Весь этот бред.

На улице пахло мокрым асфальтом и цветущими деревьями. Весна — как издёвка. Всё вокруг расцветало, только у него внутри что-то вянуло, скукоживалось, превращалось в горькую жвачку. Когда вошёл в квартиру, резко стянул куртку, скинул кроссовки — и забросил подарок в ящик стола, как преступление. Её голос всё ещё звенел в голове: «Я не могу это принять…» Он сел, уткнулся лбом в столешницу, и какое-то время просто слушал, как капает с подоконника талая вода. Первый раз он осмелился что-то сделать. Разве не этого она желала? Не ради этого его терпела? Зачем тогда она ему улыбалась, связала те дебильные перчатки, приглашала его на прогулки? Зачем? Кляйн с силой стукнул по столу. Кружка, стоящая на углу, с визгом разлетелась. Даже убирать не будет. Незачем. С тяжёлым стоном встал и привычно поплёлся к шкафу. Бутылка коньяка заманчиво выделялась из всей кухонной композиции. Рука сама потянулась. В голове на секунду промелькнуло красное предупреждение: «Не смешивать с антидепрессантами». А что будет? Ну проблюется лишний раз. Не впервой. Даже стаканом побрезгал, сразу с горла. Прошло прям как по маслу, даже горечь не почувствовал. Ну, от алкоголя. Другая горечь всё ещё была на месте, пусть слегка и притупилась. Скоро бутылка опустела наполовину. Он перестал считать глотки. Просто пил. Как воду. За окном — чёрный вечер, в комнате — лампа с жёлтым светом, и тишина такая, что в ней звенели уши. Телефон, лежащий на диване, лишний раз приковывая внимание. Пьяное животное побрело в сторону единственного источника связи. Конечно, пусто. Последнее сообщение от неё было сегодня утром — какая-то очередная статья о вреде курения. В горле образовался комок. Она так хотела, чтоб он бросил курить. У неё почти вышло сделать из него человека: прилично одет, не пьёт, приятно пахнет и курит от силы два раза в день. Даже круги под глазами почти пропали. А сейчас рука сама находит пачку в кармане. Одна — за ухо, другую сразу в зубы. Холодно. Даже зажигалка в руках не согревала. Голова повернулась на стену, пытаясь сфокусировать взгляд на висящем портрете матери. — Не смотри так, мам… — почти раскаялся. Будто она его слышит, — я знаю, что я придурок… Уже терял однажды любимую женщину. Только в тот раз у Кляйна не было выбора — это была судьба. А тут он ещё может всё изменить. По крайней мере так сладко заливал алкоголь в его уши. «Придди комне» Стер. «Приедь пожалуцта» Вновь стёр. «Прочь из моец головы» Отправил даже не глядя. Он не будет унижаться. Нет, он, конечно, никогда и не унижался и ТОЧНО НЕ СОБИРАЕТСЯ. Но каждое её прикосновение, несимметричная улыбка, каждый её волос, который он после прогулки находил на своей рубашке, всё, блядь, каждая деталь подкрепляла этот кавардак. Мог бы — кувырком бы её вышвырнул, так что сапоги её бы порвались, к чёрту оторвались бы каблуки, разорвался бы к чертям собачьим её дерьмовый бабушкинский плащ, купленный в среду на блошином рынке. Перетянул бы поводки её избалованным собакам, перервал все её документы, скомкал, поджёг. Ногти впивались в ладони, стирая кожу в мясо. Закатал бы в асфальт, упаковал все её чемоданы и отвёз бы далеко и надолго, снёс бы клинику, заблокировал все её счета. Всё, чтоб стереть с лица земли, с его головы, чтоб ни одна деталь в жизни больше никогда не смела о ней упоминать, намекать, совпадать с ней. Ответила. «Что, прости?» Прости, прости. Случайно вышло, я просто не подумал, забыл, что так нельзя. Перемотал бы, исправил, не делал глупостей лишний раз, да просто само… Вибрация. Звонок. Он молчал. — Я хотела извиниться за сегодня, — на фоне слышался дождь, кажется, она как обычно проветривалась где-то. Она всегда так делала. Всегда, когда волновалась. Когда голова забита дерьмом. — Я понимаю, что ты потратил бешеные деньги на этот подарок, но… Да забудь ты, блядь, про этот подарок. Ничего не было. Просто не подумал, сделал ошибку. — Ты как? Не хочешь встретиться?