Часть 1

Сны — это волшебная материя, в которой все становится возможным. Именно они впервые связуют Искролапку и Коршуна, именно они кладут начало их истории. Бесконечно-долгой и невыносимой истории, полной боли, крови и предательств. Которую, тем не менее, так тяжело оборвать.

***

Сон приносит покой. Сон становится тем самым жизненно необходимым глотком свежей родниковой воды, в которой нуждается путник после долгих ночей, проведенных в пустыни. Сон обволакивает, как океан, и его мягкие волны ласково лижут кожу. Утягивают в пучину нереальности, и Искролапка вдруг думает, что с радостью в ней утонула бы. Она закрывает глаза — и тонет, все глубже проваливаясь в мутные воды беспамятства. Долгожданное забвение избавляет ее от тревог и сомнений, растекаясь в голове тяжелым туманом. В смутном мареве тают, будто подоженные, все мысли. Сгорают и растворяются, и после них остается такое странное ощущение, которому Искролапка с трудом может дать название. Наверное, именно так чувствуется очищение. В ту же секунду темноту прорезают всполохи, искры и блики, рисуя в сознании цветущую полянку, окруженную со всех сторон плотными рядами деревьев. Пахнет пронзительной свежестью, зеленью и росой. Искролапка потягивается, с наслаждением ловит на шерсти солнечные зайчики, и губы трогает улыбка — слабая, но как никогда искренняя. Повсюду летают бабочки, невесомые и изящные. Они будто находятся в мыльном пузыре — лениво перекатываются с места на место, нелепо хлопая большими крылышками. За них неосознанно цепляется взгляд, потому что хрупкость всегда привлекает внимание. Это так глупо и абсурдно, но Искролапке все равно. У нее в сердце цветет сейчас весна, а в груди распускаются первые подснежники. Искролапка — это мотыльковая красота и хмельная легкость, мед и серебро. Благоухающая роза, околдованная и околдовывающая. Заместо брони у нее — острые колючки, заместо защиты — завораживающая хрупкость тонкого стебля. Искролапка вся от первого до последнего вздоха — маленький нераскрывшийся цветок. Сила дремлет в ее теле, первобытная и глубокая, как океан, а потенциал пока еще скрыт под по-детски мягкой шерсткой. По поляне летают бабочки, и, заприметив одну, Искролапка подбирается всем телом, ощущая острое предвкушение каждой клеткой тела. Каждой сжатой мышцей, каждым напряженным мускулом. Невесомо скользит по шелковой траве, осторожно переставляя лапы и тем самым лишь подогревая собственное нетерпение. Это игра, в которой никогда не надоест участвовать. Проверка своих навыков, вызов, жаждущий тех, кто решится на него ответить. Шаг, еще один и еще — постепенно Искролапка приближается к добыче. Бабочка лениво перелетает по воздуху, ближе к земле, словно окутанная ватой, белая и невесомая. Волшебная. Глубокий вдох — стремительный бросок. Искролапка кидается на добычу, вытягивая лапы еще в полете. Слишком поздно. Бабочка, куда более ловкая и верткая, легко выскальзывает из когтей и улетает. Однако ученица не чувствует разочарования. Это было весело. Как хорошо просто порезвиться в лесу, словно ты все еще беззаботный котенок. Как хорошо отпустить себя и вернуться на мгновение в детство, когда играть с листьями на ветру или моховым мячиком не казалось нелепым. Искролапка поднимается, все еще чувствуя жгучую эйфорию и покалывание в лапах, оглядывается торопливо — мимолетом осматривает местность, ни во что особенно не всматриваясь. И ни на что особенно не надеясь. В самом деле, чего она ожидает от обыкновенного сна? Неземного сияния, снопа искр или звездного пламени? В конце концов, сны — это просто нереальная материя, отражение собственных надежд и мечт. И бессмысленно ожидать от них чего-то по-настоящему невероятного. Ветер треплет ветви деревьев, танцует в вальсе с сухими листьями, перелетая с места на место. Непредсказуемый и энергичный. Воздух напоен сладким цветочным ароматом, который оседает в легких медовой пылью, и Искролапка еле сдерживается от того, чтобы не закашляться от небывалой силы запахов. Поляна цветет — и весь мир цветет вместе с ней. Искролапка выпадает из реальности на несколько мгновений, поражаясь, насколько все реально, и, о Звездное племя, кажется непритворным и натуральным. Кряхтенья деревьев, шипение ветра, многоголосье звонких листьев — звуки ввинчиваются в уши прекрасной лесной мелодией. Искролапка, завороженная, смотрит и не может насмотреться. Цвета такие яркие, что в глазах пестрит от красок. Блеск травы, еще мокрой от росы, поблескивающая влага на кустах, поцелуи солнца на собственной шерсти и... Чьи-то голубые глаза в чаще леса?... Искролапка подскакивает от неожиданности, а незнакомец выходит тем временем из покрова бархатных теней. Хотя не выходит, нет. Выскальзывает. Искролапка подвисает на несколько мгновений, словно громом пораженная. Шаги у кота бесшумные и тягучие, устойчивые, завораживают удивительной плавностью. В движениях, в походке, в мельком брошенном взгляде он выглядит невероятно вызывающе и так... Уверенно. Никаких сомнений. Осанка не прямая, нет, идеальная. Кот идет так, будто это место принадлежит ему. Будто воздух целиком только для него и весь остальной мир — тоже. Искролапка с любопытством отмечает множество шрамов, которые беспорядочно рассыпаны по телу, упругие мышцы под бурой шерстью, сильные лапы, широкие плечи, которые, кажется, выдержали бы вес самих Звезд, и голубые глаза — ледяная прорубь с тонким вертикальным зрачком, словно небрежным мазком чернил. — Хороший прыжок, — приблизившись, отмечает кот. Искролапка смущается от похвалы и опускает взгляд себе на лапы. — Могу показать один прием, который гарантированно поможет тебе с охотой. — Правда? В голосе — очаровывающая наивность, умилительная искренность. Сплошная мягкость — тягучая, удушающая. — Правда, — степенно кивает кот и улыбается. — Я Коршун, кстати. А ты? Он — большой, широкоплечий воин — смотрит на нее с неприкрытым интересом. Спрашивает ее имя так, будто для него это действительно важно. И это в некоторой мере... Обезоруживает. Искролапка вдруг понимает, что улыбка — широкая, нелепая — принадлежит ей самой, и отвечает мгновенно, не разрывая зрительный контакт: — Искролапка. Благодарность жжется на языке, но облечь ее в слова никак не удается. Искролапка замолкает, взволнованная, и оголенные нервы задевает жгучей морской водой. Глаза Коршуна — черная дыра. Искролапка затягивается в нее безнадежно.

