усыновлением, с проверками из опеки каждые две недели. Правда, не всегда мелких усыновляли, и жили они тут до совершеннолетия. Приютов, как оказалось, в Англии нет и уже достаточно давно. Через несколько недель, когда стало окончательно ясно, что это не затянувшийся бред после переутомления, а суровая реальность, мужчина, проснувшийся в теле мелкой девочки, снова полез к зеркалу. В прошлый раз он как-то не очень обратил внимание на вид в целом, только на детали. Ну а вдруг повезло? Вдруг бонусом — новая жизнь в теле юной красавицы с глазами как звёзды, и локонами как у диснеевских принцесс, а внешностью — что от зеркала не оторваться? Но увы. В отражении на него смотрела… девочка. Абсолютно среднестатистическая или даже чуть ниже по внешности. Мелкая, с узким подбородком, тонкими губами, тёмными глазами и вечно растрёпанными волосами мышиного цвета. Не серого — мышино-коричневого. Никакой выразительности, никаких «глаз, что отражают звёзды» — просто ребёнок, у которого по анкетным данным разве что имя звучное — Джилл Остин. «Ну хоть прыщей нет — и на том спасибо, — подвёл он итог, мрачно ощупывая лицо, а потом тут же поправил сам себя, — конечно нет, тебе ж только шесть лет, идиот!» Очевидно, новая жизнь решила компенсировать взрослому мужчине пресловутую «вторую попытку» — полной невыразительностью внешности. Зато теперь было куда расти. Ну или хотя бы надеяться на чудо пубертата. Но несмотря на невзрачный внешний вид, это тело — в силу возраста — имело очень неприятный бонус. Первый раз это случилось в супермаркете. Ему — теперь ей — понадобилось купить зубную щётку и шампунь (в приёмной семье было всё общее, а к общему мылу он ещё не был готов ни морально, ни физически). Благо все дети в семье имели свои карманные, которые тратили на сладости. Джилл осторожно выбрала самые дешёвые варианты, подошла к кассе, протянула мятые купюры да монетки — и тут это случилось. Кассирша — круглолицая дама лет пятидесяти — вдруг умилилась. Не просто улыбнулась, нет. А именно умилилась, сложила руки на груди и выдала: — Какая ты прелесть! Всё сама? Такая умничка! Он застыл. Лицо он, конечно, сохранил каменным, но внутри медленно закипал. «Прелесть, мать вашу…» Это был очень странный опыт — когда на тебя смотрят как на милую куколку, которую хочется прижать, потрепать по голове и предложить конфету. — Спасибо, — выдавила Джилл, опуская глаза и сжав зубы. Она быстро забрала сдачу и выбежала наружу, будто её кто-то только что шлёпнул по достоинству. — Ну вот и всё, — пробормотала она себе под нос. — Осталось только начать добровольно с радостью носить розовое и пищать от плюшевых зайцев. Скатился… Он поклялся себе, что при первой же возможности найдёт способ компенсировать это: громкими фразами, грубым сарказмом и любой возможной демонстрацией того, что внутри «милой» оболочки живёт вполне себе ворчащий, лысеющий, уставший от жизни и кредитов мужик. И да — зубную щётку он потом поменял. Купленная была розовая, с принцессой. Над ним, кажется, уже тогда смеялась сама судьба. Иногда по вечерам — особенно в дождливые, туманные, по-британски серые — Джилл молча сидела у окна, завернувшись в тонкий плед, который когда-то кто-то оставил на подоконнике. Он был по-детски цветастым, но тёплым. Снаружи мокро скулили автомобили, ветер возился в кронах деревьев, и в такие моменты было особенно легко представить, что ты где-то совсем не здесь. И совсем не шестилетняя девочка. Он не скучал по работе. Не скучал по шумному метро, пробкам, кредитам и тому ощущению, что жизнь давно перешла в режим «день сурка» без возможности выключения этой функции. Но по семье — скучал. По старшему брату — всегда строгому, но доброму, который знал, когда подколоть, а когда обнять. По сестре — единственной, кто умела вытянуть его из депрессии, когда он был на грани. По их детям — своим племянникам и племянницам, которые ещё недавно прыгали у него на коленях, называли его «дядей Гришей» и просили включить мультики. И ведь никто из них теперь больше его не увидят. Для них он просто исчез. Пропал. Возможно, они ищут. Возможно, уже нашли и смирились. Как странно — просто пропасть из жизни тех, кто тебя любит. Ни попрощаться, ни объяснить… просто взять — и уйти навсегда. Он не плакал. Мышцы лица не давали — будто бы «старый он» ещё контролировал. Но сердце сжималось каждый раз, когда он вспоминал один конкретный момент: как в последний раз отвозил племянников на тренировку, как те махали рукой и кричали: «Пока, дядь Гриш!» А он махнул рукой, не глядя, потому что был в телефоне. Потому что «успею ещё». …не успел. Жизнь Григория Соловьёва, ныне