Часть 17

После нашего разговора я приняла правила игры. Если Себастьян хочет заниматься только учебой — пусть. Я запретила себе задавать неудобные вопросы, запретила себе всматриваться в его лицо, запретила себе замечать, как он закатывает глаза во время моих рассказов. После череды бессонных ночей любой бы стал нервным. Я повторяла это себе, как мантру каждый раз, когда внутри начинало ныть от тоски. Еще я согласилась на ровные, короткие ответы. Без привычного полушепота у виска, легкого касания губами по запястью, от которого раньше по спине бежали мурашки, а сердце пропускало удар за ударом. Теперь Себастьян просто кивает. Иногда даже не смотрит… Он все чаще казался мне отсутствующим. Как будто живая его часть — душа и сердце остались где-то в Финляндии, среди заснеженного леса, а напротив меня за столом на завтраке сидела только оболочка, которая просто выполняла механические действия — дышала, ела, иногда отвечала. И я буду жить с этой оболочкой, пока он не вернется ко мне. Я дождусь. Да и не все так плохо. В обмен на все мои уступки, на… терпение, я получила право быть с ним, пока он работает и готовится к экзаменам. В такие вечера я сидела очень тихо, притворяясь еще одной школьной статуей. И в этом было мое маленькое счастье. Сегодня я вновь была его тенью и лежала на нашем старом диванчике, запрокинув ноги за спинку. Смотрела на потолок, но чаще, конечно, на Себастьяна. Он сидел на полу, откинувшись спиной на основание дивана. Совсем близко. На лбу у него появились глубокие складки. Мне так захотелось их разгладить… Просто коснуться, легко провести пальцами. Я протянула руку и почти дотронулась, но он резко перехватил мое запястье, не поднимая глаз. — Себастьян… Он все-таки медленно поднял голову. На меня смотрели тусклые угли, в которых давно прогорел огонь. — Ты опять мешаешь, — сказал он тихо. В голосе только усталость. Я попыталась хитро улыбнуться, как раньше, когда мы часто шутили. — А ты обещал, что вечером мы кое-что обсудим. И это было еще два дня назад. Он провел рукой по лицу. Пальцы оставили темные следы от чернил. — Я забыл. О чем ты? — Забыл?.. — голос у меня дрогнул. Я почувствовала, как внутри все похолодело. — Завтра десятое февраля. — И что с того? Наступит четверг? — Он действительно забыл. Я почувствовала подступающие слезы. — У меня завтра День Рождения. Мы хотели обсудить… что будем делать. Он долго молчал, а я попыталась отогнать слезы хлопками ресниц. Увидит, наверное, совсем разозлится. Себастьян резко захлопнул книгу. Звук получился таким громким, будто хлопнула железная дверь. — Сигрид… Мне нужно закончить трансфигурацию для Уизли и написать письмо в Гринготтс. Это важно. Не уверен, что я в принципе буду свободен завтра. — Но мне исполнится восемнадцать. Неужели трансфигурация важнее? Он снова посмотрел на меня и в этом взгляде не было ни любви, ни раздражения, которого я ожидала. Вновь только пустота. — Сейчас — да. Я почувствовала, как кружится голова. Поспешила сесть, вцепившись в старую обивку дивана, чтобы не упасть. — Скажи мне… я нужна тебе? Хотя бы немножко? — слова вырвались сами, наивные, чужие. Не мои. Я не хотела задавать этот вопрос. И только замолчав, поняла, какую ошибку совершила. Он не ответил сразу. Смотрел куда-то мимо меня. — Нужна. Я просто… — он запнулся. — Я не могу быть с тобой и при этом делать то, что нужно мне. Понимаешь? Когда ты рядом, я все время думаю о том, что ты видишь, что ты чувствуешь. И я начинаю притворяться. Для тебя. А это… очень отвлекает. Каждое слово падало, как камень в воду, оставляя после себя круги. — Тебе будет проще без меня, — я сказала это вслух, а он не стал отрицать. — Пока. Я смотрела на него, чувствуя, как мир вокруг разлетается на кусочки. — Но мы же решили… Вместе. Навсегда, — отчаянно прошептала я, поднимаясь на ноги. И сделала это зря — комната закружилась, пол стал уходить из-под ног. Он опустил взгляд на мою грудь — туда, где под рубашкой пряталась цепочка. У самого сердца. — Я не врал. Тогда. — Он сглотнул. — Просто… я расставляю приоритеты. — Что с тобой случилось? Он не ответил. Мне захотелось закричать, ударить его. Мне захотелось вцепиться в его мантию и умолять взять свои слова обратно, но вместо этого я просто стояла. Медленно вытащила цепочку из-под мантии и кольцо тяжело упало в ладонь. Оно казалось мне чужим. Себастьян смотрел на него так, будто оно могло его обжечь. — Сигрид… Не устраивай сцену. Давай просто закончим все это. Я хотела положить кольцо на каменный столик, но пальцы не слушались. Я отпустила его и оно так и осталось висеть. На груди. — Хорошо, — я не смогла бы сказать больше. Задержусь еще на секунду — упаду на колени. Я развернулась и пошла к выходу. Он не останавливал меня. Дверь закрылась за моей спиной с ласковым щелчком. И я побежала. Мне было плевать на позднее время, на старост, на все глупые школьные правила и последствия. Самое страшное, что могло со мной случиться — уже случилось. На повороте к лестнице в подвалы ноги отказали. Мышцы вмиг атрофировались и чтобы сделать шаг, мне пришлось прилагать неимоверные усилия. Нет. Я не смогу пройти через гостиную. Не пройду мимо любопытных глаз. Там и Оминис. Не выдержу. Я облокотилась на холодную каменную стену. Мерлин, я горю. Мерзкий комок подкатил к горлу и меня вырвало прямо на чистый пол. Себастьян только что порвал со мной. Захотелось присесть на корточки, чтобы не упасть. Почему? Почему он так поступает со мной? Мне стало казаться, что в мою грудь всадили нож и медленно провернули его. Внутри все кровоточило. Я не могу оставаться здесь. Мне надо идти. Куда? Где я смогу умереть так, чтобы никто не заметил? Первыми в голову пришли теплицы. Главное — уйти до утра, чтобы не переживать позор, когда меня найдут с красными от слез глазами. Каждый шаг отдавался физической болью. Я не понимаю Себастьяна. Я была идеальна последние несколько недель: молчала, не лезла, ждала. Он должен был… должен был любить меня… Он обещал. В теплицах душный, влажный воздух. Я опускаюсь на землю и по соленым губам чувствую, как ураган слез наконец прорывается наружу. Наверное, я и правда не заслуживаю его. Он прав. Вместо того, чтобы строить свою жизнь заново, он слишком много сил отдавал мне. У него все еще впереди. Он был прав. Это у моих родителей есть знакомые в чертовых газетах, а у него — ничего, кроме его самого. Как же я виновата. Я не должна была целовать его у озера. Я должна была дать ему шанс найти себя. Дыра в груди стала такой огромной, что сквозь нее легко бы проскочил квоффл. Я должна отпустить его. Но как? Если ничто и никто, кроме Себастьяна, мне не нужен. Мне не нужны деньги. Мне не нужна журналистика. Мне не нужна Англия. Мне не нужна Финляндия. Я сама себе не нужна… Дыра становилась все больше, а воздуха — все меньше. Еще чуть-чуть полежу… И встану.

