Часть 2

Пробуждение оказывается весьма неприятным. Первое, что чувствует Искра, едва-едва разлепив глаза — сильную слабость, которая прилипает к телу, как туман. В голове мутно и ватно, ни единой мысли, сплошь зыбучие пески и бескрайние поля, по которым носится непокорный ветер. Второе, что чувствует Искра — это тупая боль в животе, которой определенно не должно быть после смерти. Последнее, что она помнит, это обманчиво-мягкая хватка Коршуна на своих плечах, тихие слова, пропитанные горечью и заботой, искрящийся искренностью взгляд, в котором от осколков льда не остается и следа. Потом — молниеносное движение, блеск острых когтей в полумраке и резкая, ослепляющая боль. И кровь, чертовски много крови. Что же случилось? Аромат пахучих трав остро режет по чувствительному обонянию, растекается неприятным терпким привкусом на языке, вызывая в глотке ком отвращения. Ну и гадость, в самом деле. Искра приоткрывает глаза осторожно, боясь сделать лишнее движение и навредить себе еще сильнее, и осматривается. Вязкий полумраке растекается, как речная вода, по пещере, смазывая резкие очертания и острые линии. Два моховых гнездышка расположены в противоположных углах. Одно больше другого, словно предназначено для более крупного кота. Искра мотает головой, растерянная и непонимающая. Она не может сложить два и два и вывести верное решение, и это злит до невозможного. Травы, пещера, кажущаяся знакомой, моховые гнездышки... Ответ же плавает на поверхности, не так ли? Перед глазами все еще расплывается, но постепенно зрение приходит в норму. Сфокусировавшись, Искра замечает у стены тень, которую ранее проглядела. Досадная ошибка. И тут в мозгу отзывается мысль, смазанная в бензине и брошенная в огонь. Поджигающая все внутри: «Коршун не прощает ошибок». Никогда. Маловероятно, что он может повести себя как-то иначе даже в случае с Искрой. От самокопания отвлекает резкий голос: — Наконец-то ты очнулась, — сухо произносит Воробей, неохотно подходя ближе и опуская прямо под лапы одно маковое семя. — Ты не представляешь, что мне устроила Голубка, когда увидела тебя утром всю окровавленную с глубокой раной на животе. Стыд скручивается тягучим, неподъемным комом в груди. Искра сглатывает и напрягает мышцы, вот-вот собираясь встать. — Ты что удумала?! — поведение Воробья она порой находит оглушающим. — Ты вообще в курсе, как сложно было остановить кровотечение? Твоя жизнь была на расстоянии мышиного хвостика от Звездного племени, но благодаря моим усилиям все обошлось. Так что, — ворчит Воробей, — только попробуй свести к нулю мой труд. — Где Голубка? — Снаружи, где же еще, — язвительность так и льется рекой из целителя. — Весь день о тебе тревожилась, не отходила ни на шаг от моей палатки. Белолапу с Березовиком ты тоже здорово испугала. Молодец, хорошо сходила в Сумрачный лес. Скажи хотя бы, кто тебя так? Искра молчит преступно долго. Ей до безумия не хочется отвечать, но проигнорировать вопрос было бы трусостью с ее стороны. Попыткой уйти от самой себя, нелепым оправданием. Искра поднимает голову. — Коршун. Слова повисают в воздухе, тяжелые, как горы. Воробей замирает, словно обожженный, и делает медленный шаг назад, снова отходя во тьму пещеры. Он бросает сухое, с каплей сожаления: — Съешь маковое семя, это поможет избавиться от боли. И отдыхай. Завтра тебя навестит Голубка. Искра поворачивает голову к маленькому семечку, наклоняется и слизывает, отстраненно глотая и не чувствуя горечи. Она кладет подбородок на лапы и оборачивается хвостом, словно стремясь спрятаться от жестокой реальности. На кусочки расколотая, вдребезги разбитая. Одна против себя и всего мира.

