Часть 17

Приём в доме благословлённого господина Калиба поразил Мику своей широтой. К обеду готовился целый пир: фаршированные поросята, запечённые целиком индюшки и утки, натёртая солью и пряными травами рыба, десятки закусок и неведомых деликатесов, изысканные соусы, сладости, фрукты, дорогие вина. Истекающая кровью парная говядина вызывала у Мики обильное слюноотделение одним своим видом, а когда по дому поплыли невообразимо аппетитные запахи, у него начало сводить судорогой желудок. Мика питался вместе со всеми слугами и не голодал последние дни, но теперь же ему мучительно хотелось попробовать господскую еду. Юноша так и примеривался цапнуть что-нибудь с очередного серебряного подноса, которые лакей и несколько служанок выносили с кухни в хозяйские покои. Благо, старуха-кухарка, которой он подносил то воду, то дрова, отозвала его в сторонку и угостила жилистыми обрезками мяса. После самоотверженного поступка Мики во время грозы женщина взяла его под свою опеку: приносила больному суп и кашу в постель, меняла повязки, даже подлатала кое-что из одежды. — Кушай, мальчик, — приговаривала она, умилённо наблюдая, как Мика разгрызает жёсткие жилки. — Им же такое на стол не поставить, а ты кушай. Вкусно? — Очень, — простодушно ответил юноша, облизывая пальцы. Он в самом деле чуть не проглотил язык. Такой свежей и вкусной говядины он ещё никогда не держал во рту. Казалось, от такого кушанья разом прибавилось сил, кровь веселее побежала по венам и с новой силой захотелось жить. — Вечером не зевай, доедать все вместе будем! — со смехом крикнула ему служанка Мелита с другого конца кухни. Мать Мики подстригла ей чёлку, завила рыжие волосы в крупные кудри при помощи гремучей смеси из глины, золы и храмового вина, побрила руки и, вероятно, лобок, подстригла и натёрла воском ногти, оформила брови, повыдергала нарождающиеся усики под верхней губой. Господин Калиб чётко распорядился, чтобы Мелита потратила в цирюльне как можно больше денег, вот женщина и позволила себе провести выходной, как богачка, ведь хозяин брал расходы на себя. Игривые глаза служанки настойчиво искали взгляд Мики, но того было не соблазнить рыжими кудрями и выбритыми руками. Вот говядина — это да, это другое дело… Лакей, наряженный и прилизанный, орал на Мику по поводу и без. Законченный плебей, юноша вечно был не к месту и не ко времени. В нём нуждались, как в лишней паре рабочих рук, но, видят справедливые боги, эти руки были слишком неумелыми, а простодушное выражение лица и вовсе не выдерживало никакой критики. Мика попеременно то огрызался, то просил прощения за очередную нелепую оплошность. Когда до появления гостей остались считанные минуты, юноше велели не показывать даже кончик носа из той части дома, где находились кухня и комната для слуг. Сначала Мика и не показывал: осторожно выглянув с хозяйственного двора в парк, он заметил, что семья Джара в полном составе глазеет из-за забора на приготовления к приёму. Спустившись в комнату для слуг, Мика застал там нескольких женщин. Одна, беременная, и потому освобождённая от работы, должна была присматривать за всей детворой прислуги. Прочие торопливо прихорашивались, надевали нарядные фартуки, тщательно расчёсывались. Мелита заколола завитые кудряшками волосы несколькими шпильками и кокетливо поцеловала своё отражение в зеркале. Все женщины выглядели непривычно оживлёнными, на щеках играл румянец, а в глазах бегали искорки. Мике недолго пришлось рассуждать о природе их беспокойства. Гости господина Калиба, разумеется, мужчины в полном смысле слова — как знать, может, кто-нибудь из них и положит глаз на смазливую служанку. Пагубное любопытство Мики не распространялось бы на гостей, если бы те не явились вместе с жёнами. Всего дом господина Калиба почтили своим визитом четыре семьи. Мика, нашедший укромный уголок, откуда была видна аллея перед воротами, видел, как хозяин особняка здоровается с четырьмя крепкими бородатыми мужчинами — главами семейств — а также с их сыновьями и, особенно почтительно, с седым стариком. С некоторым опозданием явился энергичный молодой