Часть 2

— Что-то рано ты сегодня уходишь, Куникида сан.       Йосано, провожавшая Куникиду сосредоточенным взглядом, улыбнулась краешком губ. — Кажется, у тебя сегодня хорошее настроение?       Куникида обернулся, и Йосано с удивлением обнаружила на его лице лёгкую улыбку. Поспорить с этим утверждением он не мог — так хорошо он не чувствовал себя уже давно. — Что-то нет желания сидеть допоздна. Главное, моя работа выполнена. В любом случае, ты знаешь, где меня искать.       После он вышел и неспешно спустился в парадную, по пути прощаясь со знакомыми работниками офиса этажом ниже, и сотрудниками любимого кафе.       Мир ещё никогда не казался таким светлым       Несмотря на то, что на улице стояла сумеречная тьма, — зима, черт бы ее побрал, каждый день все короче и короче, — все вокруг ощущалось до непривычности ярким. Мрачный подъезд их здания, унылый вид слякоти и мокрых дорог, неприветливые лица людей вокруг, спешащих скорее вернуться домой, — всех их словно пропустили через какой-то яркий-яркий фильтр, установленный исключительно в очках Куникиды — остальные прелести сегодняшнего вечера не замечали.       У остальных не было причин видеть в нем что-то прекрасное. — Добрый вечер, Такамура сан. Как поживаете? — Ох, не уж то это ты, Доппо Куникида кун? Где же ты пропадал все это время? Я, конечно, человек старый, но бьюсь об заклад, что ты тут не появлялся уже давно.       И правда, он очень давно не заходил сюда. Фруктовая лавка, которую Куникида стабильно посещал по пятницам после работы уже около двух лет. Лавка сама по себе ничем не примечательная — хотя, стоило отдать должное, вкуснее яблок он больше нигде не пробовал, — но ее хозяин, старичок по имени Аяши Такамура, был крайне приятным человеком.       За прошедшие полтора месяца Куникида успел забыть, насколько ему нравилось приходить сюда. — Вы правы, Такамура сан, мы с вами действительно давно не виделись. Возникли некоторые проблемы с работой.       В этот момент Куникида был неимоверно рад консервативности этого человека, не признающего никаких современных средств массовой информации. Можно было общаться с ним без опасений, ведь, хоть в интернете информация в кратком и не только содержании и имелась, а вот в газетах об этом случае не написали — общаться с журналистами шеф наотрез отказался и запретил всем своим подчинённым, фото или видео с места происшествия не имелось — заброшенная лаборатория, о каких камерах может идти речь, — да и главное фигурирующие лицо было не столь скандальной персоной, чтобы можно было создать по-настоящему эксклюзивный репортаж. — Вот оно как... Но теперь то у тебя все в порядке?       Куникида помолчал несколько секунд, обдумывая ответ, а после, абсолютно искренне, ответил: — Да. Сейчас все хорошо.       Он улыбнулся, и в ответ на это Такамура сан рассмеялся низким, хриплым смехом. — Пожалуй, все и правда хорошо. Ещё никогда не видел подобное выражение на твоём лице.       Куникида наигранно недовольно нахмурил лоб. — Ну, будет вам издеваться.       Они поговорили ещё немного о разных вещах. О положении дел в стране, о том, как поживают внуки Такамуры, и о том, какие сочные и спелые яблоки он недавно привез из Аомори.       Попрощавшись и выйдя из ларька, Куникида ощутил, что на него, внезапно, накатила растерянность. Казалось бы, после приятной беседы с человеком, которого он не видел уже больше месяца, его состояние должно бы улучшиться, или, по крайней мере, не опускаться по гиперболе вниз. Причина этого Куникиде была недоступна.       В голову стали закрадываться мысли.       Не какого-то конкретного характера. Просто, весь этот день Куникида провел, не думая ни о чем. В самом что ни на есть буквальном смысле. Он не испытывал ни желания, ни малейшей потребности думать о чем бы то ни было, и мысли обходили его стороной весь день. Конечно, стоило догадаться, что хорошее не может длиться вечно, но Куникида надеялся хотя бы дожить сегодняшний день, не омрачив его знамением размышлений. Потому что весь последний месяц, в любое время суток и при любых обстоятельствах, его мысли неизбежно обращались к одному.       К воспоминаниям.       Куникида продолжал идти вперёд. Окружающий пейзаж больше не казался таким притягательным.       К его пренеприятнейшему удивлению, первое, что пришло на ум после прекрасного дня без раздумий, была не работа, не девушка по имени Ёсико и не судьба ее несчастного кавалера. Нет, это, хотя бы, было бы логично.       Почему-то сейчас Куникида вспомнил своего надоедливого напарника. Как же некстати.