***

В следующий раз, когда Искра приходит в сознание, она начинает размышлять. Над словами Коршуна, его поступками и действиями по отношению к ней. И задаваться вопросом, а была ли между ними на самом деле особая связь, или Искра просто приняла желаемое за действительное? Нет, вовсе нет. Это крайняя глупость, это абсурд чистой воды — считать, будто все, что чувствовал к ней Коршун, было фальшивым. Их связь работала в обе стороны — как один не мог обмануть другого, так и другой не мог скрыть правду от одного. Однако Коршун предал ее, когда вонзил когти в живот. Но не предала ли его сама Искра, когда решила стать шпионкой в стане врага? В голове мгновенно всплывают громом собственные слова: — Ты можешь убить меня, и я не буду тебе мешать. Ты можешь приказать мне доказать свою верность, и я докажу тебе это кровью и болью. Ты можешь заставить меня пожалеть о своей ошибке, и я с честью приму наказание от тебя. Так была ли рана, нанесенная Коршуном, ее личным наказанием? За свою самонадеянность, за растоптанное доверие, за неоправдавшиеся ожидания. Наказанием, которое она должна вынести с честью? Наказанием, после которого она освободится от последних рамок? Сердце подсказывает ответ, который как всегда режет по больному: нет, не была. Все стало бы в разы проще, если бы Коршун решил ее наказать. На самом же деле Коршун решил ее спасти. О шпионке рано или поздно узнали бы предводители Сумрачного леса, и Коршун решил предотвратить ее смерть. Он никогда не промахивается — в этом Искра убедилась еще много лун назад. Если бы Коршун хотел убить ее, то никакой Воробей бы не помог. Смертельный укус — и все, дело кончено, жизнь вытекла из тела, прощай семья, здравствуй Звездное племя. Коршун же ранил живот, точно рассчитывая на то, что сестра Искры, спящая рядом, спохватится не слишком поздно. И все сработало в точности с его планом. Гениально. Коршун наверняка уже рассказал своему отцу, как избавился от предательницы, как оставил ее истекать собственной кровью. Коршун закрыл ей путь в Сумрачный лес, лишив возможности выведать нечто важное, но сохранив жизнь. Уберег от шрамов, которые Искра бы безусловно получила бы, останься она под прикрытием среди мертвых котов, жаждущих отмщения. Жестокое милосердие в истинном виде. Искра вздыхает и встречается взглядом с Воробьем. Тот смотрит пристально своими блеклыми глазами, будто видит что-то, кроме пугающей черноты. Хотя, возможно и видит. Чужие мысли, потаенные желания, скрытые страхи — для него, наверное, они как на ладони. Искра подавляет горький смешок и спрашивает: — Как долго мне еще восстанавливаться? — По меньшей мере луну, — не моргнув и глазом, отвечает целитель и поясняет: — Рана была поистине ужасающей. Я бы сказал, что это просто чудо, что ты жива, но я не верю в эту чушь. Только теперь, пребывая в ясном сознании, Искра замечает, что ее живот обмотан несколькими слоями паутины. Уже немного порозовевшей, но все же. Словно заметив, как она разглядывает ранение, Воробей продолжает: — Повязку надо менять один раз в день. Как только поправишься, примерно через неделю-две, сможешь вернуться к выполнению обязанностей и сама приходить ко мне за уходом за раной. Пока же исключительно постельный режим. — Когда Голубка меня навестит? — Да хоть сейчас, — хмыкает Воробей. — Сейчас позову ее, а ты пока оставайся на месте. Искра провожает фигуру целителя, пока тот не выходит из пещеры, и фыркает. Уйдет она, как же. При всем желании у нее не получится даже уползти. Голоса раздаются за пещерой. Разговор происходит на повышенных тонах, Искра прислушивается, но тщетно, краем уха только отмечает граненую резкость слов, под которой прячется тщательно скрываемое волнение. Она цепляет знакомый перелив интонаций, догадываясь сразу, что это Голубка. Чудесная, самоотверженная Голубка. Храбрая сестра, отважная избранница Звезд, которая в лапах держит судьбу всех котов-воителей — Искра не может решить, какую часть ее любит больше всего. Наверное, все до единой. Со всеми внутренними сомнениями и страхами, непрекращающейся войной в сердце. Голубка, подобно имени своему, по-птичьему легко подскальзывает к ней, останавливается рядом. Искра видит переживания минувших дней: местами свалявшуюся шерсть, некогда чистую и прекрасную, внутренний раскол в голубых