человек на год или два старше Мики, который долго тряс руку господина Калиба и всё норовил пристать к нему с каким-то небезразличным для обоих вопросом. Светский лев, вероятно, покровительствовал ему в обществе, но Мика был недостаточно опытен и осведомлён, чтобы разгадать значение их перемигиваний и мимолётных жестов. Ему почему-то запомнилось родимое пятно на щеке молодого мужчины — юноша мстительно решил, что и благословлённые господа бывают не безукоризненно красивы. За каждым взрослым мужчиной, кроме старика, шло несколько женщин, ярко, но изысканно наряженных. Мика почувствовал прикосновение ледяных пальцев сестры на своей щеке. Жены благословлённых господ не носили серебро, которого так и не дождалась бедная Тилла. Эти женщины носили бриллианты. У Мики очень быстро зарябило в глазах от их кружевных зонтиков, многослойных юбок, перчаток и вуалей. Поздоровавшись, женщины отделились от своих мужей и сыновей, заняли себя какой-то хитрой игрой на лужайке. Одна, бойкая и весёлая, была заводилой, распределяла роли и командовала происходящим. Разглядывая чужих жён и наложниц, Мика с удивлением заметил, что среди них нет Ниилоны. Впрочем, если она изобразила лихорадку для того, чтобы призвать к нему врача, то, вероятно, решила играть роль до конца. А как знать, может, и правда приболела? Богатые женщины издалека походили на диковинных зверьков. Молодые — в том числе вчерашние девчонки — время от времени принимались танцевать, гоняться за ленточками, хлопать в ладоши, подпевая какой-то задорной песенке. Все они были замужем — ни один благословлённый господин не привёл в чужое имение юную дочь или сестру. Женщины постарше устроились на низеньких скамейках, принесённых для них из дома и, потягивая мятный напиток, стали отдыхать, время от времени поглядывали то на молодух, то на мужчин. Вскоре между ними завязалась непринуждённая беседа. Мика глазел на них, прикидывая, как бы смотрелась среди подобного общества его мать. Представить на теле матери одно из тех великолепных платьев, коими располагали жены благословлённых господ, оказалось непросто. Наконец, юноша вообразил, будто Линма в своём праздничном наряде сидит у края стола, возле совсем уже немолодой женщины, что украдкой печально смотрит на мужа. Как раз там пустовало место, словно именно его отвергла когда-то молодая мать Мики, променяв роль наложницы на жизнь с евнухом. Впрочем, мать недолго занимала его мысли. Сосчитав количество женщин и поделив их на четыре, Мика получил число, заставившее его густо покраснеть: семь. Пожалуй, у их мужей каждая ночь похлеще любого его эротического сна. Семь женщин на одного! А может, они ещё не всех взяли с собой в гости? Мика мысленно примерил роль благословлённого господина и долго развлекал себя, выбирая, в какой последовательности поимел бы всех резвящихся на лужайке прелестниц. Старших жён циничный господин Мика решил оставить напоследок, а потом и вовсе собрался развлечься с молодыми ещё по разу. В самом деле, он не корыстолюбец, вроде Джара, и не обязан принимать у себя в постели всех, кого демоны принесут! Жизнь коротка, зачем делить ложе с… Юноша снова вспомнил, как воображение нарисовало ему мать рядом с чинными матронами. А ведь она у мужа всегда была одна-единственная. Как бы она, интересно, восприняла необходимость делить любимого человека с кем-то ещё? Мика неожиданно испытал прилив гордости за свою бедную семью: хоть они и ели мясо только по праздникам, а всё-таки… Всё-таки! Семьи гостей взяли с собой помимо всего прочего нескольких домашних животных. На руках у одной женщины царственно восседал непомерных размеров кот, а по лабиринту из кустов носились друг за другом две миниатюрные моськи и огромный коричневый пёс со стоящими торчком ушами и тонкими изящными лапами. Мика не сразу понял, что это живой собрат мраморного пса, что опирается лапами о плечи Иегонги — любви, способной на преданность. Моськи быстро набегались, и гигантская собака закружила по парку, ища себе товарища для игр. Этот зверь не знал разницы между благословлёнными господами и плебеями. Заметив с