известного миру как Джилл Остин, что звучало весьма созвучно с именем одной известной писательницы, с каждым годом превращалась в длительный и мучительный квест под названием «Адаптация. Уровень: невозможно». Первый год в новом мире — шок и постоянное «да вы издеваетесь!» В первые месяцы он был уверен, что это эксперимент. Ну или ад. Или шутка богов, которых он, к слову, не особо жаловал при жизни. Как иначе объяснить тот факт, что тридцатипятилетний москвич оказался в теле шестилетней девочки в британской глубинке, в приёмной семье с семью (!) другими детьми, которые были либо агрессивными, либо истеричными, либо влюблёнными в звук собственного голоса. Он терпел. Он молчал. Но иногда говорил что-то вроде: — Мысли о том, чтобы сбежать, обычно приходят после третьей драки за одеяло. Он терпел еду без соли («потому что соль вредна», — ворчали взрослые), бесконечные «ужины-под-наблюдением» с социальными работниками и весь этот, с позволения сказать, английский быт. Чай с молоком без сахара он ненавидел. «Где сахар?!» Пережаренные тосты — презирал. Но хуже всего были первые школьные будни. Невозможные дети, скучные учителя и постоянное ощущение, что он — взрослый, застрявший в «маленьком театре абсурда» без возможности покинуть сцену. Год второй носил гордый слоган: «Английский, как искусство выживания!» Он учил язык с яростью, достойной Олимпийских игр. К концу первого класса он понимал почти всё и уже мог саркастически фыркать на английском, но акцент (у ребёнка изначально не была поставленная речь)… он был как пробка в бутылке шампанского — раздражал всех. Особенно учительницу миссис Дойл, у которой была мания исправлять каждое его «th» на более «тонкое и воздушное». А он мечтал исправить её на «отставьте меня в покое». — Я в теле ребёнка, но не идиот, — как-то сказал он ей на русском — и опять с акцентом! Она улыбнулась и кивнула. Не поняла, но интонация ей, кажется, понравилась. Год третий — осознание временного тупика. Он начал подстраиваться. Не потому, что хотел, а потому, что пришлось. Его начали воспринимать как «странную, но очень умную девочку». Он держался тихо, но в школе уже прослыл «маленькой леди с гигантским словарным запасом и мрачным чувством юмора». Он освоил грамматику, научился плакать «по расписанию» — это помогало отмазаться от неприятных мероприятий. И даже начал общаться с двумя-тремя детьми, которые были менее психически неуравновешенны, чем остальные. Но в глубине души он знал: он не тут. И не сейчас. К четвёртому году пребывания он уже понял, что находится, кажется, не в своём мире. И дело было не в самой Англии — строгой, с поездами без камер, газетами без интернетов и письмами, которые приносят совы (ну ладно, это позже). Дело было в том, что очень сложно игнорировать однажды вставший и пошедший на своих двоих соседний дом. Сложно, но не невозможно. Потому что все это и делали, в упор не замечая исчезнувшей постройки. — Ага, отлично. Магия. Что дальше? Письма. Школа волшебства. Скажите ещё, что поезд туда летит на ракете, — рассуждал он, рассматривая вернувшийся через неделю на своё место дом. Он начал ощущать странную усталость от времени — всё медленное, всё бумажное, всё требует ждать. Люди более медлительные, правила строже, технологии — архаичны. В мире и времени, где он родился, можно было оплатить коммуналку в два клика и заказать еду через приложение в телефоне. А здесь? Пиши письма, стационарные телефоны и вязаные розовые носки. — Я не знаю, куда именно меня занесло, но я знаю одно: назад пути нет. Надо просто выжить. Или, желательно, не сойти с ума. До 11 лет он каждый день просыпался с мыслью: «Что за чертовщина? Почему я?» И только к концу десятого года жизни этого тела — когда уже почти научился жить как Джилл Остин — он перестал задавать себе этот вопрос. Потому что понял: «А какая, собственно, разница?» Наверное, самой большой и единственной радостью в этой жизни стал сон. Просто нормальный, крепкий, человеческий сон. Не вот это вот нервное забывание себя с тревожным подскоком от любого скрипа дверей или крика кого-то из мелких. А именно когда тебя ничто не дёргает, когда никто не требует твоего внимания, когда можно просто лечь и просто провалиться в тьму — без мыслей, без ожиданий, без обязательств. Иногда он — она — почти физически чувствовал, как измотанное тело этой мелкой сироты выдыхает с облегчением, стоило только уткнуться в подушку. Это была та редкая форма счастья, которую не могли отнять ни старшие дети, ни безразличные взрослые, ни будильник. Сон — это единственное, что никто не мог испортить. По крайней мере, до поры до времени.