1. Пролог

Сентябрь, 1993

      Люди отвыкают желать прохожим доброго утра, ведь добрым последние три года оно не было.       Перестают зажигать фонари — затратно.       Перестают кормить бродячих псов и котов — денег на пропитание нет даже себе. Зарплату выдают едой и техникой, и это единственное, чем люди могут похвастаться.       Смазочные масла, ящик водки и центнер картофеля — богатство невиданное. Кушайте, граждане, не обляпайтесь.       Кровь, порох, слёзы — всё смешалось воедино, и получилось новое современное общество. Страна рушится на глазах, и это даже не очередной холмогоровский анекдот под стопку водки: на улицах гремят выстрелы не всегда ночью — стреляются и днём.       Свою репутацию Пчёлкин зарабатывал с трудом и увечьями: через перебитые в липко-вязкую кашу морды, междоусобные разборки на Рижском рынке за гнилой рубль и место под солнцем через пули, рвущие плоть и ночь одновременно.       Юность осталась догорать ярко-оранжевым пламенем ещё в восемьдесят девятом году.       Советский Союз догорает вместе с ней. И…       Догорел. Но дышать смогом становится трудно.       От этой безрадостной жизни Витя… Устал. Сильно при том. Не так, конечно, как устают пыхтящие на благо своих семей работники заводов, но по-своему: последнее время ему приходится куковать в офисе допоздна, бесперебойно работать, иногда весь вечер, иногда — до самого утра.       Большие деньги вызывают большие возмущения и большие проблемы. Не меньше вопросов-допросов: откуда то, откуда сё, кого обворовал, у кого отнял — и всё от мамки с папкой, отчаянно пытающихся образумить сына-обормота уже не кнутом, как было в детстве, а пряником.       Только подсовывают задубелый, засохший и чёрствый пряник не первой свежести, от которого ломаются зубы.         И тогда уже не знаешь, что лучше: плеть или хуев пряник.       Во всяком случае зарплата в виде невообразимых яств им не грозит. Стоит радоваться, потому что жрать гречку без соли и видеть мясо только на Новый год конкретно остервенело. Космосу, сыну ключевой фигуры в эпохе научных открытий, этого не понять, зато Витю подобные воспоминания из детства хорошенько встряхивают и отрезвляют.       Не жалуется — всего хватает сполна: и деньжат, и блюд из дорогих ресторанов, и цацок модных, заграничных, и женщин тоже разных, всех форм и цветов. Последние приплыли с деньгами. Или за деньгами — Пчёлу, впрочем, это мало волнует.       Простые рыночные отношения. Будет товар — будет купец. — Пчёл, лицо попроще сделай. Глядишь и люди потянутся, — Холмогоров расплывается в широкой белозубой улыбке, тасуя во рту мятную жвачку. — Чё, ручки отвыкли дела решать?       Солнце слепит через солнцезащитные очки «авиаторы», но погода прежней теплотой не балует уже которую неделю: лето смыло осенью и преждевременным холодом, вечно разрывающейся башкой и нещадно выкручивающими коленными суставами. Кулаки тоже болят, но вряд ли это от переменчивой погоды.       Космос прикручивает магнитолу. На каждой радиоволне слышится приторно-гадкий голос лаконично вешающего новостные сводки репортёра, и ему, здоровому лбу, разменивающему третий десяток, хочется взвыть. — Кто бы пиздел, — Витя жуёт во рту зубочистку и которую минуту не притрагивается к полупустой пачке «Самца». Локтём упирается в кожаную обивку двери автомобиля, постно глядя на образовавшуюся перед ними затору. — Не я по голубям шмаляю с перепоя. — Раз на раз не приходится, знаешь ли, — Космос, всё также улыбаясь, глядит в лобовое окно, прищурившись от редких солнечных бликов. — Мы-то с тобой давно уже не пацаны с района. Теперь это, — стучит по бардачку, где глухо брякает металлический предмет. — Не для понтов, а для дела. — Деловой, мать твою… — хмыкает Пчёла. — Ты мне лучше скажи, чё мы к этому пидору сами катим? Сане людей мало?       С того момента, как парни вернулись с Урала вновь живыми и полными сил, проблемы заимели свойство только прибавляться. У них долгов нет, но есть у других, собственно, перед этими живыми и полными сил парнями. Нынче так принято — отбирать и не возвращать, но и подобные игры скоротечно надоедают.        