Часть 9

Ему восемь, когда он встречает Дрима. Или, по крайней мере, он так помнит. У него ничего нет, это ничто. У него даже нет имени. Одежда, которую он носит, рваная, украденная или найденная в мусоре, его кожа покрыта грязью, а волосы тёмные, вялая масса, свисающая на впалые глаза. Он насторожен, он недоверчив, он зол, и эта злость сжигает его изнутри, а кровь мальчика, который ненамного старше его, окрашивает его зубы, когда он скалит их, больше похожий на животное, чем на человека, выживающий благодаря инстинкту борьбы или бегства, который бурлит у него под кожей. Дрим взял его к себе, когда весь остальной мир был готов оставить его умирать.

─┉┈◈◉◈┈┉─

— Тебе подойдет имя Томми. Вода вокруг него грязная, тёплая, какой он никогда не чувствовал. Он подтягивает к себе узловатые колени, крепко обхватывает их руками и смотрит на мальчика, который сидит рядом с ванной, сложив руки на белом бортике, утопая в слишком большой для него лимонно-зелёной толстовке. У него светлые, коротко подстриженные, слегка волнистые волосы, веснушки рассыпаны по гордому носу и щекам под глазами, зелёными, как листья на деревьях ранней весной. На его запястье видны белые бинты, едва заметные под краем рукава. — Ты хочешь остаться со мной, Томми? Он отводит взгляд, смотрит на воду и крепко обхватывает себя руками.

─┉┈◈◉◈┈┉─

В маленькой квартире Дрима есть только односпальная кровать, видавший виды диван, придвинутый к маленькому громоздкому телевизору, и бытовая техника, которая беспорядочно стоит на кухне. Вместо безделушек и украшений - книги, книги и ещё раз книги, сложенные стопками и стоящие по углам, и ноутбук, который всегда светится белым светом, на нём открыто множество вкладок. Первые несколько недель Дрим спит на полу рядом с кроватью, пока Томми лежит без сна, свернувшись калачиком на боку и глядя на странного подростка, который его приютил. Он сбрасывает с себя одеяло и поворачивается, чтобы свернуться калачиком спиной к другому мальчику, но каждое утро неизменно просыпается под одеялом.

─┉┈◈◉◈┈┉─

Первая толстовка, которую Дрим ему даёт, красная, она слишком велика и спадает с него, рукава натянуты, как лапы, на его руки, а толстовка низко натянута, закрывая лицо, когда он сидит, свернувшись калачиком, рядом с другим и смотрит на лежащую перед ним бумагу. — Это твоё имя, — говорит ему Дрим, постукивая ручкой по пяти изогнутым линиям. — А как пишется твое? — Это первые слова, которые он произносит, обращаясь к тому, кто вздрагивает от удивления, и его зелёные глаза устремляются на Томми, а губы сжимаются в тонкую линию, а плечи напрягаются. — Покажи мне, — требует он хриплым и скрипучим голосом. Дрим смотрит на него ещё мгновение, а затем кривит губы.

─┉┈◈◉◈┈┉─

В ту ночь Томми сжимает в руке листок бумаги, вырванный из блокнота, и смотрит на странные символы, которые значат больше, чем он может выразить словами. С чего начать Д Р И М — Томми, — тихо пробует он, приглушённо шепча, высовывая язык, чтобы облизать губы. «Дрим». Он сглатывает, крепче прижимая колени к груди в пустой комнате, прислушиваясь одним ухом к шуму душа. — Томми и Дрим. Это похоже на обещание, на что-то новое, чего он не понимает, но отчаянно хочет понять.