глазах, напряжение в каждой частичке тела. Голубка ведь переживала за нее. Изводила себя наверняка виной, железной уверенностью в собственной оплошности. Будто она действительно могла на что-то повлиять: уберечь от падения в бездну, спасти от жителей Беззвездного Края. Вернуть обратно на свет. За спиной Голубки высятся Белолапа с Березовиком. Их тени, усталые и серые тени, которые в один миг чуть не потеряли дочь. Искра хочет сказать, как ей жаль, хочет попросить прощения, но... Не может. Потому что понимает, насколько эти слова эфемерны и глупы. Потому и отвечает совершенно другое: — Привет? — так, будто от нее могут отвернуться и уйти. Жалость Белолапы под кожу въедается, обжигает, как кислота, Березовика же сочувствие похоже на тягучее болото, вязкое и непроходимое, в котором утонуть, сделав шаг, можно. И только Голубка с ее острой, пробирающей до живого тревогой успокаивает одним присутствием. — Как ты? — В порядке, — отмахивается Искра и улыбается, но в улыбке этой сплошь стекло и осколки. — А ты? — Тоже, — выдыхает сестра. Их молчание личное, предназначенное только для двоих прерывает Белолапа: — Мы так за тебя переживали! — Тебе невероятно повезло, — шепчет разбито Голубка, приближаясь и опускаясь рядом. Ее присутствие греет, как второе солнце. Искра как будто впервые понимает, насколько скучала по их разговорам. — Вовсе нет, — возражает слабо она. Березовик и Белолапа пропускают это мимо ушей, но Голубка, проницательная и чудесная Голубка замечает все, ровно как и ее оговорку, и кивает быстро, показывая, что потом обязательно выслушает. — Кто это с тобой сделал? — наконец задает животрепещущий вопрос Белолапа. А Искра не знает, что ответить. Правда займет слишком много времени. Растерянная, Искра ловит взгляд Голубки, и та мгновенно все понимает. Понимает и поэтому произносит: — Кажется, она не помнит. — Как так? — с изумлением вопрошает Березовик. — Такое, сдается мне, просто так не забыть. — Воробей говорил мне, что у Искры могут возникнуть некоторые осложнения с последними воспоминаниями. Возможно, стоит просто дать ей время, чтобы разобраться наедине с собой с тем, что на нее обрушилось? Голубка — чудо, понимает Искра. Чудо, которого она недостойна. — Ты права, Голубка, — соглашается Белолапа. Она наклоняется и языком вылизывает лоб. Материнские касания теплые и мягкие, полные уюта, и Искра невольно закрывает глаза. Как в детстве, когда мир был таким необъятным, а все казалось до жути интересным и захватывающим. Когда, чтобы избавиться от монстров, достаточно было прижаться к родной шерсти. — Мы очень за тебя волновались, — признается Березовик, вздыхая. — Ты переполошила все племя. — Верно, — продолжает Белолапа, отстраняясь. Искра подавляет в себе первый порыв потянуться за исчезнувшей лаской. — Огнезвезд собирается зайти к тебе где-то на днях. От этих слов она выпадает в неприятный осадок. Огнезвезд посетит ее, простую воительницу? — Можно нам остаться наедине? — повернувшись к родителям, спрашивает Голубка. — Пожалуйста. Те хмыкают неопределенно. Белолапа ворчит по-доброму: — Ладно-ладно, уже уходим. Родители покидают пещеру, и они остаются вдвоем, как Голубка и хотела. Теперь можно не скрываться, верно же? Искра на это искренне надеется. — Что произошло на самом деле? — Воробей тебе разве не рассказал? — Он сказал, чтобы я объяснялась с тобой самостоятельно, — произносит Голубка, выглядят неуверенно. — Ты чуть не умерла, Искра. Если бы не Воробей... — Это была не удача, — прерывает ее Искра. — Это был продуманный план Коршуна, который тот сделал без малейших осечек. — План? — сестра выглядит дезориентированной. — План по твоему убийству? — Спасению, — вздыхает Искра. Она понимает, что объяснить все, не упоминая об отношениях с Коршуном, невозможно. Невольно вспоминаются все те моменты, когда она, исполняя свой долг, просит Голубку не встречаться с Когтегривом, поскольку межплеменные романы никогда не заканчиваются благополучно. Для обеих сторон уж точно. Насколько же она была самонадеянной. — То, что произошло со мной, было ожидаемо, — начинает Искра. — В конце концов, это завершение нашей с Коршуном истории, которая началась... Искра начинает — и пускается в объяснения. Голубке предстоит узнать все, с чем за последнее время столкнулась ее сестра.