Нет.

      Он вспомнил о нем очень вовремя. —Так вот, что ты решил?       Этот разговор состоялся между ними спустя две недели после дня икс. — О чем ты говоришь? —Ты знаешь, о чем я говорю, Куникида кун. Только, скажи мне вот что.       «Ты правда считаешь, что смерть станет искуплением твоей вины?»       Куникида споткнулся. Ему не хотелось вспоминать об этом сейчас. — Что? Дазай, придурок, не проецируй на мне свои извращённые фантазии. — Не переключай тему. Ты ведь понимаешь, что я прав, не так ли? Мне не знакомы твои мотивы, Куникида кун. Но этот взгляд я знаю очень хорошо.       Ответом ему послужило молчание. — А теперь я спрошу снова. Ты правда считаешь, что смерть принесет тебе искупление?       «Или это побег от собственных страданий?»       Да что этот идиот вообще может понимать! Он вообще ни с какой точки зрения об этом не думал. Искупление, побег — какая к черту разница? Люди очень часто хотят умереть — и мало кто задумывается о настоящей причине этого желания. Оно просто есть. Присутствует где-то параллельно привычному существованию.       И то, что оно есть — вовсе не значит, что оно будет исполнено. — Ты же знаешь, что я говорю правду, Куникида кун. Но, пожалуйста, запомни вот что.       «Если ты и правда хочешь искупить этот грех — не смей бежать от него. Выбери самый сложный для себя путь — раз уж ты так жаждешь наказать себя, не станет ли это самым лучшим воздаянием?»       Куникида застыл. И дело было даже не в резкости нахлынувших воспоминаний. Дальше — пропасть, в самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Пропасть длиною в двадцать восемь этажей. И если для того, чтобы избежать эту пропасть, было достаточно отойти на расстояние нескольких метров, то как преодолеть пропасть своего сознания, Куникида не знал.       Он совсем не помнит того, как дошел сюда. Помнит только ветер, пробирающийся под полы шерстяного пальто, и то, как приятно холодный воздух щекотал его ноздри, пока он двигался к краю.       Память частенько подводила его последнее время. — Значит, ты обвиняешь меня в слабости, пока сам бежишь от реальности на протяжении многих лет? — Ну, себя сильным человеком я никогда и не величал.       «А вот увидеть твоё падение было бы крайне досадно»       Будь ситуация другой, Куникида бы усмехнулся этой мрачной иронии.       Оказывается, ледяной воздух и возросшее с высотой давление хорошо отрезвляют ум. Куникида больше не думал о Дазае. Зато теперь он наконец понял, почему его так встревожил поход к старому продавцу фруктов.       Оказалось очень печально почувствовать, что это была их последняя встреча. Это заставило его колебаться. На жалкие секунды, но сомнение успело зародиться в его мозгу.       Он мог бы и передумать, на самом деле. Он мог бы сделать это с абсолютной лёгкостью. Если бы не одно маленькое «но».       Он совершенно не представлял, что делать дальше.       Куникида пытался думать о собственном будущем. Но с того самого дня, его вид навсегда перекылся лавиной обрушенных идеалов.       У него нет будущего.       Кроме того, которое пророчил ему Дазай.       «Выбери самый сложный для себя путь. В конце концов, это станет воздаянием куда лучшим»       На самом деле, со дня, когда Дазай произнес эту непритязательную речь, Куникиде и правда стало немного легче. Было легче думать о терзаниях своей души, как о должной расплате.       Прожить всю жизнь, наказывая себя продолжением своего существования, параллельно искупая свой грех в спасении других, решение куда более верное. Куда более честное. Он знает, что продолжать жить будет правильнее.       Но он не может. Выходит, он и правда слабак.       Куникида Доппо не справился со своим наказанием.       Куникида поднял взгляд, оценивая лежащий перед ним вид. Город был, как на ладони. Яркие огни ночного города, снующие толпы людей и мерцающие искры ночного неба — ничего из этого не откликнулось в его душе. Не заставило дыхание прерваться, а сердце — пропустить удар.       Вечер окончательно утратил былую красоту.       В конце концов, единственное, что подпитывало ее на протяжении всего дня — ожидание этого момента.       Момент настал. И радоваться больше нечему.       Последнее, о чем подумал Куникида — он рад, что Дазай не увидит этого.       Не увидит того, как он падет. Во всех смыслах этого слова.       «Наверное, ты был бы очень разочарован»