***

Искролапка находит минувший сон лучшим из всех, которые когда-либо ей снились. Она даже думает, а вдруг он настоящий? Может быть этот Коршун — реальный Звездный предок? После охоты, в кои-то веки удачной, Искролапка все более убеждается в своих догадках. Прием, показанный Коршуном, работает безукоризненно. Она больше не позорится и даже ловит пару восторженных взглядов от других оруженосцев — кроме, конечно, вредной Цветолапки, которая наблюдает за ее успехом с явной неприязнью. Искролапка едва ли не искрится радостью целый день, а под вечер решает рассказать о знаменательном событии Голубичке. Та, хотя и вредина, все-таки должна знать о происходящем в жизни своей сестры. В конце концов, они родня, несмотря на то, что окружающие четко разделяют их роли. Голубичке — слава и почет, Искролапке — их жалкие огрызки. Вот только Голубичка пресекает все попытки восстановить ту глубокую, бескрайнюю связь, которая соединяла их в детстве. И отправляется вслед с Львиносветом о чем-то шептаться. О чем-то, не предназначенным для ушей Искролапки. Это уязвляет. Они же сестры, не так ли? Они же родная кровь, так почему же Голубичка ведет себя так, будто пытается это игнорировать? Искролапка закрывается ото всех, уходит в себя, слишком рано понимая, что снаружи — холод, боль и жестокость, и только с самой собой тепло и безопасно. Только начавшее грызть душу одиночество крадет Коршун. Однако это не единственное, что он крадет. Коршун крадет сердце, крадет — и уносит с собою, а Искролапка, как привязанная, слепо идет вслед за ним. Прямо в пасть Сумрачного леса.

