2. Кошка Штирлица

      «Прошлой осенью Россия горела. Этой осенью Россия тонет. В следующем году будет что-то с медными трубами».       Старый анекдот вспоминается совсем некстати: когда хочется плакать, а не смеяться. Поводов плакать стало намного больше, чем казалось пару лет назад, когда единственными насущными проблемами были покончить с остервенелым театральным и расставание с надоедливым, чересчур капризным для мужчины ботаником, увлекающимся альгологией и атомной физикой.       После изматывающей череды репетиций в старом художественном театре жизнь стала схожей на глупую шутку, в которой Фая оказалась несчастной кошкой Штирлица. Заветные грёзы не состыковались с реальностью, и бытие пошло не так, как следует.       Бензин кончился. — Боже мой, не мучай меня! Я всё равно не отличу Мане от Моне! — воет Крылова, потирая усталые, осоловелые после нескольких часов заучивания текста глаза. А текст не на абы каком языке, а на французском. Чтоб его.       Становится тошно от репетиций, от извечно трещащего об одном радио и от абсолютно идентичных картин Мане и Моне. От галдящего круглые сутки радиоприемника не то, что тошно — страшно.       Сердце делает тройной кульбит, скатывается куда-то в пятки. Слышать о растущем количестве погибших людей куда тяжелее, нежели о дурацких картинах, нарекающихся искусством.       Люди — не звери; Крылова напоминает себе об этом каждый раз, когда уныло-вялый репортёр гнусно кривит сухой рот и вполне обыденно вещает о свежих ночных происшествиях: «застрелен в потасовке», «изнасилована и жестоко убита в подворотне», «пропавший без вести уже вторую неделю», «задушена в собственной квартире». Всегда меняется контекст, но никогда не меняется смысл.       Москва — горящий костёр для дядек с пушками, вымазанными по локоть руками в липко-клейкой, схожей на тягучую патоку кровью и иными, разнящимися с добропорядочным обществом жизненными принципами и устоями.       Они страну имеют как хотят, да и она особо не сопротивляется: и раком, и боком, и с подскоком, пока она заливается ручьём из горьких слёз сирых, погрязших в болоте из безнадёжности, серости и сырости старых панельных домов людей. — Ну, Фая, ты как дерево! — худосочная женщина, разменивающая шестой десяток, недовольно мычит, кривит тонкие, изъеденные морщинами губы, наблюдая за суетящейся по гостиной племянницей. — С таким лицом тебе б только милостыню у церкви просить. — Попрут с театра — так и поступлю, — согласно кивает, кинув толстый словарь с причудливыми французскими словами на ветхий деревянный стол, и следует к своей комнате. — Куда пошла?! — откладывает газету. — А ну, сюда иди. Давай-давай, Фанечка. Думала, всё так просто? Сиськи есть, ума не надо?       С гнетущим бытом сварливой дамы сталинского закала — старшей сестрой своей матери — пришлось нехотя свыкаться, потому что подходящие для жизни апартаменты с нормальным ценником и более благоприятными условиями, чем в убитой двухкомнатной квартирке на Гольяново, где принято мочить усатых друзей тапками, а назойливых пьяниц — очередным звонком в милицию, не удалось найти.       Если с первыми дела обстояли куда краше, то с последними — на недельку-вторую, до первой попойки и до первой поножовщины.       Впрочем, Фаине удалось вырваться из дома без особых усилий, но чего стоит удержаться здесь, в златогривой, да и просто выжить. Куда легче безысходно куковать в Туле, сводить концы с концами, собирая копейки на пропитание. Потому у неё как такового выбора нет: либо довольствуешься запойными соседями, либо хоть и спесивой, но родной тёткой. — Да мне хоть в петлю лезь, а тебе всё сиськи да ум! Надоело мне, ясно? Надоело! — А где ты была б без этого? У мамки под юбкой! — отчитывает вновь, как несколько лет назад, но уже без успеха. — А тебе ведь всей роднёй талдычили: не в свои сани, Фанечка, лезешь. Сожрут тебя! Сожрут! — Подавятся, когда жрать будут. Зубы выпадут. — Ну-ну, подавятся они, конечно… — несогласно-озлобленно качает головой Надежда, нервно дёргая ногой. — Ты ж молодая — хочется и роль пожирнее, и мужика побогаче, и мясо нормальное, а не сардины с хлебом… — Причём здесь это вообще? — А при том! Вам, актрисам, гордость не мешает — могла бы уже ноги раздвинуть, да и не надо было бы французский зубрить и мне нервы мотать. Намотали… Уже!       