… В горле пересохло. Кажется, даже отрезвел моментально. Живот снова скрутило. — Хочу. Голос предательски дрожал, издевался, намекал, что не в порядке. — Я дома. Мне плохо. Сам зарядил, сам выстрелил. Кажется, терапевт поняла всё по голосу. Специалист склонен замечать мелочи. — Скоро буду. Гудки. Вызов завершён. Попытался встать с дивана — да будто колени раздробило. Как два резиновых огрызка — выгибались во все стороны, кроме той, что нужно. Маршрут сразу был настроен на прихожую, да будто и эта миссия казалась непреодолимой. Сносил каждый угол, хватался за каждый элемент мебели. Да уж, теперь понял, почему нельзя мешать алкоголь с препаратами. Почти протаранил металлическую дверь лбом — не рассчитал. Как псина дворовая, засел в коридоре. Только вместо блох на брюхе кусали жуткие, ужасающие мысли, от чего голова трещала по швам. Вот бы она пришла быстрее. Ещё за минуту до её звонка в дверь слышал цоканье её сапогов. Она торопилась, слышно, как сбивчиво дышит, как перешагивает через ступеньки, неуклюже цепляется сумкой за перила. Дёрнула ручку с такой силой, что та чуть не осталась в сжатой промёрзшей руке. — Йост?… Ты чего? — присела на корточки, обеспокоенно касаясь щёк, — тебе плохо? Ты пьян? Ты ел? Вопросы сыпались недолго, а мозг усердно переваривал. В одном сапоге дотянула до ванной комнаты и с грохотом уложила у белого трона. — Блюй. Тебе надо, чтоб тебя вырвало, ты слышишь? — впервые Кляйн слышал, чтоб её голос дрожал так сильно. Любовь же всё-таки беспокоится о нём, правда?.. Она могла даже не повторять дважды. Послушно проглотил пальцы, окрасив пёстрым месивом белую керамику. На плечи блондина рухнул плед, слегка выбив воздух с его лёгких, а в руку упала единственная, что осталась, целая кружка с водой. — Что у тебя на кухне? Там всё в осколках… — женщина обеспокоенно сидела рядом, на холодном кафельном полу, — тебе стало хоть капельку лучше?… Стало. Ты же пришла. — Мне было плохо, — голова, словно налитая цементом, рухнула ей на грудь, — мне холодно. Мне плохо. И почти одними губами прошептал: — Обними меня… Мокрые от волнения руки терапевта обвились вокруг сжатых плеч пациента. Любовь уложила Йоста себе на грудь, словно младенца, пытаясь согреть его, налить краской. Как быть дальше? Что ей делать? На практике в медицинском не учили, как вести себя с пациентами психиатрии, которые были тобой одержимы. Тут весь багаж знаний, книги и гугл — ничего не поможет. Значит, остаётся надеяться лишь на полушарие. А какое: то, что профессионально, или то, что ранимо, — ещё неизвестно. — Когда ты кушал в последний раз? — пыталась отвлечь. Что его, что себя, — давай я тебе какой-нибудь бульон сварю? Просто, чтоб желудок не сводило… Давай уложу на кровать? Пол тут совсем холодный… Всё что угодно, дорогая. Всё, что пожелаешь. — Давай руку, я помогу, — Любовь сильным, но плавным движением подняла мужчину с холодного пола и повела в спальню. Кляйн рухнул, закутываясь в одеяло до ушей. По ощущениям — будто Мамай прошёлся, трижды минимум. Любовь села на край кровати, нежно проведя рукой по его спутанным волосам. Слегка нагнулась, чтоб осмотреть, как блондин потянул её на себя. — Ты же пришла, потому что тебе не всё равно на меня, да? — прижал ближе к груди, словно боялся, что она растворится, — или по врачебному протоколу тебе потом голову открутят за смерть влиятельного пациента? Даже в такой ситуации умудрялся огрызаться, пытался разрядить обстановку. Но она молчала. — Пусти, мне нужно приготовить тебе еды… — слабо попыталась вырваться, но руки мужчины словно приклеились к ней, — Йост, я вернусь, я обещаю. Пальцы послушно разжались, а глаза закрылись от усталости