Глава 2: Новые магические реалии

Минерва Макгонагалл прибыла, как и положено, в самый неподходящий момент. Солнце еле пробивалось сквозь серое небо пригорода, в приёмной семье была очередная тихая паника — кто-то снова спрятал чужие носки, а кто-то расплакался из-за того, что кашу подали без сахара — опять. Джилл сидела на подоконнике, читая потрёпанную книгу про аэродинамику (просто чтобы не слушать окружающих и пополнить словарный запас профессиональным сленгом), когда входная дверь резко распахнулась, и в прихожей послышалось: — Мисс Остин? Все замерли. Даже радио на кухне, казалось, сбилось на полуслове. На пороге стояла высокая, худая женщина в строгой… мантии? — с выражением лица, будто она родилась с чувством собственного достоинства и больше никогда его не теряла. В руке она держала маленькую сумочку на завязках и письмо. — Простите, вы… няня? — сухо спросила Минерва у миссис Хардинг, той самой уставшей и всегда раздражённой опекунши. — Нет, я опекун мисс Остин. А вы? Через полчаса, пару чашек недопитого чая и большое количество сдержанного сарказма (со стороны Джилл, разумеется), выяснилось главное: Минерва прибыла как представитель Хогвартса, чтобы помочь собрать сироту Остин к школе. Разъяснив девочке нюансы, попутно рассказав про денежную политику магов — отношение фунта к галлеону, профессор перешла к главному. — Вы, конечно же, не знали, но в таких случаях, как у Вас, Министерство магии предоставляет базовую стипендию на приобретение школьных принадлежностей, — с невозмутимым видом сообщила женщина, вытаскивая из сумочки мешочек с деньгами. «Базовая» — слово, которое стоило прочесть как «жалкая». Сумма, оказавшаяся внутри, могла бы с трудом покрыть, ну, мантии и один учебник, если на него будет скидка. Джилл посмотрела на деньги, попутно переводя в голове сумму в фунты, потом на Макгонагалл. — То есть я, получается, должна вписаться в школьную экипировку на сумму, которой в реальной жизни не хватит даже на приличные ботинки? — Министерство считает, что это… достаточно, — с едва заметной горечью в голосе произнесла Минерва, — как вы понимаете, мы не всегда разделяем их точку зрения. Поездка в Косой Переулок была похожа на марафон экономии. — Только не это перо, — Минерва мягко перехватила руку Джилл, потянувшуюся к красивому экземпляру с серебряным наконечником, — мы возьмём вон то. Без позолоты. И без украшений. — А может, возьмём просто палку и будем писать ей на песке или углём по стенам? — буркнул недовольный такими ограничениями мужчина (девочка) себе под нос. С книгами было ещё хуже. Они закупили почти всё в лавке старьёвщика: страницы были затёрты, пахли сыростью, а в одном учебнике кто-то ещё в 1974 году написал на полях: «Закрой книгу, Джереми, ты всё равно тупой». Неудивительно, что это оказался учебник по зельям. В «Мадам Малкин» ситуация достигла комического пика. — Нет, ну серьёзно, — Джилл стояла в примерочной, глядя на себя в зеркале, — это мантия или ночная рубашка? — Это вещь первой необходимости, мисс Остин, — строго отрезала Макгонагалл, — и нам повезло, что хозяйка дала нам скидку, и не пришлось покупать подержанную. Палочку, по крайней мере, выбирали как положено — в «Лавке Олливандера». И даже мистер Олливандер сказал с некоторым интересом: — А-а… любопытно… любопытно… Такое сочетание обычно бывает у людей с… непростой судьбой. Что, безусловно, видно сразу. — Вы не представляете, насколько непростой, — тихо отозвалась Джилл. Когда они вернулись и вещи были сложены в чемодан, Минерва посмотрела на девочку — слишком спокойную, слишком взрослую, слишком не соответствующую возрасту — и, чуть смягчившись, сказала: — В Хогвартсе вы найдёте всё необходимое. В том числе и… место, где можете быть собой, мисс Остин. — А если «собой» быть уже поздно? — лениво отозвалась Джилл, ложась на кровать и закладывая руки за голову, совершенно не обращая внимание на то, что всё ещё не одна в комнате. Минерва не ответила. Только одёрнула мантию, кивнула и исчезла с легким хлопком. На следующий день миссис Хардинг ворчала, что «эта странная женщина в халате оставила в прихожей следы», а Джилл просто молча гладила свою мантию, мысленно готовясь к новой — магической — главе своего нелепого второго детства. Пожалуй, самое странное в этой ситуации — он ведь действительно читал книги о Гарри Поттере. Где-то в двадцать пять решил восполнить пробел, так сказать. Прочитал залпом — быстро, увлечённо, с чаем и печеньками, после работы. Дважды, если быть точным. Правда, после этого книги так и остались пылиться где-то на полках среди болтов и гаек, а в голове остался не столько сюжет, сколько ощущения и общие повороты: мальчик с шрамом, Волан-де-Морт, школа, Хогвартс, турниры, зелья, палочки и всё такое. Фильмы? Видел пару кадров — где-то мельком по телевизору, в подборке мемов или на YouTube. В основном запомнил лица Гарри и Гермионы, в остальном — сплошной визуальный туман. Он не был фанатом — просто читал. Не ждал письма из Хогвартса, не спорил, на какой факультет попадёт, не собирал наклейки и карточки с героями. Это было… культурное ознакомление, не больше. Поэтому теперь, оказавшись в этой вселенной, мужчина помнил, что будет Турнир Трёх Волшебников, но не помнил имена участников (кроме, Поттера). Помнил, что Волан-де-Морт когда-то вернётся с помощью Гарри, но не помнил что это будет за «помощь». Помнил, что есть некая Умбридж, Урамич, Амбиич — короче, розовая пакость, но почему она появляется — чёрт её знает. В голове обрывки имён, случайных фактов и какая-то общая логика магического мира. То есть, вроде как он знает, что происходит, но не настолько, чтобы «читерить» и строить гениальные планы. Всё как в плохой компьютерной игре: ты вроде проходил это однажды, лет пять назад, но теперь половину уровней просто не узнаёшь. Так что, пожалуй, лучшая стратегия сейчас — это делать вид, что он вообще ничего не знает. Оно и безопаснее. «И вообще — где мой чай?»