любопытством взирающего на него Мику, пёс подошёл к нему, принялся обнюхивать, вывалив длинный розовый язык. Юноша не решился потрепать собаку между ушей, как, бывало, гладил мраморного пса Иегонги. Большой пёс сам потёрся о его руку, покосился на него влажными преданными глазами. Рассматривая животное вблизи, Мика вдруг заметил, что у домашнего питомца недавно был начисто выбрит пах. Присмотревшись, он увидел два узких белых шрама на мошонке зверя и понял, что пёс оскоплён, как и все мужчины-плебеи в Кавате. Мике стало так неприятно, что захотелось немедленно уйти в дом, но всё-таки любопытство держало его на импровизированном наблюдательном пункте до последнего. Поняв, что ни игр, ни угощения, ни даже ласки от юноши ждать не приходится, евнух-пёс потрусил обратно к хозяевам. Наконец, гости сели за стол, по случаю хорошей погоды накрытый на веранде. Мика хотел бы и дальше шпионить за ними, но он опасался, что будет замечен Джаром или его родителями. К тому же пора было поесть и поспать, ведь ночью юноша должен был вернуться к работе и натаскать воды на хозяв и всех, кто останется ночевать. По возвращении на кухню его привлекли к рубке дров, впрочем, очень скоро появился лакей и сгоряча дал Мике подзатыльник. — Чего стучишь?! Не понимаешь, что гости?! — А что, гости не понимают, что без дров они чаю не попьют?! — вспылил юноша и тут же получил новый подзатыльник. Не задерживаясь, лакей схватил стопку чистых тарелок и побежал обратно на веранду. Мика рассудил, что раз и эту работу выполнять нельзя, то он может отправляться отдохнуть. В комнате для прислуги было шумно и душно, ведь туда набилась вся детвора. Уже привыкший к уединению во время дневного сна, Мика морщился от каждого звука. Соскучившаяся беременная служанка, которой велено было присматривать за малышнёй, подсела к нему на край кровати. Поглаживая живот, она попыталась было завести разговор, но юноша демонстративно отвернулся и накрыл голову подушкой. Перед сном хотелось ещё немного помечтать о том, как у него было бы семь женщин в полном распоряжении, и лишние глаза ему были абсолютно не нужны.

***

В тот вечер Мика впервые в жизни попробовал вино. Не креплёное храмовое вино, которое, по чести сказать, он тоже впервые попробовал в стенах особняка, а ароматное, дурманящее, потихоньку опьяняющее красное зелье. То, что пили простолюдины по праздникам и чем лечили любого рода раны, сразу ударяло в голову, приносило недолгое забытьё и дурноту. Вино, поданное для гостей господина Калиба, обладало терпким и, одновременно, сладким вкусом, разгоняло по венам тёплую волну. В сочетании с дорогой говядиной оно и вовсе показалось неопытному ценителю-Мике восхитительным. Слугам в изобилии перепали объедки с хозяйского стола, и те устроили настоящий пир. Широкое блюдо было полно каких-то неведомых созданий, запечённых с чесноком и зеленью. Мика попытался их попробовать и чуть не сломал зубы о твёрдую ракушку. Все засмеялись. Содержимое ракушки, впрочем, оказалось невкусным. Мика с большим энтузиазмом налегал на остывшее, но по-прежнему восхитительное мясо, курятину, индейку. Пожалуй, Мика был бы совсем не против, если бы гости заглядывали к господину Калибу почаще. Юноша вполуха прислушивался к сплетням о гостях, гулявшим из уст в уста: кто как живёт, кто сколько платит за работу, кто жесток, а кто, будучи в хорошем настроении, позволяет черни побездельничать. Выходило так, что господин Калиб, хоть и никому не давал спуска, а все же считался хорошим хозяином. Слуги также судачили о судьбе учителей Ниилоны. Так как зимой девушке предстояло выйти замуж и покинуть родной дом, троица преподавателей заранее озаботилась поиском нового хозяина. Мика сам слышал, как один из учёных евнухов обсуждал с господом Калибом возможные перспективы. Женщину, обучавшую молодую хозяйку пению, попросили выступить перед гостями, чтобы те сами могли оценить её голос и чувство ритма. Кажется, показательное выступление прошло благополучно, потому что сразу две семьи пожелали заполучить её в качестве наставницы для подрастающих дочерей. Рекомендация