***

Дослушав Искру, Голубка говорит: — Твоя любовь к Коршуну до добра не доведет, — и от того, насколько сказанное опутано отчаянием, бросает в дрожь. Голубка даже не старается скрыть в голосе надломленность — болезненную и всепоглощающую, с какой стороны не посмотреть. Она знает Искру с самого детства и порой понимает лучше ее самой. Поэтому сейчас и смиряется, осознавая глубину привязанности своей сестры. Голубка не отговаривает ее, как делала бы сама Искра. Голубка предупреждает ее. Это абсолютно не то, к чему Искра готовилась. Никаких обвинений, никаких упреков. Никакой обиды в ответ за Когтегрива. В глазах Голубки плещутся теплые волны, пенится морской прибой и разливается целый океан чувств — бескрайних, оглушительных. В них Искра иногда желает утонуть. — Сердцу не прикажешь, — пожимает плечами она, стараясь не пересекаться взглядом. В Голубке просыпается гнев так же неожиданно, как вулкан — и столь же быстро утихает. Тревога раздирает ее напополам — и смотреть на это практически физически больно. — Просто... Просто пообещай, что будешь осторожна, — просит настойчиво Голубка. — Пообещай. Обманывать Искре не впервой. Но в этот раз ложь растекается на языке привкусом поражения: — Обещаю.

***

Через несколько дней, когда Искра более-менее приходит в себя, к ней наведывается Огнезвезд. К горлу поднимается ком из волнения и страха — и Искра не знает, что из этого хуже. Предводитель выглядит так... Величественно. В полумраке рыжая шерсть кажется более тусклой, словно у обычного воителя. Однако она не купится на это. В глазах Огнезвезда отражаются звезды. — Как ты себя чувствуешь, Искра? — добро и участливо. Ей до тошноты надоело слушать вопросы о собственном состоянии. Только предводитель племени это не соплеменники, которые заглянули к Воробью мимоходом. — В порядке, — заезженные фразы слетают с языка быстрее, чем получается о них задуматься. Огнезвезд щурится, подчеркнуто показательно смотря на ее обмотанный паутиной живот. В порядке, надо же. Отличный порядок. — Я бы хотел узнать, как ты получила это ранение на самом деле. В голосе — лед и сталь, ни следа былого тепла. И это понятно, на самом деле. Огнезвезд переживает за Грозовое племя, которое приказало ему охранять и направлять Звездные предки. Огнезвезд тревожится о своих соплеменниках, предполагая, что, если те находятся в опасности, он никак об этом не узнает. Огнезвезд справедливо заслуживает правды. Огнезвезд имеет право требовать чего угодно — однако в этой жизни мало кто получает то, на что имеет право. И не все, кто заслуживают правды, в итоге ее узнают. Искра вздыхает, незаметно переводя дух. Почему Воробей не рассказал ему обо всем? Почему она обязана за всех все делать? В очередной раз. — Это долгая история, — начинает она, — которая