─┉┈◈◉◈┈┉─

Дрим высокий для своего возраста, выглядит старше своих лет, у него широкие и гордые плечи и блестящие глаза. Томми невысокий и худой, у него тусклые глаза, и он чаще всего сутулится, крадясь за Дримом, как странная тень. — Тебе не нужно меня ждать, понимаешь? — говорит ему Дрим, закрывая за собой дверь, и Томми выглядывает из-за угла кухни, замечая бледность его щёк и лёгкую хромоту, несмотря на все его попытки это скрыть. — Тебе стоит выйти, завести друзей. Недалеко отсюда есть детская площадка. — Мне не нужны друзья, — говорит ему Томми, нахмурившись. — Мне нужен только ты. Дрим замирает на месте, где он наклонился, чтобы снять кроссовку, выпрямляется, смотрит на него и открывает рот. Но он со вздохом закрывает её, потому что это старый спор между ними, потому что Томми девять лет, и он очень упрямый. — Тогда давай пойдём на игровую площадку, ты и я, — говорит Дрим, поднимая руку, чтобы почесать затылок, и Томми оживляется, с надеждой глядя на него. — Пойдём, — он дёргает головой, на его губах появляется небольшая усталая, но искренняя улыбка, и Томми с ухмылкой ползёт к нему. Иногда Дрим исчезает на несколько часов, оставляя Томми наедине с книгами, в которых рассказывается о волшебных и удивительных мирах. Они были выбраны в библиотеке и перемешаны с книгами по математике, грамматике, истории и всевозможным странным темам, которые привлекли внимание Дрима во время их еженедельных походов за книгами. Он рассказывает Дриму о последнем рисунке, который закончил, пока тёплый летний ветер обдувает их обоих. Он старается идти в ногу с Дримом и не ускоряться, несмотря на волнение, которое охватывает его с каждым шагом, приближающим их к детской площадке. — И они вроде как наполовину рыбы, наполовину люди, Дрим, разве это не круто? Сначала я подумал, что это значит, что у них головы как у рыб, потому что они должны были издавать этот жуткий звук, чтобы заманивать глупых мужчин и топить их, понимаешь? Но потом я поискал информацию, и там было просто много полуобнажённых женщин, что было немного странно, не буду врать… Дрим поперхнулся от удивлённого вздоха, а Томми ухмыльнулся, гордясь собой, когда под ногами сменился асфальт на песок. Он не стал терять времени, снял ботинки и носки и отбросил их в сторону, практически вибрируя от возбуждения, когда помчался к качелям. Уже поздно, луна высоко в небе над ними, и они единственные на детской площадке. Цепи холодят его руки, когда он крепко сжимает их и отталкивается ногами. Его сердце начинает биться быстрее, когда он движется по песку, босыми ногами рисуя узоры на мягком песке. Цепь качелей рядом с ним звякает, когда Дрим опускается на них. — Ты когда-нибудь катался на качелях? — спрашивает Дрим, пока Томми отталкивается ногами, чтобы откатиться назад, и, используя инерцию, раскачивается вперёд-назад, пока качели не замедляются, и он почти не останавливается, прежде чем повторить движение. Он задумчиво смотрит на Томми, склонив голову набок, а Томми поджимает губы и отводит взгляд. Через мгновение раздаётся ещё один звон металла и тихие шаги позади него, а затем он дёргается, крепко сжимая руки и откидывая голову назад, чтобы посмотреть на старшего мальчика, который хватает его за цепи. — Держись крепче, — говорит Дрим, оттаскивая Томми назад, а затем толкая его вперёд. Томми взмывает вверх, а затем вниз, его желудок сжимается, когда он взлетает вверх, а затем вниз. Руки Дрима находят его спину и толкают вперёд, поднимая всё выше и выше с каждым толчком, пока ему не начинает казаться, что он летит. Ему девять лет, он босиком, вытянув руки перед собой, мчится навстречу ветру. — Выше, — он задыхается от волнения. — Выше, Дрим, выше! Дриму четырнадцать, он ухмыляется, прихрамывает на одну ногу, у него мешки под глазами и Томми- Томми думает, что впервые в жизни он понимает, каково это - быть счастливым. Из - за Дрима. Это все из-за Дрима.