господина Калиба имела большой вес. Много позже захода солнца за большей частью гостей приехали повозки. На ночь оставались только мужчины и по одной — видимо, на данный момент любимой — женщине на каждого. Также остались старик и несколько юношей, стоявших на пороге совершеннолетия. Когда большинство дам и мальчишек проводили, в доме стало пусто и, вдобавок, так тихо, что снова стали слышны стоны, доносившиеся из хибары соседа. Джар не считал нужным отказываться от заработка из-за того, что у господина Калиба гостят важные шишки. — Что, может, заглушить? — беззлобно съязвил Мика, указывая лакею на топор для рубки дров. — Ты скажи, я готов! Лакей слегка обиделся, но на всякий случай строго-настрого запретил непроходимому плебею стучать топором. Мика не сердился на его подзатыльники — вино прибавило ему добродушия. Получив распоряжение носить воду, юноша охотно вышел в ночной парк, зашагал к колодцу. … — Пирамида всегда была дальновидна, — голос благословлённого господина звучал праздно, но в непонятном Мике подтексте сквозила железная уверенность в своей правоте. — Пока мы пьём вино и обсуждаем за столом возможное будущее Кавата, совет жрецов его создаёт. Предмет спора… Кстати, Вы не пресытились ещё соседством с этим, как там его? — Благословлённым господином Джаром, — подсказал господин Калиб. — О, поверьте, я сыт по горло. Мика, принёсший ведра с водой в дом, задержался у дверей гостиной. После его нелепой, хоть и долгожданной, провокации господин Калиб несколько охладел к юноше. Не сказать, чтобы незадачливый мститель попал в опалу, но более-менее доверительные отношения, однажды установившиеся между ними, дали заметную трещину. Мике не дано было понять, обиделся ли господин Калиб на его выходку или ему просто надоело возиться с необразованным плебеем, но теперь при встрече с ним хозяин дома вместо пары приветливых слов ограничивался небрежным кивком, а то и вовсе подчёркнуто не замечал юношу. Мика даже начал скучать по тем временам, когда с ним здоровались. Как, оказывается, важно для человека, чтобы его уважительно называли на «Вы»! Теперь же бесстыжий Мика подслушивал беседу благословлённых господ, имея в качестве алиби только свои вёдра. В случае, если вёрткий лакей заметит его, юноша надеялся отовраться: мол, воду проносил мимо. Он попросту не мог пропустить, что же его покровитель скажет по самому животрепещущему для плебеев вопросу. Разговор уже долгое время ходил по кругу. Господин Калиб стоял в оппозиции по отношению к одному из своих гостей, по всей видимости, тому самому смотрителю земельных участков. Тот спорил до хрипоты, да и хозяин особняка едва сдерживался, когда аргументы переходили все границы. — Пирамида глубоко архаична, и больше не может адекватно править, — настаивал на своём господин Калиб. — Вы когда-нибудь были за пределами Кавата, разговаривали с чужеземцами? Пока весь мир идёт вперёд, осваивает новые земли, учится изготавливать новые механизмы, мы используем… — Как отмена испытания может помочь изобрести новый механизм?! — перебил рьяный спорщик. Господин Калиб тяжело вздохнул. — Никак. Но однажды весь окружающий нас мир хлынет через границу, и тогда мы ничего не сможем противопоставить. — Наша армия великолепно обучена и вымуштрована, — авторитетно заявил другой голос. Господин Калиб снова вздохнул. — И в этом вся беда. Если вместе с технологиями и науками чужеземцы принесут пример своей жизни, то плебеи очень быстро возьмут в руки оружие и пойдут войной именно на пирамиду. Если в пылу гнева они перебьют большую часть жрецов, то кто даст семя для сотен тысяч каватских женщин? Может быть, Вы?! — Послушать Вас, так выходит, что пирамиду надо уничтожить в пределах одного поколения, — поддел хозяина особняка голос старика. — Вы — смутьян, Калиб. Хотите разрушать, но что Вы могли бы дать взамен? — Я не хочу разрушать, — терпеливо отозвался хозяин особняка. — Я только считаю, что пирамида должна искать другие способы управления нашей страной. Плебс можно держать в подчинении не только через потребность иметь детей. Пирамида сотни лет играла с нулевой