Часть 4

Камин выкинул нас в Косой Аллее — волшебном уголке Лондона. Я бывала здесь вечерами, когда приходило время покидать госпиталь. Не самые приятные воспоминания — мне всегда было грустно. Проходя по мощеной улочке, видя счастливых волшебников и волшебниц, я представляла как Себастьян одиноко сидит в палате, читает книгу, которая ему осточертела и бесконечно винит себя. В эти моменты мне хотелось наложить аресто моментум на весь мир и развести тучи руками, чтобы для моего друга вновь выглянуло солнце. — Все впорядке? — видимо, Себастьян заметил мое изменившееся выражение лица. Мне всегда было сложно скрыть эмоции. Мимика настолько подвижна, что несносная горизонтальная морщина прочно заняла свою позицию на лбу уже к шестнадцати годам. Сейчас брови, похоже, снова улетели наверх. — Да. Конечно. Но пойдем дальше, к маглам. Иначе не доберемся до отеля. Вскоре мы вышли на широкую улицу, на которой кипела жизнь. Газовые фонари тянулись рядами, а женщины в шляпах с вуалью шли быстро, разговаривая о делах, которые казались им важнее любых магических сенсаций. Наш взгляд скользил по витринам, по прохожим, по бесконечному фону повседневности, который казался чуждым. Нам встретилась лавка с тканями, где продавщица измеряла длину нитки глазом, антикварный киоск, где старик торговал вещами с историей, и где Себастьян присмотрелся к большому компасу, который, как оказалось, вовсе не работал. — Пойдем, я хочу, чтобы ты сегодня попробовал тут чай. Все равно это по дороге. В чайной запах было соткан из пара, сахара и корицы. Мы сели у окна, заказали два чая и тосты. Себастьян раскрыл ладони — они показались мне крепкими и теплыми. Захотелось прикоснуться, по привычке переплести пальцы, так, как мы делали в Мунго. И как только тело откликнулась на мысль, нам подали чай. — Они хорошо заваривают чай, — сказал он. — Видишь? А ты отказывался. — Так ты уже была здесь? — Угу. Вечерами. Пока ты был в Мунго. — И тебе… нравилось? Такое времяпрепровождение? Я пожала плечами. — Было необычно. Люди здесь не смотрят на тебя так, как в магическом мире. У них свои проблемы, свои ритуалы и быт. — Свой быт, — он тихо повторил. — Звучит заманчиво. — Ты бы смог так жить? Бок о бок с маглами? Он задумался. Оперся локтем на стол, положил подбородок на руку, почти лениво. — Нет, — сказал он честно. — Но я могу понять, почему ты решила меня сюда вытащить. Совсем другой мир. Он посмотрел на меня так, будто видел впервые. — И в тебе много мира, о котором я совсем ничего не знаю. — Я покажу. По крайней мере, то место, где я ночевала последние несколько недель. Когда мы вошли в гостиницу, у входа нас встретил ресепшионист — чинный господин с перьями в колпаке и толстым журнальным регистром на стойке. Важный ритуал: карандаш, чернильный чернильник, аккуратный штамп. Я достала из кармана платья ключи — бронзовые, с номером, которые царапали ладонь. Мы поднялись по ковровой лестнице — ярко-красной, мягкой, будто специально созданной, чтобы ноги тонули в ней. Подошли к двери на втором этаж, и я потянулась к латунной ручке. И именно в этот момент чуть дальше по коридору громко хлопнула другая дверь — глухо и резко. Себастьян молниеносно перехватил меня за плечо, рывком притянул к себе и развернул так, чтобы я оказалась у него за рукой, спрятанная полукругом его тела. Другой рукой уже потянулся к карману за палочкой. И хотя мой лоб уткнулся ему в грудь, я слышала, как его дыхание стало резким — как у человека, который готов к атаке. — Спокойно, Себ, — сказала я тихо, пальцами коснувшись его руки, сжатой, почти белой от напряжения. — Это просто дверь. Кто-то хлопнул. Он замер — все еще удерживая меня. Потом чуть медленно, как будто возвращаясь в реальность, оглянулся через плечо. — Дверь, мать ее… — прошептал он. — А звук, как у боевого топора. — Это не нападение. Он не ответил сразу, но потом резко отпустил меня — но слишком быстро, будто осознал, как крепко держал. — Извини, — пробормотал он, проводя пальцами по волосам, пытаясь вернуть себе привычную невозмутимость. — Рефлексы, кажется, еще со мной. Я не люблю, когда что-то происходит за спиной. Я коснулась его ладони — коротко. — Спасибо. — За что? — За то, что защищаешь. Даже от дверей. Он усмехнулся, но это была полуусмешка — с тенью смущения. Он хотел ответить, но я уже открыла дверь в номер. Себастьян пропустил меня вперед ладонью у спины — невзначай, но так точно, будто делал это всегда. И лишь когда мы вошли, он бросил: — И ради ясности. Я просто предпочитаю иметь контроль над ситуацией. Я хотела ему