***

В своей старательности Искролапка порой не знает предела. Коршун говорит, что если она будет слушать его и усердно тренироваться, то сможет выйти из тени сестры. Коршун обещает, что однажды она станет кем-то большим. Кем-то, за кем безоговорочно последуют другие, и глупая, самовлюбленная Искролапка верит ему до последнего слова, доверяет безгранично и непоколебимо, не замечая во взгляде тень мрачного торжества. Так чертовски глупо и наивно.

***

После убийства Муравьятника в Искре что-то ломается — возможно, вера? Однако она знает — уже слишком поздно повернуть назад. Раз шагнешь во тьму, останешься там до конца, среди жестоких теней, которые подчиняются предводителям Места-Без-Звезд — гордым, непоколебимым воителям, потерянным для света окончательно. В их сердцах, давно почерневших, ярко пылает только жажда мести — мести за унижение, за свой проигрыш, за собственную слабость. Искра тоже поддалась своей слабости — зависти, но нашла искупление, жестокое наказание в том, чтобы следить за вожаками Сумрачного леса, подвергая свою жизнь каждой вылазкой опасностью. После становления воительницей Тьмы Коршун, кажется, наконец признает ее как равную. Он доверяет ей молчаливо, но молчание это значит куда больше, чем пустые слова, и это отчего-то ранит Искру — фантомно, но ощутимо, будто стальное жало вонзается в сердце. Искра не знает, чем это заслужила, Искра не понимает, почему именно она. Искра лезет с завидным постоянством в дела вожаков, первой принимает участие в ночных вылазках на поверхность и тренировках учеников, желая показать, что ей можно доверять, но Звездоцап ни на йоту не желает приближать ее к своим планам. Однажды Коршун приходит и интересуется, ради чего она так сильно хочет прорваться наверх — к вожакам, к плану над захватом лесных племен, а Искра с замиранием сердца лжет о собственном желании власти. Коршун, слушая ее, под конец улыбается — даже не обнажает в оскале клыки и не искривляет в усмешке губы — касается хвостом плеча и скрывается в темноте. Его прикосновение отдается током во всем теле, и Искра замирает, не смея пошевелиться, пока шаги его не утихают в глубине леса, и только тогда позволяет себя выдохнуть — даже не замечает, как задержала дыхание, а пульс забился в ушах. Разумеется, испытываемые ею чувства были неправильны; всего лишь ложью, фантомной привязанностью к тому, кто прежде вел ее по светлому лугу и отвлекал разговорами от мыслей об успешной сестре; всего лишь к тому, кто привел ее в Сумрачный лес, прекрасно зная, что путь из него один — смерть, и тренировал усердно, делая все возможное, чтобы выковать из Искры преданную Тьме воительницу. У него не получилось — но не получилось и у Искры избежать невидимых нитей, что затянулись удавкой на шее и давили теперь сильно, не давая и шага в сторону сделать. Они оба оказались в ловушке — Искра от сомкнувшейся за ней пасти Сумрачного леса, отрезавшего пути к спасению, и Коршун, который своими лапами готовил ту, что убьет позже его самого. Они не говорили об этом, но встречаться после тренировок Искры стали чаще. Искра не предпринимала никаких активных действий. Тренировала новичков, порой перебрасывалась парой-другой фраз с воителями Тьмы, такими же, как она, и после окончания занятий ускользала к Коршуну. Потакала своим незменным желаниям, встречаясь с ним раз за разом, и понимала с все более отчетливой ясностью — ей становилось мало. Мало самого Коршуна, мало его общества, мало разговоров с ним. Ей было чертовски мало, и Искра не понимала, почему. Она чувствовала себя привязанной к бывшему наставнику, как брошенная дворняга, и назойливо гнала от себя подобные мысли, как только те приходили. Это был абсурд. Нелепый фарс. Который Искра не намеревалась прекращать.