суммой, а могла бы… — Наш образ жизни сотни лет приносил покой и процветание, — прокаркал старик. Господин Калиб покорно дал себя перебить, уступая старшему. — Почему именно сейчас должно что-то меняться? — Вот именно, — поддакнул ещё один голос, такой же низкий и гортанный, как у всех благословлённых господ. — На последнем совете, когда Вы говорили о том, как живут плебеи в рабочих кварталах, я едва не заплакал от жалости. Но жалость — плохое чувство, когда речь идёт о судьбе страны! — Я их не жалею, — с нажимом заявил господин Калиб, которого снова неверно поняли. — Поймите, однажды перемены станут неизбежными. И гораздо лучше, если что-то менять будут образованные и дальновидные люди вроде нас, а не толпа голодных оборванцев, которым уже нечего терять! О каком процветании вы говорите, очнитесь, посмотрите вокруг! Мы не знаем, через сколько поколений плебеи поднимутся с лозунгом, вроде «Вы режете нам яйца — мы режем вам глотки»! Представьте на минуту, что случится со всеми нами, если, например, жрецов попытаются массово отравить? — Значит, Вы боитесь? Мике всё-таки пришлось ретироваться. Разговор благословлённых господ снова пошёл по кругу, а хозяин особняка несколько реабилитировался в глазах юноши. Ему претила мысль, что господин Калиб мог выступать против бесчинств пирамиды только из чувства жалости к сотням юношей, которым оскопители опустошают мошонки каждой зимой. … Воды было израсходовано неслыханное количество. Мика живо вспомнил общественную баню, куда ходила мыться вся улица, и понял, что каждая из богатых женщин вылила на себя не меньше воды, чем десяток простолюдинок. Заявившись в очередной раз в место для омовения, чтобы пополнить резервуар с водой, юноша застал одну из благородных дам за весьма странным занятием. Прикрыв наготу широким тонким полотенцем, жена благословлённого господина на его глазах наклонилась над тазиком, сноровисто надавила пальцами на корень языка и вывалила наружу всё то, что съела за ужином. В первый момент Мика очень испугался. Ему подумалось, что с женщиной случилась беда, и только беспечный смех гостьи смог остановить его панику. Узнав, что с помощью этой дикарской практики красавица всего лишь следит за фигурой, юноша фыркнул и хотел было немедленно уйти, но женщина остановила его, певучим голосом отдала несколько распоряжений. Она, кажется, требовала стакан мятного напитка и какие-то фрукты, но Мика не мог думать ни о чём другом, кроме её груди, лишь наполовину скрытой под импровизированной накидкой. Женщина приняла его за евнуха, а потому не подумала стесняться, когда поправляла ненадёжный узелок на краю полотенца. Отворачиваясь к своему тазику, она шагнула, и из-под складки белой ткани показалась стройная, начисто лишённая волос нога с ухоженной пяткой. Мике врезалась в память круглая белая коленка, на которой не было характерной для плебеек мозоли, натёртой во время пресмыканий перед пирамидой. Медное зеркало отражало пламя свечей, отчего на стройную шею и тонкие ключицы женщины ложились причудливые отсветы. Не обращая никакого внимания на юношу, жена благословлённого господина принялась наносить на кожу какие-то сладко пахнущие снадобья на основе масла. В таинственной полутьме её тело казалось медным, и Мика, хоть и стоял не слишком близко, ощущал исходившее от неё тепло. Мику было не удивить женской наготой — он не год и не два мыл полы в общественной бане, а потому видел голышом всех своих соседок от мала до велика. Однако, совсем другое дело оказалось наблюдать за чужой женой, которая тщательно готовится к очередной ночи с мужчиной. Зрелище было… Сногсшибательным. Пожалуй, так. У голодранца-Мики попросту не хватило цинизма пожалеть дорогую говядину, которую благородная дама выблевала, дабы не набрать лишнего жира. Убегая прочь, он десятки раз представлял, как сладостно было бы сжать руками её узкие бёдра, подсадить на оконный проём и долго, бесконечно долго, до самого утра наслаждаться её телом. А когда женщина слегка состарится, «подвянет», можно взять в постель другую… Вот это жизнь! … Пыл Мики поумерили несколько ходок к