В её одурманенном блеском и яркостью столицы разуме всё представлялось иначе, как в бульварных романах за рубль: первостепенно отучится в именитом театральном, там же встретит свою истинную любовь, с которым построит огромный дом в Подмосковье и посадит возле забора большую плодоносную яблоню.       С ним придёт всё, чего ей не хватает: и уверенность в завтрашнем дне, без раздирающего сердца страха очутиться под дулом пистолета, и какой-никакой достаток, и даже дети — желательно побольше наследников-сыновей, которые однажды пойдут по стопам своих родителей, выбрав театр.       Может, в следующей жизни.       В отличие от других актрис, Крылова ни с кем не спала за главную роль в спектакле, а потому зачастую получала второстепенные роли, не охватывающие столь блистательного внимания и воодушевлённых оваций. Некоторые коллеги — прожжённые актрисы, идущие напролом к своим мечтам, — не брезговали заросшим чёрными волосами животом обрюзгшего режиссёра с засаленной шевелюрой, спрятанной под клетчатым беретом.       И с бандитами она не спала — это что-то на уровне из ряда вон выходящего, недопустимого, запретного. И запретный плод нисколько не сладкий — лишь горький, прогнивший до самой сердцевины и покрытый плесенью и слизью.       Разлагающийся материал. — Да чего ты пристала?! Как банный лист! Может, и мешает, тебе-то что, а?! — Нынче надо приземлённее быть, вот что! Не будешь ты всю жизнь в театре играть. Вон, как эта… Шифер. — Шеффер, — поправляет её Фаина. — Во! Застрелили, гады проклятые, — от воспоминаний о случае с американской актрисой, которую застрелил преследователь ещё до распада Советского Союза, Надя ёжится. — Даже по ящику крутили.       Фаина из раза в раз старается держать себя в руках, чтобы не поддаваться горячности слов своей тётки, которая уже порядком задолбала трахать мозги одним и тем же способом. Увы, но у Надьки такой характер, и с этим ничего нельзя поделать; лишь впитывать, тщательно прожёвывать и проглатывать, кривясь.       Последние несколько месяцев Фаина вновь учится жить с ней, и с каждым новым днём это перестаёт быть актуальным: иногда орут друг на друга, иногда кидаются чашками и тарелками.       Телефонный аппарат издаёт механический звонок, напоминающий звуки, издаваемые стальными колоколами. Низкий и глубокий, с выраженным эхо, словно в пустом помещении. Надя подрывается к телефону, оставив газету лежать открытой на раскладном диване. Следом звучит дверная трель, и Фаине хочется закрыть уши руками, как в детстве, и заорать что есть мочи.       Надежда говорит тише, прикладывая трубку к вздымающейся груди: — Иди лучше дверь открой, — залакированная челка смешно подрагивает, когда женщина кивает в сторону выхода. — Любка, наверное, опять сумку забыла, голова дырявая.       Фая закатывает глаза. К счастью, Надька отлипает от неё со своими обыденными причитаниями и быстро меняет курс со своей племянницы на телефонный звонок, а заодно и меняется в лице; как-никак, день не может закончится без галдежа о вредной молодёжи, не желающей доблестно работать на государственные структуры, и противно-тщедушной гиперинфляции: продукты дорожают, карманы пустеют, никто не хочет тяжело работать, а надо.       Крылова шагает к входной двери, когда стучать начинают учащённее и нетерпеливее, да с такой ретивостью, что Фаина хмурит тонкие, выщипанные под линейку брови к переносице и ворчит себе под нос «Да иду я!». Едва не матерится от настойчивости Надиной соседки, в очередной раз забывшей сумку.       В глазок не смотрит; знает, что соседка. Резко открывает громадную дверь — так, что побелка в подъезде едва не сыпется со стен, а деревянная, оббитая дерматиновой кожей дверь не выпадает с петель.       И зря. — Здравствуйте, — Фаина сглатывает ком в горле, когда видит вместо кряжистой соседки Любки с длинным языком и свежими сплетнями двух напомаженных мужчин. — А вы кто?       