***

В один из дней Искра вдруг произносит: — Я люблю тебя. Это искреннее признание слетает с губ удивительно легко. Наверное, потому что в прибежище лжи и мрака порой требуется что-то ясное и настоящее, что-то, за что можно цепляться. Искрой двигает не сиюминутный порыв; ее слова взвешенные и вдумчивые, в воздухе оседают горной тяжестью. Не ожидая такого от своей ученицы, Коршун резко останавливается, словно громом пораженный. И в этом кратком мгновения его эмоции читаются как с белого листа — выведенные жирными чернилами буквы. Растерянность сквозит в дрогнувших уголках губ, недоумение отражается в полуночной синеве глаз. Маска хладнокровия трещит по швам и вот-вот разлетится вдребезги. В Сумрачном лесу подобная уязвимость — открытый показ собственных чувств — считается слабостью. Унизительным позором, несмываемым клеймом на репутации. Искра знает это. Коршун ведь тоже слабый. Он обыкновенный кот с разорванной в клочья душой, а не легендарный воин из древних преданий. Со своими страхами и слабыми сторонами, изъянами и достоинствами. В нем нет ничего святого. Но и чистого зла тоже. Коршун просто... Живой. Искра уверена, что с этой стороны никто и никогда не видел Коршуна. Не видел или не хотел видеть? Едва ли это сейчас имеет значение. — Не выдумывай, — рявкает вдруг наставник. Всего секунду назад расслабленный, сейчас он напоминает сорвавшийся с цепей тайфун. В резких интонациях, жесткой линии челюсти, блеске стали в глазах Коршун целиком и полностью — сплошной гнев. Искра теряется и делает шаг назад. Коршун, разозленный, тут же следует за ней. Секунда, еще одна и еще — и вот они стоят так близко, так рядом, что игнорировать друг друга становится попросту невозможно. Их взгляды переплетаются, как вьющаяся лоза. Искра вздыхает с неожиданным раздражением. Чего она вообще ожидала, признавая сокровенность своих чувств по отношению к наставнику? На что надеялась? Между ними все было... Сложно. — Ты видишь меня насквозь, — улыбается Искра, но улыбка эта со вкусом горечи; порох и дым. — Всегда видел. Поэтому, — она подходит ближе, смело и безбашенно, чувствуя закипающее отчаяние в крови, жгучее, как огонь. Расстояние сокращается до считанных миллиметров, и можно беспрепятственно наблюдать за холодным пламенем в глазах Коршуна. Бурая шерсть чуть приподнята, словно... Словно в нетерпении. Искра гонит от себя лишние мысли, протягивает лапу вперед, зачарованно касаясь когтем уголка губ Коршуна. Тот замирает под прикосновением, словно к нему поднесли оголенный провод, и дыхание на секунду останавливает. Искра наклоняется вперед, ловя каждую мимолетную реакцию Коршуна, впитывает все до единой эмоции в себя, и те отзываются импульсами по нервам. Электричество прошивает позвоночник. Искра выдыхает свистяще: — Скажи мне, говорю я правду или ложь. Выдыхает — и отходит, с тоской отрываясь от Коршуна. Тот молчит несколько тягучих, вязких мгновений, а когда отвечает, они растворяются в воздухе без остатка: — Правду. Ты говоришь правду. — Тогда, раз уж с небольшим недопониманием покончено, — произносит Искра, — скажи, что ты испытываешь ко мне. Коршун говорит без промедлений. — Гордость. Уважение. Доверие. — стеклянно ухмыляется кот и выталкивает сквозь зубы. — Привязанность. — Любовь? — без особых надежд спрашивает Искра. — Это слишком размытое чувство, — качает головой Коршун. — Глупое и бесполезное. Любовь отягощает, привязывает к другому без шансов на спасение. Душит. В глазах Коршуна — грозовые бури и снежные бураны. Ни следа былого тепла, и Искра думает, когда совершила ошибку. Неужели все те признаки заинтересованности, что замечала она, были надуманными? Нет, нет. Искра мотает головой, не поднимая взгляда. Она открылась, сняла стальную чешую — только затем, чтобы Коршун вонзил в нее ледяное жало? — Я не могу ответить взаимностью, — кажется, будто наставник смотрит ласково. Только Искра уже ни в чем не уверена и предпочитает игнорировать яркий блеск в необыкновенной голубизне глаз. — И ты это знала, — каждое слово, острое и тщательно заточенное, вонзается стальным лезвием, снимает кожу, добираясь до живого. — Возвращайся лучше домой, Искра. В смешанных чувствах, она кивает и растворяется в гнилом воздухе Беззвездного Края. Задушенная своей привязанностью, как цепью, окончательно разбитая собственным помешательством.