* * *

— ...Пожалуйста, возьми себя в руки.       Дазай уже очень давно не испытывал такого смятения. Года четыре, с момента, когда его друг столкнулся со смертью засевших в сердобольном сердце сирот.       Тогда правильных слов он не нашел... — Пожалуйста, Куникида кун, ты должен успокоиться.       ...И очень сомневается, что сможет найти их сейчас.       Масаши Сэки стоял сзади, оцепеневший от шока — он даже не смог сдвинуться с места, чтобы проверить жизнеспособность своей спутницы. Проверять там было нечего — выстрел был фатальным, поразил сердце и убил жертву в течение нескольких секунд. Она умерла, едва ли почувствовав боль.        И эта боль, как по закону сублимации, перейдя из физического чувства в абстрактное, перенеслась, воздушно-капельным, от ее мертвого тела к сердцам двух людей. Застревая там на всю жизнь.       На боль одного, Дазаю, откровенно, плевать.       Что делать с болью другого — он понятия не имеет. Он так и не нашел панацеи от душевных ран. Он знает только, что нужно что-то придумать.

      И быстро.

      Масаши он обезвредил сразу, — это было не трудно, учитывая его состояние, — и сейчас держал его оружие в своих руках.       Дазай смотрел на напарника, на то, с каким остервенением он сжимает свои волосы, с каким отчаянием жмурит глаза, и понимал, что это конец.       Начало конца, если выражаться точнее.       Он уже видел это однажды. Видел, что это происходит ещё задолго до смерти физической оболочки. Конец наступает в момент, когда человек лишается души. Смерть тех, о ком ты заботился несколько лет. Груз убийства, навсегда въевшийся грязным, кровавым пятном в кожу и разум.       Пути к ее потере разные. Итог — один.       Дазай сомневался, что Куникида протянет без своей дольше нескольких месяцев. Если бы серое вещество состояло из шестерёнок, то их скрип можно было бы услышать на расстоянии нескольких метров — в таком он сейчас был напряжении.       В целом, Дазай уже прикинул план действий.       И первый шаг... — Прости, Куникида кун. Но я не вижу другого выхода.       Дазай наклонился, обхватил напарника за шею, ладонью нащупал сонную артерию, и с силой надавил. В него сразу же вцепилась рука Куникиды— чисто рефлективно, он едва ли осознавал, что происходит вокруг. Несколько секунд от него доносились лишь слабые хрипы, после чего наступила тишина.       Первая часть плана выполнена.       Раздался стук падающего тела. Кажется, Куникиде придется приобрести новые очки. — Что ж, — Дазай обернулся, и теперь смотрел в упор на Масаши, — Теперь я могу поговорить с тобой.       Несколько секунд тот пялился на бессознательное тело круглыми глазами, а после перевел нервный взгляд на Дазая. В его глазах стояли слезы, которые он тщетно силился сморгнуть. — В-вы оба твари! Ненавижу, ненавижу, это из-за вас она умерла! Я и н-напарника твоего, и тебя, и всю вашу грёбаную организацию к херам собачьим засужу! Да чтоб вы... — Во-первых, — Дазай назидательно поднял указательный палец, — если уж ты хочешь кого-то обвинить, то тебе стоит начать с себя, — на чужое недоумение Дазай лишь не менее недоуменно вскинул брови, — Почему ты так удивлен? Разве это не твоя вина?       От возмущения глаза Масаши распахнулись ещё шире, а рот искривился в злобной гримасе. Он не предпринимал попыток нападать — Масаши осознавал, что без пистолета он ноль без палочки, а вот в способностях долговязого детектива почему-то не сомневался. — Я виноват? Это я виноват?! Эта мразь убила Ёсико, и это я... — Конечно, виноват. Разве не ты притащил ее сюда? Не ты ли позволил ей прийти? Или ты не предполагал, какой у встречи с преступной группировкой может быть исход?       Масаши раскрыл рот для ответной реплики, но тут же закрыл его. В глазах появилась неуверенность. — Она... Она сама хотела. Я говорил что это опасно, но она меня не слушала! И вообще, это ничего не меняет! Выстрелил то все равно... — Не меняет? Очень даже меняет. Это меняет все, я бы сказал. Ты мог бы и не спрашивать. Мог бы просто пойти без нее — без обид, но непохоже, что бы она имела над тобой контроль.       