На лестничной клетке хрущёвки клубится тьма, подсвеченная одной несчастной лампочкой, которая мигает, умоляя о помощи. Она не то, что горит — агонизирует последние минуты своего существования. Впрочем, у Крыловой с ней много общего.       Руки прячет в рукавах бордового свитера, оттягивая его, и думает о том, что в следующий раз стоит последовать маминому совету: всегда смотри в глазок, если уверена, что визитёр не воткнёт в него что-то острое, напоминающее клинок.       Мужики переглядываются между собой. Один из них опускает руку с кармана фланелевых брюк с выглаженной форменной складкой, другой — всё также пялится на своего приятеля, пытаясь сыскать с его озадаченного лица ответ на немой вопрос. — Парикмахеры, — шутит, кажется.       Уголок губы невиданного гостя тянется вверх, и он обводит фигуру Крыловой масляно-заискивающим взглядом.       Блондин подхватывает: — Володя где, кисуль?      «Кисуля» заметно морщится, словно услышав что-то неприемлемое, и замирает в дверном проёме, когда ощущает на себе заинтересованные глаза непонятных парикмахеров, или Фаю воротит от «кисули» — одно из двух. Тревога набатом бьёт в груди.       Она, в общем-то, знает Володю.       Знает, что у них одна фамилия и одна прописка в Туле. А ещё — натянутые отношения и игра в молчанку длиной в несколько лет.       С проблематично-бестолковым братцем, ступившим на кривую дорожку до того, как она перебралась из родного города в столицу, Фаина практически не видится, а если и приходится, то раз в год, на мамино день рождение. И то не всегда — в зависимости от загруженности его бандитского графика. — Кто? — дёргает бровью вверх. Притворяется, будто бы действительно не знает, о ком идёт речь. Думает про себя, что не зря поступала в театральное. — Вы в соседнюю квартиру загляните. Здесь Володь как собак нерезаных.       Фаина пытается потянуть дверь на себя, но брюнет — тот, что повыше — ставит ногу, оборачивая все действия против неё.       Внутри всё переворачивается, когда блондин медленно склоняет голову набок, тасуя жвачку во рту.       Провал на грани фола. Страшное фиаско.       Он моргает по-змеиному медленно. Прячет руки, увешанные разномастными перстнями-печатками и золотыми часами, в карманы брюк, голубыми глазами не стесняется бродить по озадаченному женскому лицу. Смотрит настолько недоверчиво и пронзительно, что ногу начинает покалывать и сводит судорогой, а кончики пальцев немеют от неистово нахлынувшего потока воздуха с подъезда. — Стоять, — блондин наклоняет голову набок, и блестит острота его подбородка, освещенного одной подъездной лампочкой. — Мы недоговорили.       Его взгляд опускается ниже, и Крылова складывает руки на груди, пытаясь сохранить высеченное годами благодаря театральному самообладание. Втягивает носом воздух, не двигается, словно забыв, как вообще шевелиться, и лишь хлопает глазками, поглядывая на мужиков.

      И чего они так смотрят?

— Мне не о чем с вами разговаривать, — Фая сжимает кулаки, смелеет и одновременно злится, мешая тревогу с яростью на непрошеных гостей. — Поболтали и хватит. Давайте, всего доброго.       Крылова пытается успокоиться, но ни на один децибел легче не становится. Перед ней опасность в самом соку: с пушками за пазухами, — а она-то уверена, что у них есть огнестрельное оружие, — звериными глазами, охотничьими, как у диких гиен перед добычей, и стёртыми, выгоревшими понятиями о белом и чёрном.       Есть только чёрное. Белое давно вымазали в крови и грязи, но Фаина почему-то верит, что всё можно отстирать, выпарить, выварить, как джинсы варёнки.       На чёрном особых пятен не видно. Не существенно. — Ты хуйню не неси, красивая, — изрекает блондин, прожигая Крылову взглядом. — И не дразни меня. Я слишком лёгкий на подъем и люблю языкастых, — глаза не отводит, смотрит всё также пронзительно, но и она поступает точно также. Либо пан, либо пропал. — На русском не ферштейн? Говорю, крылатого тяни сюда, обкашлять кое-что нужно. — Ага, я ведь прячу его у себя под юбкой, — фыркает и мысленно даёт себе пощёчину.

Нашла, с кем шутить.