***

После того рокового признания Искра целую луну не посещает Сумрачный лес. И не то чтобы она не хочет — в делах мертвых ее желания имеют мало значения. Она попросту не может. Раз за разом закрывая глаза, Искра забывается беспокойным сном, а когда открывает, лучи солнца уже просвечивают насквозь воинскую палатку. Предоставленная самой себе, Искра ходит в патрули и охотится, словно заведенная. Ее тело — механизм, настроенный на машинальные действия, подстраивается под обстоятельства, адаптируется слишком быстро. Слишком быстро Искра привыкает к отсутствию кошмаров. Она уверена: Коршун никому не рассказал о ее признании, потому что, в самом деле, эта проблема сугубо между ними, и нет нужды в привлечении кого-то со стороны. В конце концов, Коршун никогда не любил, когда другие лезли в его дела. Коршун вообще много чего не любил. Его пугала сама перспектива потери контроля над ситуациях, и признание Искры — то, что стало решающим толчком, то, что разбило этот контроль вдребезги. Его раздражали недоумки, возомнившие себя гениями, его злили болтуны и посредственные личности, которые не видели отличия между подражанием другим котам и вдохновлением ими. Его не устраивало, когда в нем находили лишь тень Звездоцапа, отголоски достижений отца, а не его собственных. Коршун сам был в тени своей родни, но если Искра из этой тени выйти сумела, то он — нет. В этом они так различались и в то же время были похожи. После признания у Искры появляется время все как следует обдумать. Расставить приоритеты, поменять былой план, учесть все перспективы. Поразмыслить над сутью их с Коршуном отношений. Тот ведь сын Звездоцапа и предатель Речного племени. Кот, который чуть не убил собственного брата и который толкнул родную сестру на обман. Кот, для которого кроме власти в мире не существует ничего. Искра знает это как никто другой. Отношения с Коршуном — это ходьба по тонкому канату, балансирование на самом краю лезвия, когда стоит сделать одно лишнее движение — и упадешь в пустоту. На растерзание ночным тварям Беззвездного Края. Отношения с Коршуном — это ужаснейшая мука и величайшее наслаждение. Агония разума и катарсис тела. Яд, который проникает под кожу и отравляет изнутри, выжигая все несущественное, сбрасывая ненужное, как шелуху. Любовь к Коршуну — это катастрофа и боль. Много, много боли. Потому что в Коршуне изначально заложена жестокость, в его сердце нет места состраданию. Связь с ним — это непрерывное очищение путем превозмогания собственных возможностей, возвышение засчет чувств. Однако Искру это не волнует. В этой жизни ее уже ничего не может взволновать. В конце концов, отношения между ними... Не такая уж и большая проблема, в самом деле. Они удивительно друг другу подходят, в самом деле. Разломанные и склеенные заново. Внутри них уже все умерло, сад ребер превратился в осколки, а сердце почернело и обратилось золой. Кто сказал, что противоположности притягиваются? Коршун — это ведь оборотная сторона Искры. Лучший из худших, первый среди прочих. Он ведет себя всегда показательно и театрально, притягивая чужие взгляды, как магнит. Он может разливаться соловьем, запутывать и морочить головы, потому что это натура его такая: искусительская, окаянная и по-лисьему изворотливая. Хотя на самом деле он склеен из обломков судьбы так же, как и Искра. Внутри у него — язвы промахов, гной оплошностей. Внутри — извечное клеймо тьмы. В одну ничем непримечательную ночь она закрывает глаза, а когда открывает, вокруг — сгнившие деревья Беззвездного Края, болотная дымка и размокшая почва. Свирепый ветер, от которого под кожей бегают мурашки. Спустя луну она наконец здесь. Искра не знает, радоваться ей или сожалеть. Коршун говорил, одни сожаления пустые в своей сути и несут одно только разрушение, однако другие способны заставить пересмотреть былую позицию и стать лучше. Сильнее. Как меч проходит через огонь, закаливаясь, так и Искра отбывает наказание за свою самонадеянность в этом прибежище теней и мрака, которое тушит ее свет. Однако тот в конце концов разгорится ярче адского пламени — потому что птица-феникс всегда возрождается из пепла. Коршун вообще