Часть 1

Госпиталь Святого Мунго в июне стал совсем другим: настойчивое солнце просачивалось сквозь зачарованные стекла, приглушая резкие и почти слепящие белые коридорные краски. Правда, в воздухе все также стоял запах лечебных настоев — лаванда, зверобой, капля ментола. Тишина была не больничной, а задумчивой, почти домашней, и от этого казалась непривычной после той весны, в которой каждый наш день был наполнен криками, пророчествами, древней магией, смертью и виной. Последнюю Себастьян до сих пор тащил, как тяжелую цепь на шее. Я сидела в кресле в общей палате для долгосрочного наблюдения. На коленях — раскрытая книга, но взгляд упрямо возвращался к двери, за которой исчез тридцать минут назад знакомый силуэт. Все время, пока его не было рядом, внутри поднималось то самое, глухое, пугающее чувство: а вдруг сегодня ему скажут, что последствия использования темных реликвий все-таки необратимы? Что черные прожилки на его руках — не остаточная реакция, а начало чего-то большего? Но еще страшнее было ожидание того, что он снова закроется в себе, как после гибели Анны. Дверь тихо скрипнула, и он вернулся. Себастьян выглядел слегка уставшим после процедуры. Будто солнечные лучи дотянулись и до него, освещая и размывая привычные линии. Рукава рубашки были закатаны выше локтей — целители просили, чтобы артерии были доступны для ежедневных диагностических чар. Он молча прошел ко мне, и только потом — как будто вспомнив, что находится не один — сел рядом. — Они сказали… — он провел рукой по волосам, робко, словно боялся сказать лишнее, — …что я все еще раздражаю систему, но в целом… лучше. В разы лучше. Он выдохнул. Я знала эту его манеру: как Себастьян легко делает вид, что все под контролем, хотя внутри него — разлом, глубиной с морской кратер. — Лучше — это хорошо, — я закрыла книгу, чуть наклонив голову. — Ты выглядишь спокойнее. Чем две недели назад. Он усмехнулся. Очень мягко, почти устало. — Я стараюсь. Мне сказали, что нервное напряжение влияет на магическую регенерацию. Поэтому… — он на секунду опустил глаза, — …я стараюсь не думать. По крайней мере, не слишком много. Я молча наблюдала за ним. Привычный, горячий, эмоциональный Себастьян будто стал тише. Не потерял свою яркость — нет. Просто припрятал. Он теперь учился жить заново, заново искать равновесие между собой и новой реальностью. И сердце мое, при взгляде на него, болезненно сжималось. Он заплатил сполна за свою ошибку. Себастьян смотрел на свои руки — тонкие, сильные пальцы, с чернильными следами от писем и дневниковых записей, которые он делал по ночам. На коже еще виднелись темные разводы. Те самые, что сводили врачи. — Ты много думал сегодня ночью? — спросила я тихо. — Слишком. Он протянул руку к моему запястью. Осторожно, будто боялся, что я могу исчезнуть при резком движении. И переплел наши пальцы. Теплые. — Ты ведь понимаешь, — сказал он, заглядывая в глаза, — что ты… причина того, что я пытаюсь стать лучше. Я чуть улыбнулась. — Ты и без меня бы старался. — Нет, — он чуть покачал головой. — Если бы не ты, я бы провалился окончательно. Я все еще боюсь того, кем был зимой, но я обещал тебе, что стану другим. Что все исправлю. Его пугала собственная темная сторона. И пугало то, что она всё ещё где-то рядом, едва скрытая под кожей. — Себастьян, — я разомкнула наши руки и осторожно коснулась его плеча. — Ты здесь. Ты в терапии. Ты живешь. Это уже… Твоя победа. Он долго смотрел на мою руку на своем плече. — Мне нравится это место, — признался он. — Здесь тихо. Никто не требует от меня ничего, кроме послушания. Нужно будет отправить Гонту еще пару писем с благодарностями. — Твоя сова скоро станет его лучшей подружкой и он о тебе забудет. Так что я бы не рисковала. — Я попыталась пошутить и Себастьян наградил меня искренней усмешкой. Сейчас он выглядел совсем обычным мальчишкой семнадцати лет, который слишком рано встретился со смертью и не умеет жить без борьбы. — Давай прогуляемся? — предложил он. — Бесцельные прогулки стали моим любимым времяпрепровождением, как удивительно! Но пока заняты