***

Вокзал «Кингс-Кросс» встретил атмосферой хаоса, криков детей, родителей с глазами, полными драмы, и, конечно же, несчастными совами, орущими прямо в уши. Платформа 9¾ оказалась… стеной. Великолепно! Уж чего-чего, а проходить сквозь кирпич — это был пик доверия к происходящему. Но, увы, тело шести—теперь уже одиннадцатилетней девочки было слишком мало, чтобы публично закатить глаза. Хогвартс-экспресс выглядел как нечто с открытки: ярко-красный, блестящий, дышащий паром и пафосом. Ну конечно, магия — значит, и поезд должен быть как из рекламы «счастливого детства». Джилл, скептически вскинув бровь, полезла в вагон, старательно не показывая, что внутри её всё-таки немного пробило ностальгией по поездам, которые не сбивают тебя насмерть. Поездка прошла в компании (незапланированной) с разговорами про палочки, фамильные котлы и того мальчика, который «видел Дракона, честное слово!» Джилл в основном сидела молча, сделав вид, что занята книгой, но на самом деле впитывала происходящее с видом человека, которому это всё абсолютно неинтересно и категорически не восхищает. Хотя предложенную шоколадную лягушку всё-таки съела. А вот замок… Замок был чересчур. Высокие башни, светящиеся окна, мосты, озеро с отражением как в кадре из фильма — ну просто шаблонное средневековое волшебство. Джилл фыркнула и пробормотала себе под нос что-то про «архитектурный кич», но, если бы кто-то стоял ближе, мог бы заметить, как глаза на секунду выдали предательское «вау!» Только на секунду. Да и ладно. Всё равно наверняка будет холодно, мрачно и полным-полно детей. Какой взрослый человек вообще мечтает попасть в школу магии? …кроме того, который теперь живёт в этом теле. В большом зале он остановился как вкопанный. Ноги — короткие, чужие — не слушались, и он чувствовал, как поднимается раздражение. «Ну конечно. Волшебный потолок. Очарование, восторг, «ах, магия!» — мысленно скривился он, — а я в теле девчонки с косичками. Прекрасно. Просто идеально». Потолок тем временем переливался лёгкими оттенками сиреневого и угольно-синего, как будто хотел поиграть с настроением каждого, кто смотрел на него. И это его бесило. Он не хотел чувствовать удивление. Не хотел признавать, что внутри, глубоко, что-то дрогнуло. Он сжал кулаки — крошечные, нелепые — и пробормотал себе под нос: — Даже не надейся, Хогвартс. Мне не до сказок. Я сюда не по своей воле пришёл. А звёзды, как назло, сверкали ещё ярче.