говорил... Много чего. Нужного и ненужного, важного и не очень. При мыслях о нем сердце ноет всепоглощающей тоской — и обидой. К слову, о Коршуне. Подумай о черте, он и появится. — Здравствуй, Искра, — он как всегда неслышно выступает из общего мрака. Безликая тень в этом сосредоточии темноты. Искра делает шаг назад. — Я подумал о том, что ты мне сказала, — признается сходу Коршун. Но Искра все еще зла. Чертовски зла. — Неужели? — Следи за языком, — предупредительно одергивает он ее. — А то что? — ухмыляется она. — Я вложила в твои когти свое сердце, Коршун, а ты собственноручно всадил в него нож. Так почему же ты считаешь, что я обязана тебя выслушать? Коршун вздыхает с раздражением. — Мне потребовалось время, чтобы все осознать и прикинуть возможные риски. — Риски? — фыркает Искра. — Так ты это называешь? Коршун каждым движением, мимолетно брошенном взгляде, острым разворотом плеч — сплошное напряжение, всепоглощающее давление океана. Он молчит — и смотрит, так цепко и пристально, словно заглядывает под кожу. — Несмотря на мои слова, сказанные при нашей прошлой встрече, я испытываю к тебе нечто сродни любви, — наконец произносит он. Искра бросает сразу же уверенное: — Лжец. — Нет, — качает головой Коршун, и его глаза вспыхивают темным, пугающим огнем. — Однако если ты откроешь эту дверь, то не сможешь контролировать то, что в нее войдет. Я не хочу, чтобы в твоей жизни было что-то, кроме меня, — добавляет он. Дыхание невольно перехватывает. Искра сглатывает. Кажется, она собственноручно приручила монстра. — Я понимаю, — повторяет, словно заведенная, разумом находясь здесь и сейчас, но мыслями — где-то непозволительно далеко. — И ты согласна на это? — продолжает давить Коршун, и под его неудержимым напором Искра сдается. Он врезается взглядом, словно клинком, и от этого сердце лишь бьется быстрее. Искра плавится, распадается на куски прямо в это мгновение, и в голове гуляет дикий ветер, словно по пустыне. Глубоким вдохом она старается успокоить нарастающий внутри ураган, пока наблюдает за приближением Коршуна. Практически жадно следит за его шагами, путается в бесшумности движений. Коршун — это хищник; азарт охоты у него в крови. И в этот момент Искра чувствует себя добычей. Внутри все содрогается, страх клокочет в груди, мурашками разбегается по телу, однако во взгляде — ничем не прикрытый вызов. Коршун чует чужую слабость за милю, чует — и рвет самое важное. Доверять такому, как он, смертельно опасно. Доверять такому, как он, безумно страшно. Коршун пробирается так глубоко, врастает в плоть и кости, заполняет все внутри, что привязывает к себе неизбежно и всеобъемлюще, без шанса на спасение. — Д-да, — произносит запоздало Искра, и в глазах Коршуна появляется холод неудовлетворения. Плавной чередой шагов он оказывается рядом — и намеренно ловит ее взгляд, обрезая все пути к отступлению. Она в ловушке. Она как никогда счастлива. Порыв ветра налетает неожиданно, обдавая гнилой отравой Беззвездного Края и принося с собой запах Коршуна. Как бы в нем не захлебнуться. Любовь разрастается в легких бутонами шипастых роз, перекрывая кислород, и кожу с себя содрать хочется до одури, провалиться сквозь землю, чтобы не чувствовать ничего — или, наоборот, чувствовать все? В конце концов, между ними всегда было нечто большее, чем просто тренировки учителя и ученицы, и сейчас все это вскрылось, словно долго гноившаяся рана. — Мне не нужны полумеры, Искра, — Коршун практически рычит. Будто она этого не знала. — Скажи, что нужно тебе, — в голосе звучит наказание и освобождение. Искра закрывает глаза, когда чувствует на подбородке острые когти, а дыхание — на губах. Если рассмотреть все грани их отношений, то удивления не вызовет тот факт, что в их сущностях заложено очищение путем саморазрушения. Коршун пахнет тьмой, дымом и пожаром. Триумфом, возведенным в абсолют, победой, построенной на костях врагов. Коршун пахнет чертовой отравой — и Искра добровольно ею дышит. Она выдыхает, расслабляясь и подставляясь под прикосновения, прячет улыбку меж сжатых губ. Она распахивает глаза, смотря на Коршуна так, как не смотрела ни на кого, и произносит: — Мне нужен ты.