колодцу за водой, но воспалённое воображение не желало успокаиваться. Поспорив, поссорившись и помирившись, благословлённые господа разошлись по гостевым покоям. Привыкший к тишине и покою спящего дома, юноша слышал прерывистые вздохи, скрип добротных постелей и негромкие разговоры — каждый на два голоса. Мике было до тошноты неприятно подслушивать, но не подслушивать он никак не мог. За одной парой он даже нашёл способ подглядывать через замочную скважину и чуть не схлопотал за это от бдительного лакея, которому, по всей видимости, не суждено было поспать, пока гости не уедут восвояси. Мика никогда не имел возможности увидеть, как люди предаются плотским утехам, а потому подсматривал отчаянно и жадно, черпая в увиденном сюжеты для своих беспокойных снов. Если бы женские ласки можно было бы отдать прислуге, как объедки после роскошного ужина, он бы не нашел в себе гордость отказаться от такой подачки. И всё-таки как господин Калиб живёт столько лет вдовцом?! Ради чего отказался от одной из главных, с точки зрения Мики, радостей жизни? Воистину, Иетерия — любовь, требующая уважения гордости, сыграла с ним злую шутку! Время от времени женщины принимались петь, воздавая хвалу справедливым богам за счастье любить и, заодно, услаждая слух своих мужей — Мика узнал от других слуг, что среди благословлённых пар заведено петь в перерывах между ласками. Меднокожая красавица, которую юноша застукал за нелицеприятным делом в умывальне, отличалась хорошим голосом. Про такую говорили «золотое горло». Вероятно, влиятельный муж гордился подобной редкостью, а потому велел ей петь погромче, и мелодичный голос слышали все обитатели и все гости особняка. Или это был выпад в сторону господина Калиба, гордеца? — О, Тысячеликая, — томно пела женщина, в очередной раз покоренная и удовлетворённая, — о, сладостна любовь, которую ты даришь людям! Хвала тебе, хвала твоей справедливости, хвала! Мика всё поражался диковиным обычаям. На улице красильщиков не было благословлённых пар, никто не пел по ночам, никому даже не пришло бы этого в голову. Некому там было благодарить богов за сладкую телесную любовь. Отец говорил Мике и сёстрам, что их мать по молодости хорошо пела, но та ни разу на памяти юноши не пропела и пары строк. Получается, Ниилону не просто так учат петь, а готовят к тому, чтобы драла глотку в объятиях будущего мужа на зависть всем, кто слышит? После каждого соития благословлённые пары отправлялись помыться. Мика подносил и подносил воду, не переставая дивиться их укладу жизни. Да если бы мужчины на его родной улице не были евнухами, вероятно, там иссяк бы колодец. Плебейкам достаточно было оттереть от себя грязь перед визитом в пирамиду к осемененителю, а на большее многим попросту не хватало денег. … Когда Мика в очередной раз проходил по коридору вместе со своими вёдрами, высокая дверь отворилась на четверть, и из тёмной щели вдруг выскочила всклокоченная фигура Мелиты. Юноша замер, пропуская её вперёд, но, разобрав, что перед ним служанка, рыкнул сквозь зубы ругательство и зашагал дальше. Подумать только! Да она не зря прихорашивалась! Мелита вздрогнула всем телом, кошкой прыгнула к нему и пошла рядом, суетливо теребя измятый передник. Не говоря друг другу ни слова, они вместе выбрались в сад. Как ни старался Мика отворачиваться, как ни убыстрял шаг, но служанка господина Калиба упорно липла к нему, пыталась перехватить пустое вёдро. Её крупно трясло от переизбытка чувств, по румяным щекам катились крупные слёзы. — Не говори ему, — горячо шептала Мелита. — Не говори! Я ведь тебе никогда ничего плохого не делала, и ты не делай, не говори! Да и не было ничего… Мика мрачно молчал, не желая разговаривать со шлюхой. Можно подумать, её муж не узнает. Мелита, взбудораженная, тем временем распалялась все больше. Молчаливое осуждение юноши бесило её. — А мы с ним каждый раз, когда он приходит! Да! Уже семь лет, уже… Вот да! Старость взяла, не стоит у него… Он не знает, не говори!!! Он мне всегда давал денег, за то, что я ему… А сейчас не дал, и не встал у него, как я ни старалась, а я… Он… Старый