— А ты не нарывайся.       Долговязый оттягивает своего друга за плечо, дёргает щетинистым подбородком и жалостно кривит грубое лицо, одним взглядом ему говоря «успокойся». — Так, мадмуазель, — вклинивается в диалог широкоплечий мужчина с натянутой до ушей улыбкой. — Мы ж люди добропорядочные, интеллигентные, действуем на благо современному общество. Так сказать, цивилизованно решаем насущные вопросы. — Это вы меня так цивилизованно запугиваете? А зря, я пуганая, — дерзит, пылает, что Рим во время великого пожара Нерона, и не узнаёт саму себя. Адреналин бьёт в голову, и она делает к ним шаг вперёд со сложенными на груди руками, спрятанными под шерстяной тканью свитера.       А лучшая защита — нападение. — Я не знаю никаких Володь крылатых, — поднимает подбородок, глядя на блондина, а после мажет взглядом по брюнету. — Да хоть тут свои деловые расписочки разложите и столбы его лицом обклейте, не знаю я его!       Из глубины квартиры доносится встревоженный голос Надьки: — Фаин, да что ты там копошишься?!       Блондин усмехается, когда слышит ещё один женский голос, и, кажется, верит. Кивает своему долговязому другу, дёргая подбородком в сторону лестницы; тот понимает, к чему он клонит. — Ладно, кисуль, свидимся ещё, — подмигивает ей. — Советую в глазок смотреть перед тем, как открывать двери. Время нынче… Опасное. Особенно для таких красивых.       Не доведи Господь — думает про себя Фаина, когда торопливо закрывает дверь на три замка и в добавок вешает цепь на металлический держатель. Облегчённо — или не совсем? — выдыхает, сползая по деревянной двери вниз, и зарывается трясущимися руками в копну непослушных каштановых волосы, пытаясь восстановить сбитое дыхание. — Кто был-то, Фая? — Дверью ошиблись.       Конкретно сейчас хочется стать кошкой. Можно, конечно, домашней, но обязательно благородно-изящной, красивой, по возможности тёмных оттенков, чтоб чернее ночи; шелковистой, с наливными янтарными глазёнками и острыми коготками-лезвиями, как нож «бабочка».       Не как в бородатых анекдотах, а чутка лучше — хотя бы независимой от людей.

***

      В «Курс-Ивенте» царила гробовая тишина ровно до того момента, как Пчёлкин и Холмогоров вошли в офис, по-сапожному матерясь и взметая всё на своём пути.       Первоначально Витя посылает нахер — если не куда глубже — суетящегося охранника при входе в офис, что пытался разузнать, в порядке ли они, а затем Космос грубо отшивает подорвавшуюся со своего места Люду, секущую настроение своих начальников по одному лишь топоту лакированных ботинок. За два года работы секретаршей в кампании бригадиров пришлось пережить многое, и эта ситуация — далеко не исключение. — Белый, я чё-то не понял, — начинает Пчёлкин, пулей влетев в кабинет. — Чё за херню ты нам подсунул?       Белов отрывается от вороха пыльных документов и, прищурившись, бросает взгляд на парней: лица у них злые, что у чертей в аду, а ярость в глазах — словно у бешеных псов, сорвавшихся с цепи. — Спокойнее, бандерлоги, — отодвигая документы в сторону, усмехается Белый. Его белозубая улыбка расползается ещё шире. — Джунгли немного на другом континенте. — Петросян, блять.       Пчёлкин скалится, стиснув зубы так, что на скулах проступают острые желваки. Он буквально падает в кожаное кресло и вытягивает из кармана бежевого пальто пачку сигарет — чистую, без единой отметины чёрного маркера.       Саша, слегка качнувшись на кресле, хмыкает, наблюдая за тем, как Витя с остервенением пихает сигарету в зубы и хлопает по карманам в поисках зажигалки. Фил сосредоточенно возится с ТТ-шником, проводя тряпкой по гладкому металлу. На мгновение его взгляд пересекается с Белым. — Чё ты завёлся, как трактор на морозе? — лениво протягивает Саша. — А на счёт херни давай-ка поподробнее, улей, с этого места прям с упоением.       Пчёлкин нервно чиркает колёсиком бензиновой зажигалки «Зиппо», прикуривая сигарету, и кидает взор на устроившегося на чёрном диване рядом с Холмогоровым Валеру. Вите кажется, что только он в этом чёртовом кабинете ещё не лишился разума.       Холмогоров широко раскидывает длинные руки, невольно мешая сосредоточенному Филу. — Не ну, Сань, ты нас за идиотов держишь? — Да съебись! — бубнит Филатов. — Раскинул грабли свои…       В ответ Космос что-то невнятно мычит «Да чё ты, Фила…». — Хочешь сказать, у Крылова хер отсох и сиськи выросли? — Пчёлкин шипит сквозь зубы, выпуская облако дыма. — Не было там его. Баба какая-то вышла.       