Часть 2

Утро началось странно — не с привычного шепота чар и не с шагов лекарей за дверью. Когда я подошла к палате, он стоял спиной ко мне, складывая книги в сумку. Не спеша. Аккуратно и почти бережно. Его движения были размеренные, будто он делал что-то гораздо важнее, чем просто собирал вещи. — Я думала, ты будешь спать до полудня, — сказала я, нарушая тишину. Он вздрогнул едва заметно — и обернулся. — Не смог. — Думал? — Нет. Я подошла ближе. Он стоял прямо — но глаза выдавали бессонную ночь. — Тебя сегодня выписывают, — напомнила я. — Я знаю. Он смотрел так, будто пытался заранее удержать во взгляде факт того, что я — поеду с ним. Словно боялся, что это может измениться в любой момент. — До сих пор не понимаю, как тебя отпустили родители, — сказал он, будто прочитал мои мысли. — Они просто хорошие люди. Если друзьям нужна помощь… В ответ Себастьян покачал головой. Я понимала, о чем он. Это действительно было несколько странно, но это точно было необходимо. Нельзя сейчас оставлять его одного. Выписка прошла быстро. Лекари пожелали ему удачи и укрепления магических контуров. Он кивал, отвечал вежливо, но держался ото всех чуть дальше, чем следовало. Только ко мне — ближе. Когда мы вышли к каминам, он бросил на меня короткий взгляд: — Держи меня за руку. — Думаешь, я потеряюсь в камине? — мягко улыбнулась я. — Думаю, что… — он замолчал. Потом выдохнул. — Мне так спокойнее. Я взяла его ладонь. Он сжал пальцы слишком крепко, будто не хотел отпускать даже на секунду пути. Зеленое пламя вспыхнуло — и в следующую секунду мы ступили в гостиную его дома. Она встретила нас холодным воздухом и тонким слоем пыли на полках. Два месяца дом стоял один. Нет Анны, Соломона. Нет даже слабого эха прошлой жизни. Себастьян поставил чемодан на пол и замер. Просто стоял посреди комнаты, не зная, куда себя деть. — Все какое-то… — он провел рукой по столешнице. — Чужое. Я тихо закрыла камин за нами. — Поэтому я здесь, — сказала я. — Чтобы мародерствовать? Ты до сих пор хранишь в себе сюрпризы, Сигги. — Чтобы ты перестал быть в нем один, — я ответила я на его усмешку серьезно. — Нельзя переводить все в шутку, Себастьян. Он кивнул, будто сдерживал слишком много чувств разом. Потом — шумно выдохнул. — Покажешь, где мне положить вещи? У меня с собой не все, но и это стоит где-то оставить, — спросила я, будто нам двоим нужно хоть какое-то движение, чтобы разрезать тяжелый воздух. — Все еще надеешься умыкнуть? — Себастьян. — Ладно. Конечно. Он пошел по коридору, но я заметила, как его пальцы едва касаются стен, как будто он проверяет, не исчезнет ли дом под пальцами. Он открыл дверь в комнату напротив гостиной. — Ты можешь… — он запнулся, неуверенность вздрогнула в голосе. — Можешь оставить все здесь. Если хочешь. — Если хочу? — Я не… — он сжал кулаки. — Я боюсь давить на тебя. Я подошла ближе, проигнорировав комнату, и коснулась его руки. — Себастьян. Я приехала жить с тобой. По своей воле. Я не уйду только потому, что ты предложил мне комнату. Он наконец встретил мой взгляд. И впервые за утро позволил себе маленькую улыбку, но она тут же исчезла. Он смотрел на гостиную так, будто она была ловушкой. — Всё нормально? — осторожно спросила я. — Да, — ответил он. Слишком быстро. Слишком резко. — Точно? — Да. Ответ был коротким, а тон вмиг стал строгим. Тот самый, который у него появлялся, когда эмоции начинали вылезать наружу, и он отчаянно пытался затолкать их обратно. Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Смотрел на кресло Соломона — старое, с прогнутой спинкой. На накидку Анны — аккуратно сложенную на подлокотнике, как будто она просто вышла в сад. А потом перевел взгляд на две кружки на столе. Тишина стала слишком плотной. — Себастьян… — тихо начала я. — Нет. Он поднял руку, словно просил подождать. Затем резко выдохнул — как человек, принявший решение. — Я не могу. — Он говорил ровно, но голос его дрогнул. — Я не могу жить среди теней. Я подошла ближе, но вновь трогать не осмелилась. Он сейчас был как оголенный провод. Себастьян вытянул палочку. — Evanesco. Кресло Соломона исчезло в один миг, со звуком хлопка и блеклой вспышкой. Он даже не посмотрел на него. Себастьян пошел дальше, уверенно и не торопясь. Все было уже решено. — Себастьян… — Это не дом, — сказал он. — Это