началась с Сумрачного леса. Ты же знаешь, что это за место? — Туда попадают все коты, которые при жизни нарушили Воинский Закон, — кивает Огнезвезд. — Но что ты хочешь сказать этим? — Давным-давно, еще на заре времен существовало пророчество: «Придут трое, кровь твоей крови, и могущество звезд будет у них в лапах». О Воробье, Львиносвете и Голубке. Можешь потом у них расспросить подробнее насчет этого, — не углубляется в детали Искра. — Так вот, этим троим предназначалось спасти мир от тьмы. От Сумрачного леса. Огнезвезд выглядит растерянным. — Как Сумрачный лес с этим связан? — наконец спрашивает он. — Уже несколько сезонов Сумрачный лес вербует себе учеников из разных племен. Он способен призывать их к себе так же, как и Звездное племя. Являться в волшебных снах, чтобы потом увести в самую бездну. — Но зачем? — Сумрачный лес готовится нанести ответный удар. Скоро он выйдет из тени, и тогда всем племенам будет несдобровать. Скоро он наберет достаточно сил, чтобы пересечь границу мертвых и отправиться в мир живых. И тогда нам всем настанет конец, — произносит Искра, чувствуя, как мурашки ползут по коже. — Я тоже обучалась в Сумрачном лесу. У Коршуна. Глаза Огнезвезда темнеют. Такого, как Коршун, не забыть никому. — И ты добровольно предала племя? — Н-нет, — заикается она, понимая, что в глазах предводителя пока что выглядит предательницей. Перспектива ухода из Грозового племени такая реальная и ощутимая, что, кажется, стоит протянуть лапы — и удастся ее коснуться. — Тогда что же ты сделала, Искра? — просит Огнезвезд устало. — Помоги мне все понять, пожалуйста. — Каждую ночь я шпионила за нашими врагами, — поясняет Искра, — делала все, чтобы они приблизили меня к себе, и я разузнала их планы. Но в последний момент все пошло под откос. Коршун узнал правду — и напал на меня. Только чудом мне удалось выжить. Молчание обволакивает их, как мед. Огнезвезд выглядит сосредоточенно, явно размышляет о том, что было сказано, пока Искра с дрожащим сердцем ждет его слов: — Теперь все встает на свои места, — наконец произносит предводитель и вздыхает, поворачиваясь к выходу. Он улыбается слабо, но благодарно. — Спасибо, Искра. Ты многое сделала для Грозового племени и заслужила покой. Отдыхай.

***

Лагерь Грозового племени сейчас напоминает муравейник. Есть что-то отдаленно похожее на возню насекомых в снующих по главной поляне воинах, не находящих себе места королевам, встревоженных старейшинах. Все они чувствуют приближение Сумрачного леса. Времени осталось чертовски мало. Голубка еще утром сказала, что слышала, как его воители, полные жажды мести, двинулись в путь. Великая битва случится на закате. Звезды столкнутся с Тьмой в последней решающей битве. В этой битве долгая история Искры и Коршуна наконец завершится.

