13. Глубоко под кожей

      Не сходиться, не прощаться, нам бы с горем не встречаться. Будь же ты благословенный, друг мой первый, друг бесценный.

      Белый свет издавна не мил. Сегодня не мил, вчера не мил, пять лет назад — не мил. О ценности собственной шкуры Фаина стала задумываться поразительно часто. Сейчас что-то щёлкнуло, система дала осечку: матрица зависла. Техники бессильны, актрисы страшно одурманены, а бандиты — на то и бандиты, чтобы дурманить. — Услышь меня…       Между строк своих песен музыканты и называют это романтикой — покой, попираемый обоюдным хаосом, высеченный идентичной обоюдной ненавистью и взращённый неспособностью удержать рассудок в целости. Не любовь, не сделка, не близость — временное совпадение трещин. С наступлением рассвета матрица перезагрузится, техники снова обретут силы, актрисы протрезвеют, а бандиты вернутся к своему ремеслу.       Только актрисе почему-то не хочется, чтобы матрица перезагружалась. Её обнажённая нога всё больше упирается ему в бок. Странное, почти кощунственное чувство: пока система не запущена заново, её ещё нельзя назвать ошибкой. Его пальцы всё больше сжимаются на её бедре. А можно ли вообще назвать ошибкой?       Кожа — к коже. Лицо — к лицу. Что-то до дрожи интимно-личное, что обойдётся без лишних речей, ведь общаться им удаётся и молча — глазами, руками, касаниями. Всего в избытке, словам здесь места нет. Любое объяснение разрушило бы хрупкую, едва не хрустальную плотность момента, превратив его в сюжет, оправдание. В допущенную ими двумя ошибку, последствие которой ощущается уже сейчас. Уже здесь.       Ещё один поцелуй в шею. Рваный, по-звериному голодный. Вите её мало. Катастрофически, необъятно мало, будто в дефицит. Он носом упирается в её подбородок, ловя губами сбившееся дыхание прерывисто, почти судорожно. Фаина вновь выгибается, прижимаясь к нему раскалённым телом, откидывает голову, а её пальцы с силой сжимаются на его широкой спине, оставляя ногтями следы. Пчёла чувствует: без отметин не обойдётся. И по тому, как жжёт, пылает кожа, становится ясно — не царапины, а знаки, складывающиеся в имя. От «Ф» до «А».       Фаина.       Не ногти — когти. Практически клеймо, татуировка — Фаина. Всего пять букв, но от них у Пчёлкина затаивается почти иррациональное ощущение присвоенности. Нет, такого точно не предвиделось в его планах. Не должна кожа запоминать раньше головы. Его головы. Его кожа. И почему-то её имя, выжженное ощущениями, кажется куда весомее любого невпопад произнесённого слова.       Помимо ощущения совпадения тел, температур и усталостей, Крылова знает, что клеймо работает в обе стороны. Матрица собирается, реальность подгружается. Но на коже уже записан фрагмент, который не вписывается в общий код. Слишком личный сбой.       И слишком желанный в краткие секунды, когда тела договариваются быстрее головы и здравый смысл рождается не из мыслей, а из температуры кожи и тяжести дыхания. Когда он специально останавливается, тянется ближе — к её утомлённо-томному лицу с прилипшим к щеке каштановым локоном — и губами перехватывает её стон. Когда… — Слышишь?       Золотой крест, хранящий холод, касается девичьего подбородка едва-едва, щекоча. От тяжести Витиного тела Фае становится трудно не только дышать, но и говорить, слушать. Капля пота стекает по его шее, а после — капает на её обнажённую грудь, что расплавленный воск со свечи. Крылова по инерции жмётся всем телом к Пчёлкину, ногой обхватив его талию ещё крепче, и рукой зарывается в растрёпанные светлые волосы. — Нет.       