─┉┈◈◉◈┈┉─

Дрим лежит на кровати лицом вниз, повернув голову и подложив руки под неё, и смотрит в стену, когда Томми приоткрывает дверь и заглядывает внутрь. Он даже не дёргается, когда Томми закрывает за собой дверь и босиком подходит к кровати с аптечкой и бинтами в руках, которые он аккуратно выкладывает, прежде чем забраться на спину своего Дрима. Зелёные глаза на мгновение встречаются с его взглядом в знак согласия, а затем снова отводят взгляд. Напряжение в его спине медленно спадает, когда пальцы Томми прижимаются к его коже, проводя между грубыми жёсткими складками его плоти, глубоко врезавшимися в кожу. — Останутся шрамы, — прямо говорит ему десятилетний Томми, тянется за бутылкой дезинфицирующего средства, открывает её и выливает раствор на чистую тряпку. — Я знаю, — отвечает Дрим, тяжело выдыхая, когда Томми прижимает его к себе, уверенными движениями вытирая кровь, которая медленно сочилась после душа. Единственная реакция Дрима - напряжение в позвоночнике, когда он вытирает особенно глубокую рану слева. — Томми… — Оставь, — бормочет он, сжимая пальцами тряпку, но осторожно, когда он стягивает кожу, чтобы убедиться, что сможет сшить ее вместе. — Я уже знаю, что ты собираешься сказать, и мне все равно, Дрим, мне действительно, блядь, все равно. — Дрим закрывает глаза, поворачивая голову, чтобы зарыться в подушку под собой. — Кроме того, ты же не можешь зашить их сам, идиот. Он бросает тряпку на пол и тянется за иглой и шёлком, привычно продевает нить в иглу и туго завязывает узел. — Ты... — Никакого оцепенения, — Дрим перебивает его, охваченный паникой. — Никакого- — Ладно, ладно, успокой свои сиськи, чувак. Дрим задыхается от удивлённого хрипа на выдохе, и Томми воспринимает это как победу. Он наклоняется вперёд, направляя иглу с петелькой вниз, сквозь кожу и плоть одним плавным движением, протягивая нить и наблюдая, как она стягивает кожу. Сделать первый шов достаточно просто, туго стягивая кожу. — Знаешь, было бы проще с щипцами, — говорит Томми, в основном чтобы отвлечь Дрима, чьи мышцы напрягаются от дискомфорта, который он пытается скрыть. — Мне не нравится, когда меня щиплют. — Да ты что? Ты знаешь что такое уколы? когда тебя могут... чёрт возьми... чувак, я бы этого не вынес. — Его голос звучит сухо, он завязывает узел и туго его затягивают. Волосы Дрима намокли и прилипли к подушке, странно торча в тех местах, где он явно только что провёл по ним полотенцем, и Томми мысленно отмечает, что нужно прибраться в ванной перед сном.

─┉┈◈◉◈┈┉─

— … Это неправильно, Дрим, — говорит он почти час спустя, включив настольную лампу и повернув её так, чтобы ему было с чем работать, когда за окном начало темнеть. Он ещё даже не закончил, пальцы Дрима побелели от напряжения, с которым он сжимает подушку, но он упрямо молчит, несмотря на то, что его плечи напряжены, а тело слегка дрожит. — Никакого оцепенения, — голос Дрима звучит слабо. — Никакого оцепенения, Томми, никакого… — Я знаю, — обрывает он. — Я знаю, Дрим. Я знаю. Голос Дрима хрипит у него в груди, и Томми поднимает руку, грубо проводя ею по глазам и резко выдыхая через нос. Его взгляд на мгновение останавливается на тёмных буквах, которые, словно клеймо, красуются на шее Дрима, прежде чем он сжимает губы и вдевает нитку в иголку. — Я их ненавижу. Старший не отвечает, и Томми притворяется, что не слышит, как он прерывисто дышит, начиная новую песню и крепко стискивая зубы.