он, понимаешь, не стоит у него, и ничего не было! Мика, не желавший слушать, слегка запутался в этих бесконечных «он». Служанка заплакала, подвывая, попыталась схватить его за локоть. То, что Мика увидел, как она изменяет мужу, похоже, привело её в отчаяние. Женщина на все лады умоляла не выдавать «ему» эту тайну. — Пошла ты! — по-плебейски рыкнул юноша, бросая пустые вёдра у колодца и спуская ворот. Да что, её муж законченный дурак?! Мелита зашипела сквозь стиснутые зубы, замотала головой. Мика вспомнил, что из всех гостей один только старик явился без женщины. Видимо, Мелита удостоилась чести согреть ему постель, да только преклонный возраст превратил благословлённого господина в евнуха. — Не говори!!! — взвыла служанка, приникнув щекой к колену юноши. Мика крутил колодезный ворот, поднимая тяжелое ведро. — Знаешь, Тирея, она тут работала, и муж её, и детки были. Она всего раз под одного господина легла, всего один раз, а он узнал. Выгнал её наутро, семья за ней, а как на улице, только на милостыню и жить… Не говори, Мика, да ведь сердце-то есть у тебя! От неожиданности Мика выпустил ворот, отчего едва не получил железной ручкой по зубам. До него дошло, что в сбивчивой речи Мелиты не было даже упоминания о бессовестно обманутом муже-евнухе. Одним из её бесконечных «он» был никто иной, как господин Калиб. Хозяин особняка не только воздерживался от плотских утех, но и запрещал служанкам ложиться под своих гостей. Пожалуй, это тоже добавило ему очков в глазах Мики. А ведь какова сука: обидеть мужа в лучших чувствах она не боится, зато всерьёз опасается, что хозяин узнает о её похождениях и вышвырнет на улицу! — Не скажу, — юноша сплюнул, брезгливо оторвал женщину от своих ног. Она вся взмокла от пота, её дыхание было горячим и влажным, как у больной. Мелита, разом почуяв, что он действительно не скажет, приподнялась, потом выпрямилась, запустила пальцы в растрёпанные волосы. — А ты ведь ещё не был там, в пирамиде, — прошипела она, чуть поводя плечами, переступив с ноги на ногу. Мика против воли уставился на её бёдра, сглотнул. — Ты не был… Презираешь меня? — Презираю, — Мика снова плюнул. Мелита издевательски захихикала. — Презираешь… А ты знаешь, что мне не так-то много надо? Мне… — она сделала несколько шагов, словно танцуя, закатала рукава чуть больше, чем то положено приличиями и слегка приподняла подол платья. — Красивая я? Скажи, скажи! — Пиявка, — выдавил Мика, не отрываясь от неё взглядом. — Скользная потная мразь! — Не-е-ет, — хищно отозвалась служанка, облизываясь. Выпустив подол, она обеими руками взялась за завязки у горла. Потянула, распуская узелок. — Посмотри внимательнее… Мне много не надо, хоть бы кто взглянул с вожделением… Она распахнула воротник, оголив испорченную кормлением грудь, соски на которой мать Мики подкрасила хной. — Смотри, дурачок, смотри, — шипела Мелита, расшнуровывая платье и дальше. — Смотри, смотри! Думаешь, мне в пирамиде член не дадут? Мне не член нужен, мне б узнать, красивая я или нет! Молодая? Красивая? Стоит у тебя на меня? — Дура, — прохрипел юноша, окончательно сбитый с толку происходящим. Он запутался и не мог уже понять, как и зачем в конечном итоге Мелита пытается изменить мужу. Она была старше его лет на восемь или десять, у неё было трое детей, зачатых в пирамиде. С одной стороны ему мучительно хотелось поиметь её здесь и сейчас — казалось, она совсем не против. Но с другой стороны, невыносимая брезгливость удерживала его от опасной связи. Что-то в поведении Мелиты напомнило Мике Сиеру, которая однажды заманила его в постель и едва не оскопила. — Стоит! — торжествующе засмеялась служанка. Её недавно ещё выбритый лобок был покрыт мелкими волосками, но каждая подробность тела была, тем не менее, выставлена напоказ. По внутренней стороне бёдра скатилась прозрачная скользкая капелька. Безумно смеясь, бесстыжая женщина крутилась перед Микой так и эдак, словно купаясь в его придурковатом взгляде. Вероятно, так она чувствовала себя молодой и привлекательной, и это было для неё много важнее, чем соитие как таковое. Задыхаясь от