ноги, голова свободна, — Себастьян пожал плечами и кивнул на дверь. Мы шли не торопясь — врачам это не понравилось бы. А особенно не понравилось бы это миссис Фриган, администратору, дежурящему здесь по вторникам и пятницу. Как только я переступила порог этой больницы три недели назад, эта женщина не упускала возможность уколоть меня взглядом. Мы шли по длинному коридору четвертого отделения. На потолке плавали светлячные сферы — медленные и мягкие, как сонные лунапардусы. Мне нравилось смотреть, как они отражаются в его глазах: янтарный цвет становился еще теплее, еще спокойнее. — Твои руки сегодня почти не дрожат, — заметила я, чуть наклонив голову. Я сама удивилась тому, насколько тихим получился голос. Он скосил взгляд в мою сторону — быстро, почти мимоходом. — Это ты спокойнее сегодня, — ответил он. — Я? — Ты уже не отслеживаешь каждую мою эмоцию, к счастью. Это было слишком честно. Я прикусила губу. Да, я действительно меньше всматривалась. Раньше ловила каждое изменение в его лице, каждое резкое движение. Но мне было легко себя оправдать. После смерти Анны, которая ушла сразу за Соломоном, Себастьян не говорил с неделю, а руки его начали наливаться этими чертовыми пятнами. Нам с Оминисом было… Сложно. Но сегодня, прогресс на лицо. Сегодня он уставший, да, он слишком спокойный, но он живой. — Я просто пытаюсь дать тебе больше пространства, — тихо сказала я. — Тебя и так рассматривают с ног до головы десяток раз на дню. — На самом деле, меня завтра выписывают. Мы остановились у огромного окна. За стеклом тянулся сад Мунго — маленький, огороженный по периметру чарами от непогоды, с низкими клумбами и лекарственными растениями. Там почти всегда было пусто. Себастьян повернулся ко мне полностью. Он всегда делал это резко, будто боялся потерять момент. — Теперь ты не обязана держать меня за руку каждый раз, когда мое дыхание кажется тебе не таким, — произнес он. — Если врачи считают, что я стабилен, я вполне могу справится с собой. — Я знаю. — И все равно держишь. Я не ответила. Он тоже помолчал, лишь крепче сжал мою ладонь. Тишина между нами была не неловкой — скорее насыщенной. Новости о выписки меня обрадовали. Наконец-то Себастьян сможет заняться чем-то еще, кроме чтения и действительно меньше думать. Не доверять специалистам у меня не было оснований. Он вдруг протянул вторую руку — короткое движение, уверенное, но все же нерешительное — и заправил мне прядь волос за ухо. Коснулся неумирающей осторожностью, как будто кожа моя была тоньше холста. — Когда ты рядом, — сказал он, глядя в окно, — я почти не слышу звон. — Звон? — Да. В голове. Он иногда остается после исцелений. Это неприятно. Я снова шагнула ближе. Долгий вдох. Медленный выдох. Моя рука сама нашла его локоть. — Может быть… Это просто ты возвращаешься. — Возможно. Или это ты возвращаешь меня. Спасибо. Достоин ли я таких друзей? Он сказал это почти сухо, как факт — и от этого стало только теплее. — Не думай, пожалуйста. Мы вышли в сад. Там было тихо, даже ветер не гулял — чары удерживали тепло. Маленькие кустики серебряного подорожника чуть дрожали, будто приветствовали нас. Себастьян опустился на скамейку под раскидистым магнолиевым деревом. На секунду закрыл глаза. Лицо его расслабилось так, как я почти не видела раньше. Или уже забыла. — И чего ты сегодня хочешь? — спросила я, садясь рядом. — Не думать, как ты и сказала, — ответил он. — На целый день? — На целых пять минут. Это уже достижение. Я рассмеялась, тихо и нервно. Он приоткрыл один глаз, будто проверяя, не делаю ли я это специально — ради него. И, кажется, впервые — поверил, что нет. Он вытянул руку ладонью вверх — не требовательно, а как приглашение. Я положила свою поверх и села к нему. Магнолия надо нами дрожала тише обычного. Себастьян слегка наклонил голову ко мне и тихо спросил: — А если я никогда не стану прежним? — Тогда мне повезло, — ответила я. — Почему? — Потому что прежний Себастьян исчезал. А этот — держит меня за руку. Он улыбнулся. Улыбка была маленькая, несмелая, но настоящая. Теплая, как луч июньского солнца.