─┉┈◈◉◈┈┉─

— НЕТ! Я… Томми, ты что, серьёзно? Ему одиннадцать, на полу разбиты тарелки и стаканы, столовые приборы тускло блестят под кухонным светом, грудь Дрима вздымается, а губы кривятся. — Ты не справишься с этим в одиночку, Дрим. — Он не опускает голову, а скрещивает руки на груди, утопая в толстовке, которую одолжил у другого, и она сползает с его рук, как лапы, в которые он сжимает пальцы. — Какой смысл мне здесь находиться, если ты не собираешься меня использовать? — Ты… — Дрим разворачивается на каблуках, и тостер с грохотом падает на пол, а Томми бросает на него равнодушный взгляд. — Ты не понимаешь, о чем просишь! — В голосе Дрима слышны ярость и беспомощность, его грудь обнажена, а лицо залито краской. — Ты просто ребенок! Глупый, маленький ребенок, который даже не понимает, о чем ты просишь! — Я точно знаю, о чём спрашиваю! — Голос Томми разносится по кухне, его губы кривятся в ухмылке. — Я знаю, Дрим, потому что последние три года я видел, что с тобой происходит! Рука Дрима сжимает кофеварку, совершенно новую и использованную всего один раз. Его плечи вздымаются от тяжёлого дыхания, когда он отворачивается от Дрима и бросает кофеварку, прижимаясь обеими ладонями к холодной столешнице. На его спине шрамы, старые и новые, швы, которые наложил Томми, растягиваются вместе с изгибом его позвоночника, два из них порваны и кровоточат по краям. — Я взял тебя, чтобы защитить. — Голос Дрима звучит хрипло, надломленно и сдавленно, когда Томми осторожно делает шаг вперед, помня о расщелине на земле, и пробирается к нему на босую ногу. — Я взял тебя, потому что не хотел... не хотел, чтобы ты проходил через это чёртово дерьмо. — Дрим поворачивает голову, и его ярко-зелёные глаза впиваются в Томми. — Ты когда-нибудь видел счастливого Героя, Томми? Квартира маленькая, они делят её на двоих, в ней есть односпальная кровать и видавший виды диван перед маленьким телевизором, которым они почти не пользуются. На полках стопками лежат книги, старые и новые, на разные темы, журналы и распечатки с каракулями на полях, сделанными разными почерками. — Это отвратительно. — Дрим резко оборачивается, напрягая мышцы, и опускается на пол. На белых шкафах остается красный след, но он, кажется, этого не замечает. — Вся эта история с героем… За кулисами происходит гораздо больше, чем известно миру. — Это очевидно. — умно говорит Томми, уперев руку в бок. — У меня, знаешь ли, есть глаза. — Ты такой сквернословящий ребёнок. — Дрим ещё больше съёживается. — И упрямый, чертовски упрямый. Дрим жил в ней один, до Томми, и он понимает, что это неправильно, даже если квартира намного лучше холодных улиц, на которых он жил. У него нет ни родителей, ни опекунов, только упоминание о друге, которое вызывает у него сожаление и омрачает взгляд. Все, что у него есть, - это Томми. Все, что есть у Томми, - это Дрим. — Ты хочешь всё изменить, и я тоже. — Он плюхается на пол перед ним, складывает слишком длинные рукава и наклоняется вперёд. — Позволь мне помочь. — Ты ребёнок. — Голос Дрима звучит слабо. — Это не то, чего я хотел для тебя. Я взял тебя не для того, чтобы использовать, Томми! — Я знаю. — Томми смотрит ему прямо в глаза решительно и непоколебимо. — И именно поэтому я доверяю тебе.