Масаши злобно оскалился, но не успел произнести что либо. — Ну, в любом случае, это все неважно. Потому что, — а это уже во-вторых, — пугать нас угрозами — очень глупо с твоей стороны. Ты правда думаешь, что это возможно?       Масаши усмехнулся, и его зрачки недобро блеснули. — Ну ты же вроде детектив. Это ты должен знать, как это работает.       Дазай на этот выпад лишь спокойно улыбнулся. Взгляд был донельзя невозмутимым.       И только побелевшие костяшки пальцев выдавали его напряжение. — В том то и дело, что я знаю. Ты — преступник, планировавший сделку с опасной бандой, толкающий кокс с героином на право и на лево, и совершивший покушение на двоих детективов. Правда думаешь, что хоть один из твоих запросов в полицию или суд будет рассмотрен?       На секунду Масаши застыл. — Э-это неважно! Даже если они будут игнорировать меня, его все равно посадят! Потому что он — чертов убийца!       Дазай усмехнулся. — Ну так и подруга твоя — соучастница преступления. И также предпринимала попытку убить детектива вооруженного агенства. — Ты мне лапшу тут на уши не вешай! Я закон знаю, и знаю, что убийство карается вне зависимости от того, кем была жертва!       Дазай сделал тяжёлый вздох, опустив взгляд. — Что ж, в этом я с тобой не поспорю... — Дазай сделал шаг вперёд, — Только вот, есть одно маленькое «но». Ты ничего не докажешь.       В этот момент Дазай улыбнулся самой доброжелательной улыбкой, какая только имелась в его арсенале, и стоящему напротив неимоверно захотелось врезать прямо в его светящуюся морду. Останавливала накатившая слабость. Казалось, его конечности накачали свинцом. — Что ты... Ты, блять, угрожаешь мне? — Можешь называть это угрозой, но это всего лишь предупреждение. Ты не настолько умен, чтобы привести хоть одно стоящее доказательство того, что убийство той девушки — дело рук моего товарища. — Д-да ты издеваешься, мать твою?! Они сделают вскрытие, и найдут, из чьего пистолета был сделан выстрел! И тогда...       Дазай продолжал снисходительно улыбаться, и Масаши явно ощутил холод, скрывающийся за ней. — Как я уже сказал — ты и правда не очень умен. Ты правда не понимаешь того, какая в наших руках власть? Мы сотрудничаем с полицией. Имеем с ними хорошие отношения. Периодически получаем доступ к тем или иным ресурсам, и ты ещё сомневаешься в том, с какой легкостью мы можем сфабриковать улики? Это легче, чем щёлкнуть пальцем. Достаточно убедить всех, что пистолет был в твоих руках...       Со стороны Масаши изошел очень странный звук, похожий на рычание. Дазай с интересом уставился на него. — Ты, ебаная сука, ещё и угрожаешь свалить все на меня?! Да я твой рот!..       Поток нецензурных оскорблений Дазай встретил все с тем же непоколебимым спокойствием.       Только холод в глазах стал острее. — Вынужден прервать твой содержательный монолог, — Дазай снова сделал шаг, и Масаши неосознанно отступил назад. Не понравилось ему то, как зазвенел чужой голос, — Потому что теперь ты будешь слушать меня очень внимательно. За решетку Куникида не сядет — полиция не предъявит ему обвинений, даже если узнает, что убийца он. Но этого не случится. Потому что вину ты возьмёшь на себя. — Ч-чего блять?! Я, по-твоему, ещё и должен делать это добровольно?! Да пошел ты в... — Ну что ты, тебе не придется ничего делать. Я сделаю все за тебя, об этом не волнуйся. Расскажу, как все произошло. О том, что во время перестрелки ты, проявив недюжинную сноровку, отнял пистолет у детектива — посчитал, что стрелять из его пистолета будет гораздо удобней. После не рассчитал траекторию, и попал в свою же подельницу. После чего не выдержал ужаса — и застрелился прямо на моих глазах.       В помещении повисла гробовая тишина. Масаши уставился в одну точку, не решаясь перевести взгляд на своего визави. В горле у него пересохло. Он мельком глянул на пистолет, который тот все ещё удерживал. — Ты... Ты не сделаешь этого. Ты не убьешь меня... Ты же детектив, черт бы тебя побрал!..       Глядя в темные, как омут, глаза, Масаши сомневался в этом все больше. — Конечно, я не убью тебя. Я же не безумец.