***

Визиты Коршуна редко бывают приятными. Во всяком случае, для других. Однако в этот раз он выглядит даже мрачнее обычного: движения преисполнены рваной резкости, шаги еще бесшумнее обычного. Весь его облик прошит угрозой, острой, как лезвие клинка. Голос — сосредоточие холода, сердце снежной бури. Замораживает сразу, пронзает насквозь ледяными иглами. — Заканчивай тренировку, Искра, — даже в полном гневе он никогда не рычит. Может быть в словах иногда и проскальзывают шипяще-свистящие интонации, похожие на змеиные, но даже так они никогда не приобретают повышенную громкость. — Можете уходить, — обращается Искра к тренировавшимся, — на сегодня ваши занятия окончены. — Но еще же рано! — возражает горячо рыжая кошка, яростно сверкая янтарными глазами. К горлу подходит ком, и не выказать отвращение к желанию тренироваться в таком месте, как Беззвездный Край, становится невозможно сложно. Но Искра справляется, позволяя себе только быструю ухмылку, кривую, как зеркало. — Если я сказала хватит, это значит хватит, — ледяным тоном пересекает она дальнейшие возражения. И добавляет жестко, в интонациях чем-то походя на Коршуна: — Уходите. Разочарованные, они растворяются. Искра поворачивается к Коршуну. Тот рассматривает ее, словно препарирует взглядом — остро и колюще. Словно заглядывает под кожу. — Что ты хотел обсудить? — не позволяя себе нервничать, спокойно интересуется Искра. Всем своим видом она являет сплошное непоколебимое самообладание. Она уже давно не маленькая Искролапка, и Коршун же должен это понимать? — Твое предательство, — безжалостно бросает тот. Ощущение возникает такое, будто землю вырвали из-под лап. Неожиданно и так жестоко. В столь знакомой Коршуновой манере. Сотни мыслей — смазанных, перетекающих из одно в другое — мелькают в голове. Сердце бьется как бешеное. — Что ты имеешь ввиду? Искра напоминает себе держаться и ничем не выдавать своего волнения. Коршун ведь по природе хищник — почует страх и мгновенно все поймет. Пока же... Пока же еще можно повернуть назад. — Что я имею ввиду? — переспрашивает Коршун, и тон его, кажется, может заморозить все вокруг. Переливчатый и сквозящий ничем не прикрытой угрозой. Искра с трудом не поддается соблазну сделать шаг назад, с большим усилием успокаивает бьющееся в горячей лихорадке сердце. Страх запирает в глубины разума, закрывает на ключ в самой темной комнате. Только чтобы не выдать себя. Напряжение рассыпается искрами по оголенным нервам, заползает в вены вязкой тягучей массой, замедляя и ослабляя. — Ты слишком мягкая, — продолжает Коршун. — Мягкая и глупая. Тебе доверились, посвятили в должность воительницы Сумрачного леса, а ты не то, что ничему не учишь новобранцев, так еще и отравляешь их своей слабостью. Тяжелый груз с плеч неожиданно спадает. Вот оно — спасение, Искра чувствует надежду подобно касаниям рассветного солнца, и тянется к его лучам преступной сильно. — Не выпускать когти во время тренировки — удел племенных глупцов, — шипит Коршун. — Неужели ты такая же, Искра? Кому принадлежит твоя верность на самом деле, Искра? Шаг, шаг, еще один — Коршун подходит все ближе, отрезая пути к спасению. Практически ощутимо можно почувствовать его напряжение, расколотый лед во взгляде. Недоверие, холодное, как пламя. — Ты же знаешь, — вздыхает Искра, всем своим видом показывая покорность, и сама делает шаг вперед. Ближе к монстру, которого полюбила. Она знает, одно лишнее слово сейчас — и все, конец. Финал их истории завершится здесь. — Я преданна тебе, Коршун, а вместе с тобой и всему Сумрачному