─┉┈◈◉◈┈┉─

Томми смотрит на себя в странно большое зеркало, которое висит над ванной в его комнате. Его грудь обнажена, в руке он вяло сжимает толстовку с капюшоном, под глазами залегли тёмные тени. Он долговязый, всегда был таким, по-мальчишески худой, и броня, которую он носил под толстовкой, когда был Красным Хаосом, изо всех сил старалась скрыть его худобу. Это было сделано намеренно, они с Дримом спорили о дизайне, пока не нашли подходящую форму, которая не мешала ему двигаться, когда он наклонялся. Он быстро рос, достигнув двух метров в высоту ещё до того, как ему исполнилось четырнадцать, и по утрам он проводил время, положив подбородок на плечо своего наставника, с зубной щёткой во рту, всё ещё полусонный, пока Дрим возился с его бритьём и кремами. Обычно он будил Томми, намазывая ему щёку солнцезащитным кремом, и наслаждался этими моментами общения, даже когда Томми ворчал и вяло отмахивался. Именно Дрим показал ему, как бриться, когда на его подбородке и верхней губе появились первые волоски, которые он с гордостью носил целую неделю, пока не заглянул Сапнап и не расхохотался при виде него. — Может, дело в блондинах, — крикнул Сапнап через закрытую и запертую дверь, когда Дрим толкнул его на закрытое сиденье унитаза, скрестив руки на груди и скривив рот, и выставил ногу наружу. — Дрим тоже не может отрастить бороду ради прикола. Он помнит запах крема для бритья и неприятное ощущение зуда в том месте, куда его наставник щедро нанёс его, оставив дразнящий отпечаток на носу, и он помнит, как Дрим осторожно вытащил из-за своего футляра деревянную ручку с металлическим основанием, разделённую посередине, чтобы из неё можно было выдвинуть лезвие. — Это немного сложнее, чем обычный способ, — сказал Дрим, потирая затылок, пока глаза Томми расширялись от удивления. — Но… друг научил меня, как это делать, и я подумал, что могу показать тебе, раз уж твоя очередь. — Он осторожно взял футляр, поглаживая пальцами изящную ручку. — Я знаю, что ты не любишь подарки, но, ну, считай это необходимостью. Он до сих пор у него, он до сих пор им пользуется, и он помнит, каким взрослым он себя чувствовал, когда Дрим объяснял ему, как им пользоваться, а Сапнап время от времени давал советы через дверь, из телефона доносилась тихая музыка, странное сочетание звуков, и единственное, что их объединяло, это повторяющиеся слова с мужским голосом. Он сидел на унитазе, запрокинув голову, чувствуя, как нож скользит по его челюсти, как крем для бритья вытирают полотенцем, как твёрдая рука Дрима направляет его движения, сосредоточенно нахмурившись, как зелёные глаза на мгновение встречаются с его глазами и гордо улыбаются, прежде чем полотенце вытирает остатки белой пены. — Посмотри-ка, ты теперь почти мужчина. — Эти слова Сапнап сказал ему позже, грубо взъерошив волосы, когда он попытался проскользнуть мимо, но его схватили за плечо и развернули. — Это повод выпить! Верно, Дрим? Для Томми не было алкоголя, но он ухмылялся, потягивая колу, пока Сапнап и Дрим спорили о правилах покера, наслаждаясь их шоком, когда он обыграл их обоих, и радуясь тому, что больше не маленький. После этого он встал рядом со своим наставником и брился вместе с ним по утрам. Он скучает по этому и продолжает бриться каждые два-три дня, даже если у него и так почти не растёт борода, отчаянно пытаясь не думать о том, что рядом с ним никого нет. Его волосы определённо стали длиннее, они вьются и местами торчат в разные стороны, а чёлка настолько длинная, что доставала бы до носа, если бы не торчала в беспорядке из кудрей, напоминая Уилбура с его каштановой дикой пушистой чёлкой, которая становилась всё более и более непослушной с каждым привычным движением пальцев по ней. Он отводит их назад, за голову, и, фыркнув, сжимает пальцами жалкое подобие хвостика, прежде чем отпустить его. Томми не похож на гражданского. Следы на его коже слишком странные, слишком нарочитые, и есть причина, по которой он всегда носит одежду с длинными рукавами и толстовки с капюшонами, которые плотно облегают его шею. На его правом запястье в невинной на первый взгляд серебряной обмотке, тонкой и плотно прилегающей к шрамам под ней, без застёжки или видимого способа снять её, сидит подавитель силы. Он знает, что если провести по нему большим пальцем, то чары на нижней стороне засияют тусклым фиолетовым светом, и он станет тёплым на ощупь, не обжигающе, но достаточно, чтобы не дать ему забыть о том, что он потерял. Он обхватывает его рукой, сжимая так, что костяшки пальцев белеют, а затем наклоняется и хватает свою толстовку, грубо натягивая её на себя, прежде чем опуститься на пол в ванной и прислониться головой к двери, натянув рукава на руки и съёжившись. Он задаётся вопросом, что бы подумал Уилбур, если бы узнал, что Томми — это Красный Хаос, чья репутация окутана непредсказуемостью, жестокостью и преданностью собаки, которая стоит рядом с Дримом. — Я жалок, — его голос звучит как шёпот в ванной, когда он сжимает челюсти. — Я так чертовски сильно по нему скучаю.