Самостоятельно тянется к его губам, но он её останавливает: властно кладёт ладонь на щеку, но в то же время мягко отводит назад и большим пальцем прижимает подбородок вверх, заглядывая в голубо-серые глаза. В ней три стопки водки, которые для Вити — разгон, не более. Но, наверное, именно поэтому Фаина бессовестно марает его спину в царапинах, оставляет засосы на шее и смотрит, смотрит, смотрит… Хищно, налитым едва не свинцом взглядом. И, вероятно, позабыв после третьего поцелуя в области шеи, что её любовник — один из самых опасных мужчин в городе. По отношению к ней в особенности.       Но это, как и присвоение, работает в две стороны. — Не манипулируй мной, — шёпотом, касаясь горячей кожи, тянет Пчёла и целует девушку в скулу. И ещё раз, ниже, вдоль линии челюсти. И ещё разок, ещё ниже… — Ладно?       В глазах у Фаины мельком блеснуло что-то острое, схожее на клинок, вошедший в сердце. Она замирает на долю секунду, глядит на его висок, пока он пылко покрывает её лицо поцелуями, чтобы это «ладно?» успело осесть внутри, зацепиться. А потом — улыбается. Тоже остро. Не губами, нет. Взглядом.       Крылова не отвечает. Вместо этого девушка неожиданно меняет вектор: ладони упираются ему в грудь, и уже в следующую секунду Пчёлкин оказывается на спине, едва меняя положение рук на девичьих бёдрах. Вес перераспределяется, пространство — он — подчиняется ей. Фая нависает сверху, склоняется ближе, непослушные волосы перекинув на другую сторону, и долгим взглядом изучает его губы.       Пчёла чувствует смену ритма практически сразу. Он не противится, наблюдает за сидящей на себе Фаиной, позволяя рукам скользить по её податливому телу — от изгиба мягкой талии до не менее мягких бёдер. Глаза же знали эти линии давно, изучили их задолго до пылко-азартных прикосновений, но сейчас, впервые, взгляд перестаёт быть единственным посредником. Когда девушка выпрямляется, он оглядывает тело по-охотничьи, готовясь не то напасть, не то пристрелить — за, конечно же, немой ответ «не ладно». Наслаждается её видом сверху, каждым сантиметром кожи, каждой каплей на её теле. Но грешно не признать: ему это даже нравится.       Тема закрыта. Вопрос снят. Контроль перехвачен. Временно.       Пальцами скользит по его прессу, тоже наблюдает, будто о чём-то не вовремя размышляя. Пчёлкин её вездесущую задумчивость резво обрывает. Одним грубым движением руки притягивает к себе, сминает дистанцию, впечатывается в её губы необработанным, некультурным, лишённым вежливости поцелуем и в полную оказывается в ней. Губы Фаины встречают его ответным стоном.       То, что Фая умеет мастерски уходить от ответов на вопросы, Витя знает прекрасно. Наверное, именно поэтому и не давит. Или просто потому, что разговаривать сейчас бессмысленно настолько, что ему, перевалившему за второй десяток уже как пару лет здоровому лбу с каким-никаким авторитетом, становится даже стыдно. И пословица — в тихом омуте черти вводятся — как никогда кстати всплывает у него в голове, когда девушка выгибается, сидя на нём, и, обхватив его плечо рукою, сжимает крепко-крепко, будто боясь, что он может исчезнуть.       Стон за стоном, касание за касанием, отметина — за отметиной. На женских бёдрах, вероятно, уже сейчас образовываются синяки — такие же отметины, которые, как говорила Крылова, будут следствием неправильных решений. Одинокая лампа полупустой квартиры Пчёлкина мигает в углу, где-то рядом с ней затерялось кинутое наобум женское бельё. Недопитый Джек, вероятно, наблюдает за ними не то конкретно загрустив, не то побледнев.       Подложить себя под бандита — не так уж и страшно. Страшнее другое: когда с ним вдруг настраивается тонкая, почти пугающая эмоциональная связь, которая подсказывает, что он не только в её мыслях, в ней, а и далеко под кожей.       Глубоко под кожей.