***

Несколько дней спустя он сидел за хаффлпаффским столом, окружённый чужими лицами, детским смехом, восторгом первокурсников — и чувствовал, как внутри него всё клокочет. Жёлтые и чёрные цвета, овсянка с мёдом, смущённые улыбки — всё вокруг будто шептало: ты теперь часть этого. Но он не хотел быть частью. Он не хотел быть девочкой с косичками и мягким голосом, не хотел носить дурацкую форму и учить заклинания, которые нарушали привычную, надёжную логику мира. И всё же, он чувствовал: магия была реальна. Она жила в его пальцах, отзываясь лёгким покалыванием, когда он держал волшебную палочку. Она жила в стенах, в лестницах, что двигались сами по себе, и в книгах, что шептали заклятия прямо в уши. Это было пугающе, необъяснимо… и маняще. Даже спустя столько лет он тосковал по себе прежнему — по телу, по возрасту, по контролю. Но в то же время, каждый новый урок, каждая случайная искра силы в нём зажигала вопрос: а если остаться? Если научиться всему? Если стать такой сильной ведьмой, какой не был ни один волшебник? Он не знал, чего хочет больше — вернуться и забыть этот мир как дурной сон, или остаться и покорить его. «Сначала — выжить», — подумал он, подливая себе тыквенного сока, и поймал себя на том, что делает это уже автоматически. Проклятье. В таком раскладе и проходил первый учебный год Джилл Остин — в душе 35-летний задолбавшийся мужик, а по паспорту — девочка-сирота с острым умом и хроническим сарказмом. Реакции на каждый предмет были… скажем так, непосредственные. Трансфигурация (с Макгонагалл). «Поворачиваем палочку, говорим слова и хоп — спичка превращается в иголку. Чудеса, не иначе. Только в детстве это называлось фокусом, а теперь это «академический предмет», однако». Но быстро стало понятно, что Макгонагалл — не просто профессор, а настоящая машина контроля и логики — последнее особенно редко в любом мире. Остин уважала таких. Саркастическая мысль после первого удачного превращения: «Поздравляю, Джилл! Теперь ты умеешь делать из мусора другой мусор. Чувствую, мир не будет прежним». Зельеварение (со Снейпом). «А вот это уже ближе к телу. Химия, запахи, текстуры. Если бы не вечно скорбный «гот на троне из детских слёз и страданий», можно было бы даже увлечься». Снейп с порога невзлюбил её (и весь класс) за то, что она дышит, но это было взаимно. Тем не менее, варка зелий доставляла странное удовлетворение: как будто взрослый мозг возвращался в университетскую лабораторию — только теперь с котлами. Чары и Заклинания (с Флитвиком). «Взмах-взмах, пинг-пинг — и перо взлетело. Да, конечно, впечатляет. Почти как дистанционка, только без батареек». Джилл быстро освоилась, но делала вид, что ей «просто повезло». Потому что зачем кому-то знать, что у тебя моторика и контроль лучше, чем у всей аудитории вместе взятой? Защита от тёмных искусств, кратко ЗОТИ (с заикающимся профессором с постоянно забывающимся именем). «Давайте уточним: это он был тем самым с лицом на затылке и полным отсутствием обоняния. Нахрена столько чеснока?» Первый урок прошёл в попытке угадать, какой у преподавателя фетиш на магические существа. «Если он ещё раз скажет «т-тро-о-олль — не т-т-акая уж и-и страш-ш-шная тварь», я первая выброшусь в астрал». История магии (с призраком? духом? умертвием?) «О, лекции про злых-злых гоблинов на повторе. Как увлекательно. Где мой кофе?» Засыпание было единственным защитным механизмом. Бессмертный профессор Баннс, Бранс, Бамс даже не замечал, как Джилл спала не на парте, а растянувшись на скамейке. Травология (со Спраут). «Ну хоть не физкультура. Растения, грязь, и шанс уколоться — да, натурально. Можно притвориться, что это огород. Или Моя весёлая ферма». Джилл, как ни странно, нашла в этом спокойствие. Растения хотя бы не орали и не требовали