***

Великая битва подходит к концу — и совсем не в пользу котов Беззвездного Края. Вот они и встретились — Грозовая воительница и воин Сумрачного леса. С самой первой встречи их тянуло непреодолимо друг к другу. Невзирая на расстояние, на правила, на мораль, они обходили все рамки. Шли до победного конца, скрепляя свою связь кровью, разделяя мысли и плоть. Безумно влюбленные и отчаявшиеся. — Предательница, — Коршун говорит, словно выносит приговор. Он выплевывает слова, делая намеренно происходящее более грубым. Взгляд заволакивает неприступным льдом, однако в мимолетных интонациях, в проскользнувшей заторможенности в движениях, в секундно дрогнувшем оскале Коршун — одно лишь жгучее сожаление. Понимание отражается в сжатой, напряженной позе; сплошь неудобство и удивление. — Так убьем же ее, — ухмыляясь, предлагает Остролап. Кажется, стоит только дать приказ — и он сорвется с места вспышкой молнии, разрывая плоть и вкушая кровь врагов. Однако Коршун медлит. Преступно долго медлит. Коршун же с такой же легкостью отнимает жизни, с какой дышит, почему же тогда не решается сделать это сейчас? Для него ведь убивать естественно; тьма и разрушения — это его вторая суть. — Есть что сказать перед концом? — равнодушным тоном интересуется Коршун. Даже не глядя ему в глаза, Искра все понимает. Он не убьет ее. Не сможет. Не найдет в себе сил разорвать эту чертову болезненную связь между ними, не сумеет освободить себя от нее. Не переступит через их любовь — бескрайнюю, как океан, и такую же безнадежную. Это изначально бесполезное условие — ведь как пустынный странник, умирая от жажды, откажется от живительной воды оазиса? Коршун такой же, и заставить его убить Искру — жестокое и бессмысленное издевательство. Она ведь его ученица. Его гордость и достоинство. Его любовь. Даже если путь до этого признания был тернист и долг. Они сражались друг с другом, оставляли на шкурах шрамы, как метки, выворачивали себя наизнанку, обнажая душу перед другим. Спорили, не желая слушать, потому что знали: стоит начать, и они окажутся в замкнутой петле. — Есть, — кривит губы Искра и отступает назад. Оскал блестит лезвием в свете луны, подсвечивает серебром белоснежную шерсть и голубые — невероятные — глаза. — Был ли у нас хоть малейший шанс на счастливую жизнь, если бы события сложились по-другому? Здесь и сейчас — никаких недомолвок, полу-правды и фальшивых нот. Здесь и сейчас — правда, всепоглощающая, как рана. Интимная откровенность, граничащая с обнаженностью. Интересно, у Искры под кожей тоже течет пронзительная открытость? У Коршуна в глазах лед трескается — Искра царапается о него, но продолжает неотрывно смотреть. Все мысли, все чувства, все сомнения — как на ладони. Хочется рассматривать их под микроскопом тщательно, вбирать в себя целиком, отложить в самый темный угол сознания и замуровать до лучших времен. Но времени катастрофически не хватает. Это будто идти по огненному стеклу, в кровь стирая подушечки лап. Их обоюдное безумие. Коршун моргает, застигнутый врасплох. В отражении его глаз — тень улыбки, не коснувшейся губ; внезапно пришедшая в голову идея, позже гениальный план. Искра совершенно не знает, к чему готовиться, чего ожидать и на что настраиваться. В конце концов, те, кто пытались предсказать поведение Коршуна, заранее обречены на провал. Потому что он весь — непокорный ветер, растревоженный океан. — То были бы не мы, — мягко отвечает Коршун. — А какая-то иная версия, отличная от нас настоящих. Ты бы не познала настоящий вкус победы, а я не узнал бы, насколько прекрасна кровь врагов на когтях. Коршун говорит — и стреляет пулями фраз, говорит — и рубит воздух остриями слов, говорит — и вгоняет глубже фантомное лезвие в грудь. Наступает вперед с каждым новым шагом. Будто загоняет в клетку, словно дичь. Искре казалось, они прошли эту часть. Оставили ее в далеком прошлом со всеми обидами и разочарованиями, чтобы шагнуть в новое будущее. — Но мы были бы счастливы, — надреснуто выдает Искра. Коршун останавливается напротив всего в нескольких миллиметров; каждая мышца его