напоминание. И я не собираюсь… — он резко выдохнул, — жить в напоминании. Он поднял палочку к старому шкафчику, по всей видимости, принадлежащим Анне, на котором еще висела ее маленькая записка «не забыть полить фиалки». — Подожди, — я шагнула вперед, положив руку ему на локоть. — Это же… — Evanesco. Записка исчезла вместе со шкафчиком. Его мышцы были напряжены и от этого он еле заметно дрожал. Это была злость: тихая, упрямая и почти ожесточенная. Он методично продолжил зачистку, почти холодно. — Evanesco. — Исчез плед Анны. — Evanesco. — Исчез рабочий стол. — Evanesco. — Исчезла несчастная, совсем непримечательная, напольная лампа. Каждый раз — чуть сильнее взмах, чуть резче вдох. Я встала рядом, не пытаясь останавливать. Да и не смогла бы. Он нуждался хотя бы в скромном кусочке свободы от прошлого. Но когда он обернулся ко мне, взгляд его был пустым. — Здесь ничего, — он оглядел комнату, теперь почти голую. — Ничего моего не осталось. — Это неправда, — сказала я. Он скривился. — Правда. Здесь все было наполнено ими. И мною прежним. Для Себастьяна сегодня — нет ничего. Пауза. Он обернулся к моей сумке, все также стоящей у стены — единственному яркому, живому пятну в комнате. — Но теперь у меня есть кое-что другое. Он подошел, поднял мою сумку и поставил ее на маленький столик тумбочку, который съежился в углу, прячась. Единственный предмет мебели, который он не тронул. Себастьян коснулся пальцами поверхности — задумчиво, медленно. — Этот пусть остается. — Почему именно он? — спросила я. Он посмотрел на меня внимательно. Чуть прищурился. — Потому что теперь это — твое. Значит, он… — он сделал жест рукой, пытаясь подобрать слово. — Нужен? — Из настоящего, — произнес он тихо. — А не часть прошлого. Он выдохнул и оперся на тумбочку кулаком. — Извини. Если я напугал. — Ты не напугал, — сказала я. — Ты наконец-то позволил себе что-то изменить. Не в мыслях, а в действиях. Я даже рада. — И ты все еще здесь. — Конечно. Он смягчился, расслабил плечи. Видимо устал. — Я не хотел, чтобы ты это видела. Все это — старье и пыль. — Тогда давай создадим что-то новое, — предложила я. — Вместе. — О, Салазар. Мало было трансфигурации от Уизли? — Наоборот. Мне знаний хватит на создание качественной мебели, а вот в тебе… сомневаюсь, — я решила его раззадорить. — Если решишь присоединиться, только аккуратно, пожалуйста. Мне тут жить два месяца. На секунду между нами мелькнула искренняя улыбка. И вдруг все напряжение, накопившееся с утра, будто спало. — Ладно, — сказал он. — Начнем с самого важного. Стола. Иначе мы будем есть на полу, как дикари. — Это будет честный опыт выживания, — фыркнула я. — Нет уж. Я вырос в этой дыре, и я знаю, где здесь живут мыши. Стол нужен, поверь мне. Он достал из кармана монетку, кинул ее на пол и поднял палочку. — Transfiguro. И на пустом месте, где раньше стоял старый, медленно сформировался деревянный стол — новый. С гладкой поверхностью и витыми металлическими ножками. Немного кривой, но с характером. — Себастьян, да он… симпатичный! — Я вообще-то талантливый, — уверенно сказал он. И тут же стол издал подозрительный скрип, удлиняясь на одну ножку. — Отмени, срочно! — Что? Он просто самовыражается! — Он сейчас уползет в коридор, Себ! Мы вдвоем бросились исправлять заклинание, чуть не столкнувшись лбами. И захохотали так, что через пару минут стали болеть мышцы на животе. Стол наконец-то обрел нормальный вид, а следом появились два кресла — одно мягкое, второе слишком шуршащее. Потом — книжная полка, которую мы строили минут десять, потому что она упорно пыталась стать лестницей и лампа, в которой светилось маленькое зеленое пламя, похожее на светлячка. — Неплохо смотрится, — заметила я, оглядывая комнату. — Да, — чуть тише сказал он. — Лучше, чем раньше. Дом, преобразившийся в течение дня, казался почти уютным. Хотя уют был хрупким, едва теплившимся, как наш трепыхающийся огонек в новом светильнике. Мы поужинали простым супом, сваренным на скорую руку — и усталость, накатившая после выписки, переезда и трансфигурационного ремонта, была почти приятной. Кровати стояли в разных углах спальной комнаты. Обе новые, свежие, пахнущие сосной. Я легла, повернулась к стене, но через пару минут, когда тишина стала слишком глубокой, услышала, как он переворачивается. — Ты не