***

      Только переступив порог Витиных скромных апартаментов, — трёхкомнатных, но таки скромных апартаментов — Фая отметила, что холод здесь стоит собачий. Не столько от отсутствия отопления, сколько от пустоты. Стены голые, мебели как таковой здесь не предусмотрено, и Крыловой казалось, будто она зашла не в жильё, а нырнула в прорубь.       Сейчас почему-то было тепло. Быть может, потому, что она лежит не на подушке, как и предполагалось, а на плече Пчёлы. Фая устала, измождена им же, Витей, будто пробежала стометровку без отдыха под надзором строгого тренера по лёгкой атлетике. Пчёлкин тоже бывает строгим. И надзор у него на пять с плюсом. А спорт ли это, трахаться с новым русским на новеньком, купленным за баснословную сумму матрасе, Крылова ещё до конца не решила.       Витя лениво водит пальцами по Фаининой руке, притягивая её ближе, пока она сосредоточенно выводит замысловатые узоры у него на груди. Другой рукой он прикуривает сигарету, даже не думая тянуться к окну, и смотрит в потолок, чувствуя, как по коже скользит её сбившееся, тёплое дыхание. — Почему Москва? — задумчиво спрашивает Пчёла, выдыхая дым в другую сторону от девушки, и переводит взор с потолка на её волосы, небрежно разбросанные на своем плече. — А куда? — Дым подымается в потолку. Фая поддевает крест на его груди, тут же опускает. Пальцами ползёт вверх, к мокрой шее, и спокойно улыбается. — Я всегда хотела в Москву. Да и ближе, чем Питер. — Смелые хотелки, Крылова, хер чё скажешь. А друзья здешние у тебя, пф… — Витя саркастично-зло присвистывает. — Завидую даже.       Начинается — думает про себя Фаина. — Обычные у меня друзья. Тебя они волновать не должны.       Начинается — думает про себя Витя.       Крылова руку убирает с его груди, уже готовясь обиженно от него отвернуться, но Пчёла по инерции ловит её пальцы у себя на груди и перехватывает запястье — не грубо, но чтоб актрисе погорелого театра стала ясно: захочет — не вырвется. И от диалога, как Витя позволил ей это сделать час назад, не отвертится. Вчера было простительно, а сегодня, извольте, настроение сменилось. — Не начинай. Я знаю этот тон. — А я знаю таких друзей… — отвечает парень, сделав небольшую паузу перед: — За хуй и в музей. Особенные, — снова замолкает, ловит растерянный взгляд Фаи. — В развитии.       Девушка тяжело вздыхает. — Чего ты хочешь? — Ну прям честно?       Пчёла криво ухмыляется, ослабляя захват. Его ладонь скользит ей за ухо, путаясь в тёплых каштаново-медовых прядях; большой палец упирается в линию челюсти, и Витя тянет Фаину ближе. Крылова резво накрывает его руку своими пальцами, взгляд у неё бегло мечется — от губ к глазам, обратно, от глаз к губам. — Я серьёзно, Вить. — Ещё как серьёзно.       И целует в губы также серьёзно. Резко, жадно, без пробно-девственных касаний. Почти по-злому. Большой палец сильнее упирается в челюсть, заставляя Фаину приоткрыть губы, и он пользуется этим, словно холодным орудием, не щадя ни её, ни себя. Дыхание сбивается мгновенно. У Фаи — от ожидаемой неожиданности, у Пчёлкина — от злой злости в перемешку с желанием, которое он давно не утруждался держать в себе.       Выскользнув из его рук, Фаина подымается выше по спинке кровати, оставляя Витю внизу и тем самым обрывая поцелуй. Он тушит сигарету о пепельницу с протяжным стоном, будто у ребёнка отняли конфету. — Вот только давай щас без этих… Манипуляций. Знаем, плавали.       