─┉┈◈◉◈┈┉─

— Ты сказал, что был расстроен. В итоге Томми заснул на полу в ванной, а когда проснулся, то услышал стук и увидел, как Уилбур с мутными глазами растерянно смотрит на него, открывая дверь после трёхчасового сна. Всё хорошо, потому что он меньше выходил на улицу, меньше выполнял заданий, но это оставило в его конечностях беспокойную энергию, и его пальцы сжимаются и разжимаются в рукавах большого серого худи, которое Уилбур одолжил ему, и он не может от этого избавиться. Она тёплая, свободно висит на нём, и, несмотря на то, что разница в росте между ними не так уж велика, она всё равно доходит ему до бёдер, хорошо поношенная и раздражающе мягкая, с едва уловимым запахом Уилбура, смешивающимся с запахом кондиционера для белья. Уилбур запрокидывает голову и допивает третью чашку кофе. Из портативного динамика между ними тихо играет музыка, а на его тарелке лежит наполовину съеденный тост с сыром, от которого он отрывал маленькие кусочки между глотками горячего шоколада. Мужчина приготовил его в вафельнице, оставив на нём неровный узор, сыр по краям расплавился и покрылся жёлтой корочкой, а на кухне пахнет подгоревшим сыром и тёплым маслом. — Почему… — Томми хмуро смотрит на стол, прикусывая щёку изнутри. — Почему ты расстроился? — наконец спрашивает он, глядя на друга. — «Расстроен» не совсем подходящее слово, — признаёт Уилбур, опираясь локтем на стол и подперев щёку рукой. Его чёлка растрёпана после сна, он одет в спортивные штаны и старую футболку с дыркой под мышкой, из которой свисает длинная нитка. — Можно я буду с тобой предельно откровенен, Томс? Рукава толстовки достаточно длинные, чтобы он мог превратить их в «лапы» свитера, потирая большими пальцами о ребристые края, пока обдумывает другой вариант. — Все карты на стол, — Уилбур делает вдох, а затем выдох, и Томми замечает, как нервно подрагивают его пальцы, как напрягаются плечи, хотя язык тела остаётся расслабленным. — Думаю, нам нужно немного прояснить ситуацию, ты согласен? Томми наклоняет голову, проявляя одновременно любопытство и настороженность. — Хорошо, — соглашается он. Другой изучает его, а затем резко кивает. — Ты живёшь один, — говорит Уилбур после минутного молчания, явно собираясь с мыслями и хмуря брови, которые разглаживаются со вздохом. — Ты явно привык заботиться о себе сам, и я не сомневаюсь, что ты можешь, но… тебе шестнадцать, ты не должен так рано становиться таким самостоятельным. — Карие глаза, тёплые глаза смотрят на него и только на него. — Когда звонил Квакити, он сказал, что ему пришлось заставить тебя согласиться на то, чтобы он позвонил мне. Уилбур ёрзает, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди, запрокидывает голову и смотрит в потолок, а Томми сжимает пальцы на ткани, но молчит. — Ты был далеко от дома, посреди ночи, с людьми, которых ты не знал. — Уилбур барабанит длинными пальцами по его бицепсу. — Наверное, я не понимаю, почему ты сам мне не позвонил, — наконец говорит он, опуская голову, чтобы посмотреть на Томми с выражением, которого тот не понимает. — А потом я понял, что, может быть, ты не знал, что это нормально, или что тебе разрешено полагаться на меня. Что я хочу, чтобы ты мог положиться на меня. Уилбур опускается на стул, вытянув одну длинную ногу под столом. — Я многого о тебе не знаю, Томми. Многого, что я не понимаю или не знаю, как к этому подступиться. — Он слегка скривил губы. — Я привык, что меня слушают, работа, которой я занимаюсь, возлагает на меня ответственность за многое, и я привык быть ответственным. Но у меня есть Фил и Техно, на которых я могу опереться. Я знаю, что они всегда меня поддержат. — Уилбур пристально посмотрел на него. — Я хочу быть таким для тебя, но я не знаю, как это сделать, не испортив всё. Он грубо проводит пальцами по непослушным локонам его чёлки, сжав губы в самоуничижительной улыбке, от которой Томми не может отвести взгляд. — Я эгоист. Я собственник, не люблю делиться и должен всё контролировать. — В его глазах мелькает что-то тёмное. — Я хочу знать о тебе всё, что только можно, раскрыть тебя, обнажить, заставить рассказать мне всё, что нужно. Я хочу знать, что тебя печалит, я хочу знать, что тебя