ответить, но он уже прошел дальше и уже оттуда крикнул: «Это точно ловушка!» Сначала мне было непонятно, о чем он говорит, но я двинулась вглубь номера и увидела, как Себастьян стоит у моей кровати и улыбается. Я вздохнула. — Одна кровать? — Себастьян, я не планировала, что мы здесь останемся. Сейчас я заберу вещи, и мы пойдем. — Прекрати, — он смягчился и стал чуть серьезнее. — Уже поздно, не хочется топать до Косой Аллеи. Да и аппарировать тоже. Давай останемся. Это всего лишь кровать, пусть и одна, — он изогнул бровь и снова усмехнулся, — но достаточно большая. — Ну, если возвращаться в Фелдкрофт совсем не хочется… Давай останемся, — я пожала плечами. — Мда. Салазар явно испытывает меня. Или издевается. Или поощряет — непонятно что хуже. Я чуть не рассмеялась. — Хочешь — я лягу на полу, на пледе, — предложила я спокойно. Себастьян поднял бровь еще выше. — Ага. А я потом всю ночь буду лежать и думать, что ты мерзнешь где-то на полу, а я при этом вовсе не джентльмен. Нет уж. Это хуже пытки. — Тогда что? Он пожал плечами, будто решение было очевидным: — Спать вдвоем. — Себ… — Не делай такое лицо, это просто кровать. — Он усмехнулся. — Я тебя не съем. По крайней мере, пока ты меня об этом не попросишь. — Себастьян! — Что? — сделал он невинные глаза. — Ты же знаешь: у меня великолепное чувство такта. — Да, у меня было много времени заметить. Он подошел к кровати, толкнул её ладонью, проверяя жесткость матраса, а потом сел на край и посмотрел на меня через плечо. — Ну? Идешь? — Ты хочешь улечься так сразу? — Нет. Я проверяю, выдержит ли она двоих. Вдруг рухнет — позориться как-то не хочется. — Так ты переживаешь? — Разумеется. Представь: я, ты и рухнувшая кровать. И тот серьезный магл снизу. Они же подумают, что мы… Он сделал паузу. И с абсолютно серьезным видом закончил: — Ругались. Я закрыла лицо ладонью. Он смеялся. Тихо, но так тепло, что у меня в животе что-то сжалось. — Ладно, — сказала я. — Давай установим правила. — Ох. Мы устанавливаем правила? Это звучит тревожно. Надеюсь ты помнишь, что я еще тот нарушитель. — Чтобы нам обоим было комфортно. — Хорошо. Вот мое правило: если тебе станет холодно, ты подвинешься ближе. — СЕБАСТЬЯН. — Что? Это практичность. — Мое правило: спим по разные стороны. — Справедливо. Я, — он показал на левую сторону ладонью, — здесь. Потом, чуть тише добавил: « Но если ты все-таки прильнешь ко мне ночью, я тебя обратно не отодвину. Боги. У него был талант говорить вещи, от которых я покрывалась корочкой мурашек и начинала смущаться. Я подошла ближе. Он чуть откинулся на ладони, наблюдая, как я снимаю подвес и раскладываю рядом сумку. — Раз мы решили остаться здесь, приму ванну, — и я, не оборачиваясь, пошла к двери напротив злополучной кровати. Горячая вода стекала по спине, и в какой-то момент я поймала себя на том, что стою под душем дольше, чем нужно. Как будто оттягиваю неизбежное — встречу с ним в той комнате. Я закрыла глаза и прислонилась к стене, чувствуя, как ладони скользят по влажной коже. Мерлин, почему сердце так бьется? Это ведь Себастьян. Мой друг. Мой… кто? Я старалась вспомнить, как мы были рядом в Мунго. Наши руки, переплетенные привычно, спокойно. Тогда все было проще. Естественнее. Мы были ближе, но это не пугало. А сейчас — будто каждый нерв стал оголенным. Откуда эта дрожь внутри? Почему я думаю о том, как он посмотрит на меня? Почему хочу услышать, как он снова произнесет мое имя — тихо, низко? Я провела пальцами по ключицам, чувствуя, как кожа хранит жар воды. Нелепо смущаться перед ним. Он видел меня разной: уставшей, злой, раненой, измученной. Видел мою тоску и мою злость на весь мир. Но сейчас все совсем другое. И я понимаю: стою под душем не потому, что нужно смыть усталость, а потому что надеюсь, что вода смоет этот ужасный мандраж, но она не помогает. Я глубоко вдохнула и прикрыла лицо ладонями. Надо идти. Просто выйти и лечь спать, ничего больше. Но тело не слушалось. Себастьян был за дверью — близко, в реальности, которую я сама же и создала, приведя его сюда. И от мысли, что сейчас он поднимет глаза, что посмотрит, что увидит меня… Сердце сорвалось в грудь. Ну и что? Это Себастьян. Он не сделает ничего, чего я не позволю. Надо идти. Теплый свет одной лампы падал на кровать, как масло на старое дерево, и я почувствовала запах теплого воска свечи, смешанного с магловским мылом и легкую сладость корицы из кофейни внизу. С этим было и что-то еще — его запах. Он всегда был рядом, но сейчас, в этой закрытой комнате, он стал плотным, почти осязаемым. Я сняла