Витя откидывается на подушку, закидывает руку за голову, смотрит на неё снизу вверх — оценивающе, внимательно, как на проблему, которую нельзя решить кулаком. Фая медленно спускается обратно, садится рядом, но опасное расстояние оставляет. Сантиметров десять. Не больше, не меньше. — Скажи мне, Вить, — издалека начинает Крылова. — Ты с Вовой связывался?       Фаина мысленно себя одёргивает: ну и на кой чёрт решилась спросить про брата конкретно сейчас, когда Витя, открывший полноценную охоту на Крылова с ружьями и лисами, то и дело, что пытается к ней прикоснуться? И так, и сяк, и смотрит, и трогает. И грешно утверждать, что тело его отторгает — наоборот, хочется быть ближе, кожей к коже.       Ещё каких-то пару месяцев назад ей и в голову бы не пришло, что она будет осторожно подбирать формулировки, выспрашивая о брате именно у него, а не идти лоб в лоб, как привыкла. И уж тем более — что однажды дойдёт до точки, где, не чураясь ни возможного компромата на Витю, ни собственной уязвимости, Фая окажется в его объятиях. И тоже не таких, как раннее. А в таких…       В которых Крылова не прочь утонуть. И это страшно. Очень-очень страшно. Актрисам, по уставам самих актрис, влюбляться в новоявленных бандитов с видными часиками и цепочками строго-настрого запрещено. Но, если уже совсем честно, Фаина последнее время на эти правила клала огромнейший болт. Как и на то, что дело на Витю сшито не ею.       Как и на то, что брат одобрил трахаться с бандитом. Как и на то, что шубку сдерут вместе со скальпом, а букеты — на могилку. Как и на то, что он её утянет щупать дно. Как и на то, что ему ничего не стоит оставить её на этом дне и всплыть обратно. — Это я тебе должен допрос устраивать, Крылова, — усмехается Витя. — Так что подумай раза три, прежде чем лезть в этот разговор. — А что ты хочешь услышать, а? — Например, то, что тебя связывает с этой волковской шлюхой. Заметь, не я первый это начал. Ты сама мне набрала, помнишь? — Ничего такого, о чём бы стоило волноваться. — Ничего такого — это не когда ты дёргаешься, будто за жопу прижали. Так что давай без этой самодеятельности. Либо говори, как есть, либо не лечи мне уши. Я не первый день в этом цирке, и он мне уже конкретно остопиздел. — Если я тебе расскажу, ты мне скажешь, что сделаешь с Вовой, когда… Найдёшь его? — Расслабься, кисуль. Если бы я давно хотел с ним расправиться, ты бы уже не спрашивала. И вряд ли со мной фестивалила.       Крылова молча отводит взгляд в сторону, на стену, и задумывается. Как-то неправильно выходит. Когда Надька затирала ей за Леньку, ничего такого парнишку со светлым, в понимании Ильиничны, будущим с колбасным производством, Фая вертела носом, ерепенилась и отрезала всякую связь с ним. Ещё с умным видом талдычила, что многоуважаемый Ленька — бандос самый обыкновенный из всех обыкновенных, каких нынче не мало, и при том не на пятёрку, а на натянутую четвёрочку. Ну такой… Никакой.       Как ни странно, Витя ей, Надежде, даже как-то понравился. Фая тогда отметила, что вредная тётушка не стала скидывать шкаф ему на бампер, а даже предложила ему кофе, прошлась по характеру племянницы и опрометчиво рассказала ему, какой заносчивой и неуправляемой бывает Крылова. После того чаепития нежеланные разговоры про Леонида, к счастью, улетучились.