напряжена, каждое движение отточено и выверенно. Коршун сам — сплошь рефлексы и голые инстинкты. Оголенный провод, к котому стоит протянуть руку — и обожжешься электричеством. — Может и так, — тепло рокочет он. Позади же стоит Остролап, наслаждаясь развернувшимся представлением. Глупо полагая, будто контроль над ситуацией находится у него в лапах. Как самонадеянно. Подняв взгляд, Искра вскидывает голову — и преображается мгновенно. По венам растекается пьянящая сила и кружит голову. Уверенность в себе обжигает, как кипяток, и невыносимых усилий стоит просто ее удерживать. Держаться показательно-равнодушно, не позволяя и тени эмоций проскользнуть в голубой радужке глаз. Искра знает прекрасно, что Коршун ненавидит видеть ее такой — хрустальной статуэткой, лишенной чувств. Механизмом, который выполняет вписанные в него программы. Коршуну нравится ее пронизывающая покорность, тягучие откровения и всепоглощающая вера. Коршун любит ее — со всеми недостатками и шрамами. Раздробленную и склеенную заново. И разве смеет Остролап думать, будто он оборвет жизнь Искре? Коршун наклоняется вперед, совсем-совсем близко, и его дыхание замирает на губах Искры. Мягкий шепот пробирает до дрожи, ввинчивается в уши, проникает в черепную коробку, занимая все мысли: — Убей его для меня. Коршун всего лишь просит, а Искра уже чувствует, что готова положить к его лапами целый мир. От переполняющих эмоций в груди тесно становится, все чувства перемалываются в стальную крошку, и дрожь резким импульсом пронзает тело. Контролировать себя приходится все труднее. Внутри же все гудит, клокочет и бьется — вероятно, предвкушение. Невероятным усилием воли Искра берет себя в лапы и наклоняется вперед, чтобы прошептать в приоткрытые губы Коршуна: — Нет. Одно произнесенное слово — и буря, кажется, вот-вот сорвется с цепей. Искра улыбается лукаво и добавляет: — Мы убьем его вместе. Коршун останавливается, по-новому смотря на нее. В его глазах сверкают грозы, искрятся молнии, ревет океан — отражение собственной буйной сущности. Коршун останавливается — и улыбается острой, как осколки, улыбкой: — Прекрасная идея, — едва ли не мурлычет он. Хотя нет, все также рокочет. Интонации звонкие, рычащие, отдаются холодком в затылке, эхом разлетаются по всей поляне. Впрочем, взгляд, пронзающий насквозь, и слова, цепляющие за живое — это весь Коршун. — Так сделаем же это, — ухмыляется Искра. Она выскальзывает вперед, и в мышцах томится давно сдерживаемая сила. Тело — отточенный механизм, всегда было им и будет, перетекает в боевую стойку менее чем за мгновение. Коршун за спиной ожидает терпеливо, пока не двигаясь с места. Однако Искра чувствует рассыпанное по воздуху нетерпение, предназначенное только для нее. В конце концов, они слишком хорошо друг друга знают. Понимают с мимолетного взгляда, фраз и движений. — Мышиный помет, — бормочет себе под нос Остролап, отступая. Он не глупый. Никогда не был. Сложить два и два проще простого — а Остролап не из числа тех, кто сражается в заведомо проигрышной битве. Поэтому он и стремится отступить. Спасти свою жизнь. — Слишком поздно, — замечает Искра, словно заражаясь пугающим отчуждением Коршуна. В ее взгляде сквозит сталь, которая так долго скрывалась среди небесной непроницаемости. Остролап наконец осознает, что все обстоятельства против него. — Коршун, одумайся, — предупреждающе рычит он. — Если ты сделаешь, что задумал, обратного пути уже не будет. — Мне он и не нужен, — хмыкает равнодушно Коршун. — Обратные пути часто переоценивают. — А что скажет Звездоцап? — продолжает допытываться Остролап, и каждое его новое слово больнее предыдущих. — Ты предал Речное племя ради него. Ты подставил сестру ради него. Ты чуть не убил брата ради него! Чтобы в конце — что? Уйти с этой Грозовой падалью? — Тебя это не касается. Зрачки Коршуна сужаются до тонких щелок, неуловимо выдавая настроение. Остролап отступает назад — и натыкается спиной на ствол дерева. Аккорд их последней мелодии завершится здесь. Финальный бой вместо танца — впрочем, они никогда не были обычными парочками. Они