счастья, Мелита водила руками по плоскому животу, поднимала и опускала стройные ноги, покачивалась и теребила всклокоченные волосы. Не в силах сдерживаться, Мика решительно сделал шаг вперёд. — Не смей! — Мелита вдруг поняла, что пока ещё не оскоплённый юноша способен не только смотреть на её наготу. — Не подходи! Ты проклят! Он всё равно подошёл и сжал руками её вёрткие бока. Мика притиснул Мелиту к себе, и она в полной мере ощутила свою привлекательность, когда головка возбужденного до предела члена безошибочно отыскала нужное место и упёрлась в её промежность. — Ты проклят! Отпусти! Ты убьёшь меня! Ткань его штанов, разделявшая их тела, была поистине жалкой преградой, но всё же преградой. Мике пришлось выпустить женщину, пока он возился с завязками на поясе, и она стремительно отпрыгнула, выставила вперёд руки со скрюченными пальцами. — Ты проклят! — снова прошипела она, хотя в её положении разумнее было кричать. — Если трахнешь меня, я сразу побегу в пирамиду, я позову на помощь! Мне помогут жрецы, а тебе отрежут яйца! Только тронь, и попадёшь на стальное ложе, а снег-то давно весь растаял! Иди сюда, поимей меня, и утром у тебя уже не будет яичек! И снова Мике вспомнилась Сиера. Угрозы подействовали более чем отрезвляюще, а на смену похоти явилась злость. Наткнувшись в темноте на пустое ведро, юноша поднял его и запустил в сторону истерично смеявшейся Мелиты, попав ей в бок. Спохватившись, женщина бросилась бежать со всех ног. Оставшись в одиночестве, Мика долго умывался и приходил в себя, силясь забыть обвисшие груди и покрытый частой щетиной лобок, которые уже заняли достойное место среди его эротических фантазий. Издевательство, самое настоящее издевательство: смотри, но стоит тронуть, как она грозится бежать в пирамиду, просить заступничества справедливых богов. Воистину, у женщин пчелиный улей на том месте, где должна быть голова! … Мраморные статуи стояли на своих местах. Еще не до конца отрезвевшему Мике они показались гостями, которых по неведомой причине обошли вниманием, не пригласили ни за стол, ни в дом. Или три каменные фигуры скорее годились на роль хозяев? Сделав несколько ходок из дома к колодцу и обратно, юноша решил слегка передохнуть и по-плебейски присел на землю возле изваяния Иегонги. Значит, если верить книге, Иегонга — любовь, способная на преданность… — Не бывает тебя, дорогуша, — без обиняков заявил Мика мраморной девушке. Та, разумеется, осталась безмолвной. Юноша сорвал травинку и закусил зубами сочный стебелёк. Продолжил небрежно: — Одно предательство вокруг, предательница на предателе, и предателем погоняет. Преданность! Ха! Мика помолчал, вспоминая те поучительные примеры, которые он успел вычитать в книге Ниилоны. Он так и не смог узнать о жизни того, кто знал любовь, способную на преданность. Юноша ничуть об этом не жалел — все другие примеры казались ему откровенно бредовыми. Жалко было бы прочитать какую-нибудь глупую историю о полюбившейся ему каменной девушке, к которой ластилась огромная породистая собака. Вспомнив пса, увиденного днём, юноша нахмурился. Любопытно, а тот, мраморный — он тоже евнух? Снедаемый любопытством, Мика наскоро огляделся — парк был абсолютно пуст — а потом встал на корточки и подлез под брюхо статуи. Было очень темно, а потому искать интересующие его детали пришлось наощупь. Неизвестный скульптор наделил пса весьма внушительным причиндалом, у основания которого, вопреки худшим подозрениям Мики, обнаружились яички. Юноше отчего-то стало легче от того, что хотя бы тот, каменный, прошёл несправедливое испытание. А может, для пса по какой-то причине всё это просто отложили на год, как для Мики? Или тогда, когда неизвестный скульптор изваял статую, хотя бы собак не оскопляли? Вылезая, юноша слегка поцарапал коленку о каменные шипы. Он ранее не замечал, что босая нога Иегонги попирает цветочную гирлянду, в которой вперемешку с нежными лепестками можно было насчитать немало острых колючек. — Не бывает тебя, — мрачно повторил богохульник-Мика, глядя на воплощение Тысячеликой снизу вверх. Богиня молча улыбалась ему в темноте.