и изнеможения. Он слышал сквозь сон, как она хозяйничает на его кухне, собирает осколки и пытается включить уже как полгода не работающую вытяжку. Чувствовал запах чего-то овощного — даже удивился, ведь в холодильнике давно уже царила пустота. Как она умудрилась найти там что-то съедобное? Настоящий женский талант… Терапевт на цыпочках зашла в спальню, стараясь не пролить бульон на пол. — Садись, надо поесть… — она словно старалась игнорировать каждое слово пациента про его чувства к ней, будто так оно пропадёт само, — поешь — и станет лучше. Йост расцветал на глазах, словно каждая ложка бульона придавала ему литр крови в организме. Через пару минут он снова начал привычно корчиться и закатывать глаза. — Ну и хрючево… Мне обязательно это доедать? — мужчина всё ещё слегка дрожал от холода, но не упускал момента подъебать свою спасительницу. Женщина смотрела на него, не моргая. Кляйн даже слегка стиснул челюсти. Словно она осуждала его — но так, по-доброму. Потому что злиться, кажется, она не умела. — Ты дурачок. Честно, я бы щас тебя придушила, — Любовь отложила пиалку с «хрючевом» на тумбочку, — по закону я должна была бы вызвать тебе скорую и никак с тобой не взаимодействовать, но я — — Но ты осталась и решила сделать всё сама, — Кляйн перебил, — потому что ты обо мне заботишься и любишь меня. Терапевт опешила от его наглости. Какое право он на это имеет? Она просто хороший специалист и добрый человек, но никак не — Не влюблена в своего пациента. Потому что это элементарно неприемлемо и запрещено. — Нет, Йост. Я никого не вызвала, потому что тогда у тебя были бы большие проблемы, — только тогда мужчина своим мутным взглядом разглядел её лицо поближе. Не было в её глазах никакой обеспокоенности и любви. Это был холодный, врачебный интерес. Он слегка поёжился и, отложив тарелку, повернулся к женщине спиной, словно рядом с ним никого и не было. Обиделся. — Уходи, — гнусно пробормотал. И на что он, блять, надеялся? Наконец-то понял. Она не стеснялась. Она не была глупой. Она просто правда его не любила. Рука терапевта скользнула по его плечу, аккуратно, отаптывая почву. — Так нельзя. Ты же понимаешь, что это — неправильно. Такие мысли, умыслы… это просто реакция твоего ума на заботу. Не более… Да, не более. Конечно. Не более, чем желание элементарно просыпаться по утрам, тащить свою тушу на улицу, здороваться и разговаривать. Но её рука… держалась на его плечах до неприличия долго. Он повернулся, посмотрев на неё. — Ты пытаешься убедить меня или себя в том, что это бред? — ядовито выплюнул блондин, разглядывая лицо терапевта. Словно на нём что-то треснуло. Рот слегка приоткрыт, а глаза всё равно по-прежнему холодны. Будто она чему-то сопротивляется… Оба молчали. Пока мужчина наконец не психанул и не скинул её руку. — Уходи. Я больше не хочу… твоей ебанной врачебной заботы. Он не привык, что ему отказывают, что он не получает то, что хочет. Избалованный ребёнок без родителей. Моментально закрылся. Ещё секунду назад был готов сесть перед ней на колени, а теперь — чужая женщина сидела у его кровати. Инстинкт душевного самосохранения. И Любовь быстро это поняла. Что её шанс вырубить с корнем его больной мозг тает на глазах. Риск и блеск. Губы женщины мягко касаются его шершавых, стиснутых губ. Мужчина недоверчиво приоткрывает рот, позволяя себя поцеловать и успокоить. Ласка была нежной и медленной, но долго не прекращалась. Любовь сохраняла профессионализм даже в поцелуе, каждые пять секунд давая Кляйну мгновение на то, чтоб обновить воздух в лёгких. Её руки медленно скользнули к его плечам, твёрдо взяв за воротник рубашки. — Ты будешь молчать, ты знаешь? Это просто бред… — отстранилась на выдохе, внимательно глядя ему в глаза. Да, он будет молчать. Да, весь этот бред будет вместе с ним.