      Ты просто многое не знаешь…

      О папке и Пчёлкине Фая думает уж слишком часто. Иногда думает раздельно, иногда — совмещает, и в такие тонкие моменты мозги едва не взрываются от количества информации. А что делать сейчас, когда он, проблема, стоящая поперёк горла, кладёт свою руку на её колено, выглядывающее из-под одеяла, и чуть сжимает? Как-то несовместимо.       Фая вздыхает, но всё равно запускает пальцы ему в волосы, перебирая их неторопливо, почти рассеянно. — Ксюша — моя подруга. Из Тулы. Мы с ней через Вову познакомились давно ещё, мне лет четырнадцать было, а ей — двадцать, что ли… Старше, умнее, как мне казалось. А потом… — Крылова склоняет голову набок. — Потом она уехала сюда, в Москву, со своим на тот момент мужем, никому ничего не сказав. До того агентства я с ней не виделась, не созванивались. — И всё? — Витя фыркает коротко и сухо. — Фая, ты сейчас так это сказала, будто речь про пропавшую заколку, а не про тётку, у которой бизнес на чужих трусах и нервах. — Ну извини. Подруга детства слиняла и вернулась с борделем — звучит так себе. — Да не так себе. Это вообще охуенно звучит. Я б на афише посмотрел, — девичьи пальцы зарываются глубже, и Витя слегка откидывает голову назад. — А Вова каким боком? — Через него познакомились, говорю же. Он до армии часто со мной время проводил. А потом…       Витя уже тянет воздух, готовясь влезть с очередным «а потом он стал долбоёбом, угадал?», но Фая совсем не даёт ему шанса на очередную шалость. Она резко сдвигается ближе — жёстко, с нажимом, в губы, без предупреждения, словно выбивая нож из рук. Пчёла успевает только коротко хмыкнуть ей в поцелуй, удивлённо, как-то по звериному, а потом уже и сам втягивается. — Не лезь, — хитро-хитро ухмыляется Фаина краем губ. — Не сейчас.       Глаза Пчёлы чуть темнеют, челюсть сжимается, очерчивая линии его скул. Он медленно облизывает губу, пробуя ситуацию на вкус, и шумно втягивает воздух носом. — Ты, блять, сейчас сделала самую опасную вещь из всех возможных. — Какую? — Перевела стрелки.       Фаина тихо, по-кошачьи смеётся, когда Пчёла сжимает её талию чуть сильнее, ловит её улыбку. Его собственная тут же расползается в ответ. — Что-что сделала? — Говорю, стрелки перевела, Гитлеровна. Так делают либо очень умные, либо те, кому есть что скрывать.       Она закусывает нижнюю губу, бегает по Витиному лицу взглядом: — Или те, кто не хочет лезть в грязь. — То-то же. А знаешь, что мне в тебе нравится? Что ты не ноешь и не врёшь в лоб, — он большим пальцем невесомо проводит по её боку. — Так что давай так: ты мне спектакли по заявкам не устраивай, а я не превращу из твоего братца фарш. Пока что. — А мне из этого какая выгода? — Ну ты даёшь, — качает головой. — С вами, женщинами, хоть договорняк подписывай. Пункт первый: «выгода». Пункт второй: «а не наебут ли?». — Опять ты за своё… — Смотри, Крылова. Ты просыпаешься по утрам и не думаешь: «а не прикопали ли сегодня моего дорогого брата где-нибудь за МКАДом?» Уже не плохо, согласись. А вот если совсем фартанёт, то ещё и кофе по утрам варю. Херовый, правда.       А с выгодой Фаина никогда не дружила. Она где-то есть, где-то бродит, ходит, существует, но на Фаину Николаевну чего-то не натыкается. Пчёлкин, кажется, об этом догадывается. Крылова прищуривается в своей привычной манере, когда Витя продолжает, не давая ей вставить свои пять копеек: — Ну что, устраивает такой пакет услуг? Или будем торговаться дальше, как на Черкизоне? — Херовый кофе меня не устраивает. — А лебедей в аквариум не хочешь? — А если хочу? — Значит, будет, — Витя вновь крадёт очередной поцелуй, куда-то в уголок губ целится, улыбаясь. — Всё у нас с тобой ещё будет.