радует, я хочу слышать, как ты смеёшься, плачешь, я хочу слышать, как ты кричишь. — Рот Уилбура кривится, обнажая слишком много зубов. — Я хочу быть тем, к кому ты обращаешься, когда тебе грустно, когда ты потерялся, когда тебе больно, когда ты не знаешь, что делать или куда идти. — Уилбур приподнимается, наклоняясь вперёд, ближе, его глаза блестят. — Я хочу, чтобы ты доверял мне полностью. От этих слов Томми бросает в дрожь, что-то собственническое и пугающее пронзает его, дыхание становится хриплым, а горло сжимается, когда он сглатывает. Потому что в языке тела Уилбура что-то изменилось, и он инстинктивно понял это, но никогда не видел ничего подобного, ничего настолько сильного и всепоглощающего в том, как он смотрит на него. Это так не похоже на Дрима, который предостерегает от привязанностей и держит его на расстоянии, даже когда позволяет ему быть ближе, чем кому-либо другому. Дрим, которая прячется за маской и рушится в тишине четырёх стен его квартиры, пока Томми скалит зубы, неровные и упрямые, рядом с ним, и берёт на себя лишь часть этого бремени. — И видишь ли, Томми, вот что меня беспокоит, — со смехом говорит Уилбур. — Что тебе понравилось это слышать, что ты хочешь это слышать. — Его глаза блестят. — Это затягивает и пьянит наблюдать за тем, как ты реагируешь на меня, как сильно ты жаждешь моих прикосновений, как ты готов вывернуться наизнанку, лишь бы провести время со мной. — Уилбур делает вдох, его грудь расширяется, а затем он резко выдыхает. — Ты знаешь, что я чувствую, когда понимаю, что ты смотрел на кого-то другими глазами? Как это не даёт мне спать по ночам? — Такую преданность нельзя купить за деньги. — В его памяти горят глаза Шлатта, наполненные яростью и голодом, когда он смотрит на него, стоящего рядом с Дримом. — Как ты это сделал? — Ты уязвим, Томс. — Уилбур вздыхает, морща нос. — Уязвим и трещишь по швам, отчаянно нуждаешься в ком-то, кто займёт твое место, или в ком-то, кому ты был верен, потому что не знаешь, как справиться в одиночку. Я вижу тебя. Я вижу, как сильно ты страдаешь, как борешься за остатки здравого смысла, и я хочу быть тем, кто снова всё склеит. Наступает момент тишины. Томми смотрит на Уилбура, а Уилбур смотрит прямо на него, ища в его глазах что-то, чего Томми не понимает, прежде чем его поза меняется, смягчается, острый блеск в его глазах становится тёплым, он вздыхает, и Томми переводит дыхание. — Но я также хочу увидеть, каким человеком ты станешь, когда встанешь на ноги. Каким блестящим ты будешь, если получишь правильное руководство и поддержку. Ты так молод, и я знаю, что тебе неприятно это слышать, но это правда. Ни у одного ребёнка не должно быть таких глаз, как у тебя, ни один ребёнок не должен так охотно отдавать себя кому-то, что его отсутствие заставляет его страдать. И всё же ты это сделал, и вот ты сидишь передо мной после этого. Томми не думал, что он настолько обнажён перед глазами этого человека, но Уилбур не ошибается, и его слова не столько пугают, сколько вызывают привыкание. — Что это говорит о человеке, по которому ты скучаешь, если тебя привлекают все мои недостатки? — размышляет Уилбур, глядя на него своими яркими и проницательными глазами такого чудесного коричневого оттенка. — Я не хороший человек, Томми. Я человек, не совершенный, возможно, в большей степени, чем большинство. — Пауза. — Я знаю, какой я… и в этом проблема. — Ты не можешь меня бросить, — говорит Томми на маленькой кухне, когда одна песня сменяется другой. — Нет, — соглашается Уилбур, наклонив голову. — Не думаю, что смогу, и, что ещё важнее, не хочу. Томми довольно хмыкает, ослабляя хватку на ткани, которую он крепко сжимал, и вытягивает одну ногу. — Я не против того, что ты так думаешь, — искренне говорит он старшему. — Мне это нравится. — Я знаю — соглашается Уилбур, скривив губы. — Не выставляй себя плохим парнем, Уилбур, — произносит Томми с нарочитым акцентом, и в его карих глазах мелькает что-то. — Я не какой-то идеальный потерянный маленький золотой мальчик, которого ты можешь нарисовать красивыми мазками. Я не люблю людей, а люди не любят меня. — Его губы кривятся. — Ты ошибаешься, если думаешь, что я мягкий. Весь мир жаждет