спишь? — спросил Себастьян тихо. — Нет. А ты? — Тоже нет. Пауза. Дом потрескивал в ночи. За окном кто-то пролетел на метле, и звук мягко прошелся по стеклу. — Как будто мы снова в Хогвартсе, — усмехнулся он. — Только… меньше катастроф. Пока. Я повернулась на спину. С потолка отбрасывали золотистые тени уличных фонарей. — Себастьян. — Хм? — Как ты себя чувствуешь? Только честно? Он долго молчал. Был бы кто другой, на моем месте — подумал бы, что он уже спит. Но нет. Я знала, что он думал. — Пусто. — Его голос был ровным. — Так пусто, что иногда кажется будто даже внутри органов стало меньше. Хотя врачи говорили, что печень, селезенка и о, ужас, даже сердце — все при мне. Я задержала дыхание. Это был честный ответ — слишком честный. — Пусто от того, что их нет? — спросила я осторожно. — Да. И от того, что я не знаю, кем мне быть теперь. Может быть, у меня не было счастливой семьи, но знаешь, у меня всегда была цель. Сначала, вытащить нас с Анной из бедности. Потом, вытащить Анну. А теперь? — Себ… — До сих пор не жалеешь, что осталась и теперь приходится выслушивать меня перед сном? — Конечно нет. Он тихо рассмеялся — коротко, почти беззвучно. — Ты единственная, к кому я могу обратиться без страха, что меня снова начнут лечить моралью. Или читать лекции про ответственность. Или задавать вопросы, на которые я не хочу отвечать. Когда в августе приедет Оминис, мне придется странсфигурировать секретный чулан. — А я не читаю лекции? — Ты больше слушаешь. Я не могла видеть его лицо — но по голосу ощущалось: он смотрит в потолок, сжав руки за головой, как делает, когда рассуждает. Долго мы просто дышали в темноте. Небо за окном тускло светилось — ночи в июне никогда не бывают темными. Ни дома, ни в Фелдкрофте. — Мне иногда страшно,— сказала я тихо, сама удивившись, что решилась. Он сразу поднял голову — я услышала движение. — Тебе? Почему? — Потому что ты выбираешь все время быть сильным. Даже сегодня, например. Вдруг ты однажды взорвешься, как пружина. Он шумно выдохнул. — Я уже слишком многое испортил. Я должен держать себя в руках. — Но ты можешь быть уязвимым рядом со мной. Хотя бы немного. — Даже если это тяжело? — Даже если это тяжело. Он чуть хрипло усмехнулся. — Звучит так, будто ты меня понимаешь лучше, чем надо другу. — Может быть. Шорох. Легкий. Он повернулся ко мне — я почувствовала взгляд, хотя он был в нескольких метрах. — А чего еще ты боишься? — спросил он вдруг. Я замолчала на мгновение. Трудный вопрос. — Ладно. Я боюсь, что ты однажды исчезнешь. Я не хочу тебя терять. Он вдохнул резко, как будто я его поддела в самую болезненную точку. — Я… не исчезну, — сказал он медленно. — По крайней мере не сейчас. — Это утешает очень условно, — я усмехнулась. — Я постараюсь быть рядом. Пока ты здесь. И потом… тоже. Он сказал это так осторожно, будто боялся обещать лишнее, но внутри от его слов вновь стало очень тепло. Я улыбнулась в темноту. — Тогда договорились. Снова тишина. Но уже другая — мягкая, связующая. — Эй, — позвал он почти шепотом. — Да? — Если мы будем болтать до утра, ты ведь не будешь потом жаловаться, что я тебя не даю спать? — Я сама не сплю, — сказала я. — Так что продолжай. — Хорошо, — он перевернулся. — Тогда расскажи, что самое странное ты видела в финских лесах? — В смысле? — Ну ты же оттуда. У вас там наверняка полно духов. Или тварей. Или ведьм, которые дают советы в обмен на ягоды. Я рассмеялась. — О, Себастьян. Ты не представляешь. — Я хочу представить. Мне нужно послушать что-то, что не связано с больницей, похоронами и экзаменами. — Ладно. Тогда слушай. И я начала рассказывать сказки, которые так любила в детстве: про деревья, которые шепчут зимой, про старую ведьму, которая собирала в котел северное сияние, про русалку, обидчивую как кошка. Он слушал. Искренне, внимательно. Иногда задавал вопросы. Иногда смеялся.. Мы говорили так до тех пор, пока свет за окном не стал чуть ярче — предутренний, бесстыдно честный. — Похоже, рассвет, — сказала я. — Угу. И… спасибо. — За что? — За ночь. Ты опять вытянула меня из головы. А ты знаешь, это дорогого стоит. — Себ? — Да? — Спи. Хоть пару часов. — Ты тоже. Мы замолкли. Я лежала, слушая его ровное дыхание и перед тем как заснуть поняла, что лето обещает быть совсем другим. Теплым и, наверное, очень важным.