От офиса Витю уже тошнит: он имел неосторожность взяться за работу сам, но после пятой бумажки устали глаза, после двадцать пятой — мозг утратил способность ясно рассуждать, а тридцатая приблизила его к психозу настолько, что он всерьёз задумался о запрятанном в столе автомате, чтобы снести себе башку нахрен. — Да тут, понимаешь, дело тонкое…       С нервами у Виктора Павловича полная катастрофа. Не стальные канаты — зубные нити. Зато Холмогоров отличается своей стабильностью и непринуждённым видом: глянцево улыбается, когда видит щеголяющих по тротуару девчонок в коротких юбках и тонких капроновых колготках в сентябре-то месяце, и намеренно выключает трещащее об одном и том же радио. — Фарик скоро прилетает. Того и жди, грядёт чего. Готовятся, — пожимает широкими плечами, откинувшись на пассажирском кресле. — Саня офис вылизывает, с КГБ-шниками вопросы петляет. Времена тяжёлые, сам знаешь.       Конечно, знает. Слышит по радио ежедневно. Доносят письма не голубями, а пулями.       Иногда промахиваются и попадают в голубей.       Саня последнее время вообще одурел, как с цепи сорванный — пока не кидается, но гавкает дохрена и не всегда по сути. Пацанам иногда кажется, что не Олька на сносях, а сам Белый. И не явственно, чьих рук дело: может, Сурикова конючит по самое не хочу, не щадит будущего счастливчика-папашу своими периодическими истериками и токсикозами, может…       Впрочем, никто не знает, что с ним. Навалилось всего по чуть-чуть и сверху ещё чем-то присыпали. Дела в гору не идут — оттого и бесится как кошка, которой наступили на хвост. Ещё и должник, не выходящий на связь которые сутки и не подающий признаков жизни. — А с таджиками что? Башка последнее время вообще не варит.       Светофор загорается зелёным, и Витя неторопливо нажимает на педаль газа. Перед носом высовывается откуда-то не возьмись просевшая и разбитая девятка; Пчёла увиливает влево и со всей дури вжимается ладонью в клаксон, но во всю голосину горланит уже Космос: — Да куда ты лезешь поперед батьки, клоун?! — машет длинными руками, словно пытаясь взлететь, орёт, едва слюной не брызжа, и смотрит то на Витю, то на зад стремглав летящего автомобиля. — Не, ну ты видел? Малолетки вообще оборзели! — Себя вспомни, — ухмыляется, вспоминая юношеские приключения на старом холмогоровском Линкольне. — ДПСников шарахался, как мусульмане свинину. — Тогда другое время было. Это нас менты гоняли, а они никем нешуганные. Я б это исправил. — Вот доедем — исправишь. Только спину не надорви, честивец хренов, — смеётся. — Ствол хоть при себе? — Обижаешь, — Космос оттягивает крой чёрного пальто, показывая пистолет. — Всегда с собой.       В общем-то, Холмогоров прав: раньше время было другое, ещё года четыре назад. Тогда и трава зеленее была, и люди добрее, и планы светлее.       Сейчас вообще ничего не на руку. Начиная от ветра перемен, гудящего по всей стране танковыми залпами и слезами.       Горькими.       Когда должник с огромной суммой и огромной просрочкой не появился в назначенное время, Саша поскрипел зубами и велел парням пообщаться с ним по душам. Сам он объяснился тем, что у него нет времени на мелочные проблемы вроде этого идиота — однажды его сослуживца с ясным умом и не менее ясными планами — с несостоявшимся бизнесом.       В отличие от Пчёлы и Космоса, Валера оказался более благоразумным и отмахнулся от подобной идеи. У него оправдание железо-бетонное, неоспоримое: не хочет.       Приезжают по адресу, который идиот сам указал и всучил Белому. Кидают машину возле ларька с хлебобулочными изделиями под зорким присмотром тучной женщины лет пятидесяти с перламутровыми тенями на сморщенных веках и красными губами, добротно мимически подпорченными возрастом.       Космос что-то мычит в духе «Сразу дверь выбивать или по-нормальному?», на что Пчёла закатывает глаза и качает головой. Руку держит на низком старте — у ствола, припрятанного за пазухой. На всякий случай.       Стучит ровно три раза. — Да выбить надо, Пчёл, и дело с концом.       Один. — Я тебе щас чё-то выбью, если не заткнёшься нахер, — рявкает Витя.       Два.       До уха доносятся быстрые шаги. Ключ проворачивается. Но вместо бритоголового мужика в изношенной, потрескавшейся кожаной куртке дверь открывает женщина.       Девушка. — Здравствуйте, — озадаченно поглядывает то на Пчёлу, то на Космоса. — А вы кто?       Три?