халат. Ткань скользнула по рукам, и я осталась в одной сорочке — тонкой, почти прозрачной, цвета сливок. Она прилипала к еще влажной после душа коже: к ключицам, к груди, к линии талии, к внутренней стороне бедер. Я знала это. Знала, как свет ложится на тело сквозь нее. Знала и все равно вышла. Он стоял у окна спиной ко мне, но я увидела, как напряглась его спина, когда я сделала первый шаг. Он не обернулся сразу. Ждал. Считал, наверное, про себя. Когда все-таки повернулся — медленно, будто боялся, что слишком быстрое движение наверняка смутит меня, его взгляд ударил прямо в грудь. Не грубо, но тяжело. Как будто он физически провел ладонью по мне, не прикасаясь. Я почувствовала это мгновенно: кровь прилила к коже, к губам, к самому низу живота, а грудь, под весом его взгляда, стала тяжелее. Я знала — он видит. Видела по тому, как его челюсть чуть сжалась, как глаза потемнели до цвета горького шоколада, как он сглотнул — медленно и с усилием. Я прошла мимо него к кровати. Каждый шаг — будто по раскаленным углям, и мне захотелось спрятаться. Я чувствовала его взгляд на спине, на бедрах и ногах. Чувствовала, как ткань двигается по коже, как воздух холодит там, где только что был его взгляд. Добравшись до кровати и укрывшись одеялом до горла, я почувствовала облегчение. — Ты всегда так спишь? — голос его был ниже обычного, чуть хриплый, как и сегодня утром. — Когда не в Хогвартсе. — Хм. Привыкнуть можно.— Он на секунду прикусил внутреннюю сторону щеки, почти дерзко. — Выглядит… неплохо. Это «неплохо» было сказано так, что мне захотелось еще и отвернуться — от жара под кожей. Он снял рубашку одним движением — через голову, как всегда делал, когда думал, что никто не смотрит. Но я всегда смотрела, как и сейчас. Линия спины, тени под лопатками, старый шрам на ребре, который он получил еще на дуэли в начале шестого курса. Он остался в брюках, но расстегнул верхнюю пуговицу. Лег с другой стороны, достаточно далеко от меня. И по привычке закинул руки за голову. — Ты боишься, что я начну себя вести неправильно? Я повернулась на бок, глядя на него. — А начнешь? Он чуть-чуть повернул голову, приподняв бровь. — Если бы хотел — ты бы уже это заметила. — О Мерлин, какая самоуверенность. — Я просто честный. Он усмехнулся — и эта дерзость в его улыбке была такой знакомой что сердце дрогнуло. — Ты дрожишь, — сказал он вдруг. — Нет. — Да. Едва заметно. Здесь. — Он не глядя показал пальцем на свою ключицу — точно там, где у меня сейчас бегали мурашки. — Это от холода. — А вот ты — врунья. Он тоже повернулся. Теперь между нами было меньше ладони расстояния. Я видела каждую ресницу. Каждую искру в его глазах. — Ладно, — сказала я. — Тогда скажи. О чем сейчас думаешь? — Ты реально хочешь это услышать? — Да. Он выдержал длинную паузу. И только потом сказал: — Подумал, что ты… слишком живая. Я будто встретился с тобой впервые. Это так странно. Я поймала воздух чуть глубже, чем нужно. Он продолжил, но голос стал мягче: — И что мне нужно держаться в руках. Иначе ты тоже узнаешь обо мне больше, чем следует. — А что ты не хочешь показывать? — спросила я едва слышно. Он смотрел на потолок, но я знала — отвечает мне. — Что я хочу быть ближе, чем должен. Комната стала теснее от этих слов. Воздух — тяжелее, а тишина — громче. Она стала почти звенящей. Я подвинулась чуть ближе. Только чуть. — Ты можешь быть собой со мной, Себ. Теперь он снова смотрел прямо в меня, глаза темные, глубокие, блестящие в полумраке. — Ты уверена? Потому что, ты знаешь, обычно не бывает спокойно. — А ты знаешь, что я и не ищу спокойствия. Он засмеялся. Красиво и уверенно. — Вот это, похоже, самое опасное на сегодня, что ты мне могла сказать. Он протянул руку — не чтобы коснуться, нет — чтобы убрать с моего плеча прядь волос, которая падала на одеяло. Его пальцы не коснулись кожи, но были так близко, что я ощутила тепло. Он отдернул руку на полсекунды раньше, чем я успела бы вдохнуть сильнее. — Спи, — сказал он тихо. — А то я перестану быть джентльменом. Насколько это вообще мне свойственно. — Джентльмен из тебя так себе, — улыбнулась я. — Зато честный. И горячий, если верить некоторым наблюдательницам. — Наблюдательницам? — Например, той, что смотрит сейчас. Я смутилась и он точно это видел. И он наслаждался этим, я готова была поспорить. — Спи, — прошептала я. — Пока я сама чего-нибудь не сказала. — О, вот этого я как раз хочу дождаться. — Он снова усмехнулся. — Но пусть это будет позже. Когда ты все-таки решишься. Он закрыл глаза, но я знала: он не спит. Как впрочем, и я.