домашних заданий с эссе. Астрономия (вроде, кто-то вёл этот предмет). «То есть вы хотите, чтобы я в 2 часа ночи вглядывалась в небо и рисовала карту звёзд, да? Надеюсь, вам кто-то говорил, что телескопы не работают сквозь облака». Интерес к предмету был бы, если бы не время занятий. Полёты на метле (с женщиной). «Это… вертикальный скейтбординг без защиты? Кто вообще допустил детей до этого?» И да, Джилл терпеть не могла высоту. «Если я упаду, кто-то будет отвечать. А если нет — я лично кого-нибудь отмудохаю метлой. Надеюсь, меня хотя бы похоронят в нормальной взрослой одежде, а не в этой школьной робе». Итог: сарказм усиливался с каждым занятием, навыки тоже. Джилл привыкала — хоть и медленно — к магическому миру, но каждый день задавалась мысленно вопросом: «Ну и кто, чёрт возьми, дал мне второй шанс именно ТАК?» А где-то в глубине всё же признавалась: «Ладно, может, это даже прикольно. Но никому ни слова». И вообще, когда всё слишком… волшебно, а ты — в прошлом, в теле ребёнка, в школе магии — самое логичное, что хочется сделать, это спрятаться под одеялом и притвориться, что это сон. Но мужчина в теле Джилл Остин быстро понял: если уж приходится играть роль — играй по-крупному. Так начались личные тренировки по магии, втихаря, без публики, без учителей, без этих занудных инструкций, где всё надо «почувствовать сердцем». Серьёзно? Он взрослый человек. Сердцем он обычно чувствует только изжогу. Каждое утро выходного дня, когда остальные только просыпались, Джилл уходила на опушку леса — там, где листья кружатся, как по команде, и туман ложится, как киношная атмосфера. Это было единственное место, где можно было тренироваться не как «маленькая ведьмочка», а как учёный, инженер, аналитик — ну или хотя бы как человек, отчаянно пытающийся не сойти с ума. И да, тренироваться — слишком громкое слово. Скорее, она пыталась понять, правда ли, если нарисовать палочкой «петельку» и сказать «Люмос» — загорится свет, а если нарисовать «S» и сказать «Экскуро» — можно уничтожить в ноль любой объект, отправив его в небытие. Джилл держала палочку, как скальпель, как паяльник, как отвёртку. Не просто «размахивала», а вымеряла угол, траекторию, ритм. Листья шевелились, искры вспыхивали. Иногда — дым. Иногда — огонь. Но чаще всего — чистая, неописуемая магия, от которой, черт возьми, щекотало в животе. И да, ей — ему — это начинало нравиться. Пусть он этого себе не признавал. Пусть улыбка появлялась только в моменты, когда никто не смотрел. Но каждый раз, когда волшебство срабатывало — хоть чуть-чуть — в его глазах вспыхивал тот самый блеск. Как у ребёнка. Которым он… всё-таки стал.

***

Пожалуй, единственное, чего он по-настоящему опасался в новом теле — это сказать что-нибудь не то. Не в смысле проклятий или глупостей, а в смысле привычного взрослого сарказма, которым он обильно пользовался в прошлой жизни. Джилл вела себя подчеркнуто вежливо. Не потому, что так велели, а потому что иначе могла вылететь резкая колкость, завуалированная язвительность или прямолинейный комментарий, который взрослые простили бы взрослому, но точно не поймут от одиннадцатилетней девочки. Поэтому учёба проходила под девизом: «Молчание и вежливость — это безопасно». Он молчал в ситуациях, где в прошлой жизни уже успел бы подкинуть пять острых реплик. Иногда даже сам чувствовал, как внутри бурлит комментарий, но привычно душил его, делая вид, что просто задумался. Вот только окружающие поняли это совсем по-другому. Кто-то считал Джилл стеснительной. Кто-то — скромной. А кто-то вообще думал, что у девочки проблемы с адаптацией и она просто замкнутая. Ирония ситуации поражала: бывший взрослый мужчина, бывший любитель сарказма и прямоты, стал образцом школьной скромницы. Не по убеждению — по осторожности.