лесу. Глубокий вдох — шаг в бездну. — Ты можешь убить меня, и я не буду тебе мешать. Ты можешь приказать мне доказать свою верность, и я докажу тебе кровью и болью. Ты можешь заставить меня пожалеть о своей ошибке, и я с честью приму наказание от тебя, — Искра говорит тихо и проникновенно. — Потому что я верю тебе, Коршун, несмотря ни на что. Лед в глазах Коршуна растворяется. Исчезает без следа, и на смену холодной отчужденности приходит отчаяние, едкое, как соль. — Не только я сомневаюсь в тебе, — шепчет он. — Другие тоже. Пока это только слухи, до которых никому нет дела. Однако слухи берутся не на пустом месте, и однажды кто-то из предводителей Сумрачного леса поставит твою верность под вопрос. И тогда ты просто не отделаешься. Искра теряется. Она не понимает, когда допустила ошибку, где так сильно просчиталась — кажется, еще мгновение назад все считали ее подлизой Звездоцапа и самой жестокой кошкой из всех живых учеников Места-Без-Звезд, которая готова ради победы на все. — Я-я... — дыхание перехватывает в самый важный момент, и вытолкнуть хоть слово из одеревеневшей глотки не кажется возможным. Искра вдыхает со свистом воздух, гнилостный и обжигающий легкие, прижимается лбом ко лбу Коршуна. Она так не желает сейчас встречаться с ним взглядом. Не хочет увидеть в пронзительной голубизне глаз разочарование, ядовитое, как сера. — Я понимаю. — Ты слишком светлая для этого места, Искра. Я мог бы вырвать этот свет с корнем, заменить его своей тьмой еще в самом начале нашего знакомства. — Мог, — допускает такой вариант кошка, — но не сделал. Почему? — Мне было интересно, что получится. Сейчас же я жалею о том, что не решился. Может, все было бы по-другому. — Нашим путям изначально не суждено были пересечься, — качает головой Искра. — Неважно, что ты сделал или не сделал. Важно только настоящее, которого для нас осталось слишком мало. Коршун — сплошное сожаление, рассеянное по воздуху. Он выглядит так, будто собирается извиняться, и Искра искренно не понимает, за что. — Тебя убьют, Искра, — произносит он, подступая ближе, разрывая само понятие личного пространства в клочья. — Если не сейчас, то позже. И определенно не я, а кто-то чужой. Кто-то, кто будет упиваться твоими болью и страданиями. Осознание приходит к Искре слишком поздно. Секунда — и лапа Коршуна, до того застывшая на плече, проходит наискось прямо до животу. С выпущенными когтями. Это насмешка судьбы, не иначе. В глазах темнеет от боли, кровь брызгает из открытой раны. Боль огненным клеймом отпечатывается в сознания, и повсюду — один красный. Искра шипит сдавленно, с силой зажмуривает глаза. Она не думала, что встретит свою смерть таким образом. Не думала, что умрет от лап Коршуна, а не какого-нибудь Сумрачного воителя. — Тш-ш-ш, — успокаивает ее Коршун, заключая в объятия. Держит с такой непритворной лаской, любовью, какой не держал никогда. От этого слезы скапливаются в уголках глаз, и в груди тесно становится. Каждый вдох — борьба. Как хорошо, что Искра проводит в ней целую жизнь. — Не убивай Голубку, — хрипит она, крепче вжимаясь в Коршуна, — кого угодно, но не ее. Пожалуйста. Подняв глаза, она наталкивается на взгляд Коршуна — окутанный непроницаемостью, как толстой ледяной коркой. Однако мало кто знает, что даже за льдом порой прячется живое пламя. — Как пожелаешь, — отвечает он. В Коршуне есть нечто гипнотическое — может, его удивительные глаза? Искра вздыхает, чувствуя, как неотвратимо слабеет. И улыбается — так нежно, как никогда прежде не улыбалась. И проваливается в пустоту.