подходят с двух сторон, загоняя дичь в клетку. Мышеловка захлопнулась, пути назад нет. Остролап рычит, как зверь. Искра переглядывается с Коршуном — и бросается вперед молнией, в прыжке выпуская когти. Пусть же его смерть будет такой же. Звериной. В этот миг вершится справедливое возмездие, правосудие в своем истинном виде. Небесная кара руками убийц. Но это Искру не пугает. Ее это восторгает. Каждый раз она ломала для себя дорогу через кровь и кости к свету. К кажущемуся спасительным свету, который так и не уберег от тьмы в сердце. Под лапами у нее навечно запеклась кровь, а по венам теперь течет пустота. Сейчас же она наконец свободна. Племена в безопасности от Сумрачного леса, родители живы-здоровы, как и сестра. Все обошлось. А значит, и нужда в ней отпала — в конце концов, у Грозовых что, мало воинов? Пока тело Остролапа медленно остывает, Искра отходит назад, останавливаясь напротив Коршуна. Слизывает кровь с когтей — на вкус та как дым и спелая вишня. Восхитительная. Подняв голову, она натыкается на Коршуна, который рассматривает ее, словно препарирует взглядом. Оказавшись под таким пристальным вниманием, Искра теряется. Сейчас между ними — всепоглощающая открытость. Нет места тайнам и нелепым отговоркам. Они уже закончили эту стадию и оставили в прошлом — так зачем же возвращаться назад? — Как ощущения? — наконец спрашивает Коршун. Только сейчас Искра понимает, в каком положении они находятся. Оба стоят напротив друг друга так близко, что делят воздух пополам. Они находятся так близко, что эту близость чертовски трудно игнорировать. Чертовски трудно игнорировать Коршуна, его внимательный и пытливый — подобно орлиному — взгляд, притягивающий целиком все внимание. О Великое Звездное племя, почему ему надо быть таким показательным? Не то чтобы Искре это действительно не нравится. — Незабываемо, — смеется она. Так искренне и радостно, прямо как в детстве. Шерстью Искра чувствует торжество Коршуна, чувствует так опьяняюще и остро, словно она сама — оголенный провод, сплошные импульсы и реакции. Впервые за долгие-долгие луны она чувствует себя по-настоящему живой. Кажется, после убийства Остролапа что-то неуловимо изменилось: мир стал ощущаться четче, ярче и контрастнее, воздух на вкус казался слаще, а чувство тяжести в груди исчезло без следа. Азарт от недавнего боя еще не сходит и необыкновенным теплом греет мышцы. Однако как бы Искра не была рада, она должна задать этот вопрос: — Что с нами будет? — требовательно и вынуждающе. Коршун ведь наверняка уже все продумал, раз решил покинуть Сумрачный лес, оставив позади наследие отца и жажду власти, и лучше узнать его планы раньше, чем поздно. Воздух под завязку забит запахом крови — и в любой другой момент Искра нашла бы это обстоятельство тошнотворным, но не в этот. Не здесь и не сейчас. Коршун приближается к ней бесшумно, сочетая в движениях тягучую плавность и завораживающую грацию. С каждым шагом он оказывается все ближе и ближе, пока не останавливается напротив. Все такой же уверенный и непоколебимый. От его действий по венам растекается кипяток, и голову мутит то ли недавняя победа, то ли внезапное сокращение расстояния между ними. Коршун провоцирует, дразнит, Коршун обжигает, будто огнем, и вторгается в личное пространство, словно давно свой. Хотя, наверное, так и есть — их история тянется уже много сезонов, бесконечное число лун, и Искра находит это удивительным. Коршун перехватывает ее взгляд и произносит: — Все, что пожелаешь ты, — и усмехается привычно, колко-остро. — Однако я предпочел бы где-нибудь далеко основать какое-нибудь племя и править им вместе с тобой. Коршун делится с Искрой своим желанием, и от этого доверительного жеста — на, бери, посмотри — все внутри переворачивается вверх дном. Искра смотрит в ответ — и улыбается, несмотря на боль от полученных ран. В конце концов, этот момент — апофеоз, их благословленная награда, преподнесенный небесами дар. Личный триумф, поделенный на двоих. — Куда ты, туда и я, — наконец отвечает Искра. В глазах Коршуна лед плавится, и на смену ему приходит тепло.