Ты сделаешь это сам.

       — Ты... Совсем б-больной?..       На большее Масаши не хватило. Он не мог продолжать говорить, смотря в глаза дьяволу. Это был дьявол, совершенно точно — не хватит у человека ненависти говорить такие вещи. И улыбка этой нечисти все больше напоминала волчий оскал. — Знаешь, будь я на твоём месте, я бы убил себя сразу. Но ты — это ты, и своей жизнью явно очень дорожишь. Только вот, она закончилась ещё в тот момент, когда прогремел выстрел. Или ты правда не понимаешь? Ты сядешь на пожизненное — надеюсь, в том, что я могу подставить тебя, ты больше не сомневаешься, — и навряд ли когда-нибудь увидишь солнечный свет. Ты проведешь остаток жизни за решеткой. Совершенно один. С мерзкими соседями из вонючих камер. Ежедневно снедаемый болью. Вы были с ней по-настоящему близки, так ведь? Она тебя понимала. Как и ты ее. Вы никогда не расставались, и она не смогла отпустить тебя на эту встречу одного. Потому что, хоть и осознавала свою беспомощность, она поддалась приятной иллюзии, что, присутствуя рядом, способна защитить тебя от опасности. Да, вы были действительно дороги друг другу. И от того твое чувство вины будет только сильней. Ведь, как бы ты не убеждал меня в обратном — ты осознаешь груз собственной ответственности. И однажды, не сумев вынести, ты прогнешься под его тяжестью. Повесившись в грязной комнате холодной, жестокой темницы, — Дазай смотрел все так же холодно, но на секунду Масаши показалось, что в его взгляде проскользнуло сочувствие, — У тебя не будет другого будущего, Масаши Сэки.       Масаши стоял, опустив голову, не смея поднять взгляда. Глаза его были мокрые, а по щекам стекали слезы. Ему было до омерзения нечего ответить этому человеку. Какое-то время царило молчание, прерываемое тихим, едва различимым, дыханием. Наконец, он произнес хриплым, замогильным голосом: — Зачем... Зачем ты это делаешь? Ты же сам сказал, что твоего дружка не посадят, в независимости от правды.Так зачем... Почему ты заставляешь меня делать это?       На секунду глаз Дазая дернулся, словно ему захотелось отвести взгляд. — Понимаешь ли, в чем дело... Мой напарник — очень щепетильный человек. И даже если он останется на свободе сейчас — то сам никогда не сможет простить своего поступка. Я не могу этого допустить. Убедить его в собственной невиновности будет не так уж и трудно — учитывая стресс и кратковременную потерю сознания, — Дазай обернулся, дабы убедиться,.что напарник и правда в отключке, — внушить ему ложные воспоминания не станет такой уж большой проблемой. И для завершения моего маленького спектакля...       Дазай протянул руку, в которой находился пистолет, вперёд. — ...Тебе нужно всего лишь нажать курок.       Куникида не мог понять, что происходит. Горло отвратно саднило, висок ныл, как после удара, а в глазах стояла непроглядная муть. Он слышал голоса, слышал чей-то разговор, но не мог различить и слова. Куникида силился распахнуть веки, но после первой попытки накатила такая усталость, что он забросил это гиблое дело. Однако, он успел разглядеть кое-что.       И в его глазах навсегда отпечатается картина. Выжжется на корочке его подсознания, и запишется на фотоплёнку его памяти.       Вид того, как Дазай протягивал руку.       Руку помощи отчаявшемуся человеку.