его крови, как злодеи, так и герои, его имя вываляли в грязи в устах мирных жителей после того, как всё пошло наперекосяк и перевернуло его жизнь с ног на голову. Красный Хаос - не любимый герой. Он предатель, изгнанный за предательство, которого он не понимает и не может осознать, потому что он сделал именно то, что ему сказали, и всё же каким-то образом всё испортил. — Думаю, мы оба немного не в себе, — решает Томми, отстраняясь, и это вызывает у Уилбура смех, высокий и мелодичный, он запрокидывает голову, и Томми думает, что это одна из лучших вещей, которые он когда-либо слышал. — Я позвоню тебе в следующий раз, — обещает он, опомнившись. — Это… — мужчина опускает локти на стол и упирается подбородком в ладони, слегка поджав губы. — Дело совсем не в этом, солнышко. — Нежное, тёплое, новое прозвище, которое Томми хочет слышать снова, и снова, и снова. — Тогда мы во всём разберёмся, — пожимает плечами Томми. — Вместе. — Да? — глаза Уилбура блестят. — Это твоё решение? — Ты не можешь заставить меня делать то, чего я не хочу. — Томми наклоняет голову. — И ты не хочешь заставлять меня, потому что хочешь, чтобы я тебе доверял. — Да, — соглашается другой без тени сомнения. — У тебя есть секреты, Томс, и я хочу знать их все. — У тебя тоже есть секреты, — говорит он, оценивающе глядя на Уилбура. — Ты странный, Уилбур Сут. Между ними возникает взаимопонимание, и Томми ухмыляется, обнажая острые зубы, когда Уилбур опускается на стул, складывает руки на столе и упирается в них подбородком. — Ты позвонишь? — Я позвоню, — уверяет его Томми, и это обещание даётся ему на удивление легко. — Хорошо, — выдыхает Уилбур. — И если я перейду черту, если я слишком сильно нарушу твои границы, я хочу, чтобы ты сказал об этом либо мне, либо Техно, либо Филу. Ты можешь пообещать мне это, Томми? Томми обдумывает это, Уилбур терпеливо наблюдает за ним. — Это сложнее пообещать, — говорит он наконец. — Если бы ты не нарушал мои границы, мы бы здесь не оказались. Уилбур тяжело вздыхает, а затем выдыхает, его рот опускается, и он прижимается им к сгибу руки, его карие глаза блестят. — Ты доверяешь мне. — Я никому не доверяю, — резко выпаливает Томми. — ...Но ты мой друг. Это что-то значит, верно? — Так и есть, — мягко соглашается Уилбур. — Да, — тихо говорит Томми, прежде чем поморщиться. — Я могу попробовать. — Он кладёт руки в свитере на край стула и наклоняется вперёд, прищурившись. — Но это касается и тебя, Уилбур. Может, я и молод, но это не делает меня глупым, и это не значит, что со мной нужно нянчиться. Если ты хочешь сделать всё правильно, это должно быть двусторонним процессом. — Ты хочешь, чтобы на тебя полагались. — Да, — соглашается Томми, обнажая зубы в ухмылке. — Видишь, мне нравится, когда ты со мной откровенен, не юлишь и не притворяешься, что ничего не было. — Техно убил бы меня, если бы узнал, — смеётся Уилбур. — Я не зря ждал, пока они с Филом уедут, чтобы поговорить с тобой. — Он наклоняет голову. — Большинству со мной не комфортно, ты же знаешь, Томс? Поэтому у меня нет друзей. У меня есть коллеги и люди, которым я нравлюсь, пока они не видят мою тёмную сторону. — Я не думаю, что они уродливые. — Томми наклоняет голову. — Ты просто Уилбур. — Просто Уилбур. — Он тщательно взвешивает слова, и в его улыбке, обращенной на Томми, проскальзывает что-то вроде удивления. — "Мой Уилбур", — шепчет часть Томми, собственнически и тепло, с острыми зубами, жаждущая невозможного. — Ты особенник, Томс, — бормочет Уилбур и снова смотрит на мужчину. — Тебе кто-нибудь говорил об этом? — Да, — прямо говорит он, но, — без прозвища, — добавляет он, когда рот собеседника приоткрывается. Уилбур оживляется. — Значит, я первый назвал тебя Томсом? — Мм-хм. — ...Тебе нравятся прозвища? — осторожно спрашивает Уилбур. Он слегка отрывисто кивает. — Хорошо, — выдыхает Уилбур. — Хорошо. Я рад, Томс. Он ворчит, отводя взгляд и глубже натягивая капюшон. — Ты ужасно милый ребенок, — говорит ему его друг. Раннее январское утро пятницы, солнце светит в окно, отбрасывая лучи на деревянный стол между ними, освещая глаза мужчины, сидящего напротив. — А ты не такой уж ужасный взрослый, — говорит Томми, скривив губы.