Ну как, баба… Баба — это слишком грубо и громко сказано. Скорее, девушка. Пчёла тогда натурально удивился, когда вместо Володи Крылова, несостоявшегося предпринимателя с растущими процентами за в третий раз сорванную встречу, дверь им открыла она. На долю мгновения и замешательства ему действительно подумалось, что ошиблись. Да и девка уж слишком упрямилась, долго на них смотрела, цепко, колко, изучая, и стойко отбивалась от всех вопросов про Крылова, якобы его не зная.       Ко всем проблемам — большим и маленьким — Пчёла привык за три года постоянного поиска выхода из всех ситуаций, которые им удалось постичь и волей-неволей прощупать. Будь то зажравшийся по самое не хочу Мухин, будь то капризно-глупый Лапшин — у всех был один исход: проиграть. Первый проиграл роковой поединок с жизнью, потому что играл не по правилам, второй — тоже потерпел крах, но, к счастью или к сожалению парней, остался живым.       А потому он особо не напрягся, когда Саша огорошил его и Космоса эдаким заданием со звёздочкой, приказав им припугнуть должника не только словами, но и действиями, чтобы он поскорее переставал груши околачивать. И ведь проблема — действительно мелочная, не требующая особых усилий и мозгов, чтобы её разрешить.       Первым делом Витя, конечно, остолбенел, удивился больше обычного, но потом принялся в полной мере разглядывать девчонку: показалось, что она довольно симпатичная, — у Вити, к слову, все симпатичные — хоть из-за гадкого подъездного освещения ни черта не было видно, кроме очертаний подсвеченных тёплым светом каштановых волос. Да и ноги у неё ничего, что уж тут греха таить, хоть и пыталась спрятать их от нелестных глаз, оттягивая и без того растянутый свитер до самых колен.       Явно не «парикмахеров» ждала.       Молодая, лет двадцать отроду, взгляд у неё колючий, цепкий, но напуганный, хоть и дерзила, словно страх давным-давно атрофировался. Хорошая актриса, только Витя такие концерты частенько видал. Он вообще за свою жизнь повстречал слишком много женщин и в юности, и в зрелости — не сотни, а тысячи. И вкус сформировался за долгое изучение женщин: испытывает особую слабость к блондинкам. Как диагноз. Ко всем, кроме Лены Елисеевой, бывшей любви Белого — на неё у него стойкая долголетняя аллергия. — Кос, о чём он трындит? — Саша прищуривается, кивая на Витю. В голосе — насмешка, смешанная с удивлением. — Как «баба»? Вы адрес не попутали, а, ищейки? — Ну вот так. С сиськами и ногами, представляешь? — отшучивается Холмогоров. — Бля буду, пять раз перепроверил, если не десять. — Вот же… Сукона, — Белый дёргает гладковыбритым подбородком и нервно стучит пальцами по столу. — Наебал, получается.       Валера, до этого молча ковырявшийся с огнестрелом, лениво устремляет взгляд на философствующих парней: — Не думали, что эта баба — его баба? — Вряд ли, — Белов вытягивает сигарету из песочной пачки, которую Пчёла небрежно бросил на стол. — Его после Афгана так попаяло, что каждую ночь он в штанах сидеть не может — всё время на стрёме. Даже на обед к матушке своей приходил, а её кота на «проверку» взял — ну, мало ли, разведчик. Ни одна баба с ним не уживётся. — Дела-а-а… — Во-во, — согласно кивает Саша, выдыхая дым из лёгких. — А девку-то как зовут? Не интересовались?       Космос задумчиво чешет затылок. — Да хер знает. Феня… Ф… — Нафаня, блять, — подхватывает его Пчёлкин.       Спустя пару секунд недолгих раздумий Белов разражается хохотом едва не лошадиным, ощущая на себе переполненные вопросами взгляды. Да ещё и такие злые — ужас! Он потирает уголки уставших глаз большим и указательным пальцами от тупости своих друзей, затягивается сигаретой, на выдохе проговаривая: — Ну, что сказать, опричники. Баба вас вокруг пальца обвела.       Пчёла бросает на Саню искромётный взгляд, задерживает сигарету у рта. Явно не понимает, отчего ржёт Белов: ситуация скорее тянет на дешёвую трагикомедию с окладом в три рубля, которую кинокритики точно не оценят, но даже там едва нашлось бы место для смеха. — Ты чё ржёшь, Саша? — Сестра у него есть. Фаиной зовут. Вы с ней, видать, познакомились, — сигарета танцует в зубах, слегка подрагивая с каждым словом. Его ладони с хлопком встречаются в воздухе: — Джунгли полны сюрпризов!