***

— Сигрид! Сигрид, вставай сейчас же! Сейчас придет мисс Гарлик! Пытаюсь проморгаться и вижу недовольное лицо Поппи. Ее брови сошлись в одну линию. — Тебе повезло, что я прихожу сюда первой. Не рано ли ты начала праздновать? Нет. Это был не сон. Себастьян правда сказал, что я ему не нужна. Я дотянулась до груди и нащупала дыру. Я ощущала ее в солнечном сплетении физически, она была огромной, будто кто-то вырвал из меня кусок мяса. Слезы накатили с новой силой. — Сигрид… Что с тобой? — Поппи присела на корточки и осторожно погладила меня по волосам. — Мы с Себастьяном… — как же тяжело говорить. — Мы больше не вместе. — Вставай, милая! — подруга подтянула меня под руки. Я села, уткнувшись лицом в ее плечо. — Поппи, мне так больно… — Я понимаю. Сиги… — она оглянулась. — Через пять минут урок. Я боюсь, что тебя увидят в таком… виде. Пошли, пожалуйста. Сейчас ты мне все расскажешь. Поппи говорила медленно, словно боялась, что я не пойму. Но я понимала. Просто теперь мне было безразлично — увидят или нет. Мне хотелось лишь перестать чувствовать. Свитинг протянула руку, я взяла ее. Рывок — и я на ногах. Даже странно, как я двигаюсь с такой дырой в груди. — Пошли, — Поппи повела меня прочь из теплицы, через уличные насаждения, через поле, вниз, к вольерам. Я шла за ней, будто моим телом управляло что-то извне. Я не могу так двигаться сама, ведь внутри все так болит. Подруга завела меня в маленькую крытую хижину с одним маленьким окошком под потолком, набитую сушеной травой и сеном. Заперла дверь и опустилась на колени рядом со мной так осторожно, будто я была еще одним раненым зверем. — Ложись, Сигрид. Прямо сюда, на сено. Не бойся, оно чистое, я вчера меняла. Я послушалась. Свернулась калачиком, прижав колени к груди. Дыра в солнечном сплетении пульсировала. — Расскажешь? Я покачала головой, чувствуя лезвие в горле. — Не могу… Просто… не могу. Она не стала настаивать. Просто протянула руку и нащупала мою ладонь среди сена. — Хочется просто исчезнуть. — Тебе нужно отплакаться, а я просто буду рядом, сейчас. Она была права. Слезы текли и текли, впитывались в сено, оставляли мокрые дорожки на щеках. — Знаешь… — вдруг сказала Поппи, когда мои всхлипы утихли. — Однажды на дополнительных занятиях Гарлик учила меня взращивать растения на почве, опаленной пожаром. После огня на земле остается не только пепел, но и токсичные вещества. Вырастить на ней что-то красивое, что-то очень прихотливое — невозможно. Сначала на такой земле появляются мхи, лишайники… Им не нужно много. Они просто цепляются за жизнь изо всех сил. И только потом, умирая, они образуют мягкую почву для чего-то более… сложного. Это совсем не быстрый процесс, но он неотвратимый. Я закопалась глубже в сено. — А если ничего не вырастет? Даже трава не взайдет? Если я так и останусь… под пеплом? — Говорю же тебе. Это неотвратимый процесс. Да и я буду ее поливать, удобрять и ругаться, если понадобится. Я попыталась улыбнуться, но получился только всхлип. Поппи погладила меня по голове. — С днем рождения, подруга. Знаешь, что я тебе подарю? Целый день без вопросов, без «а что случилось?» и дурацких взглядов в большом зале. Только сено, я, и… если потом захочешь — крепчайшее огневиски. В неразумных количествах. — Не хочу пить… — голос сломался. — Я хочу, чтобы все стало, как раньше. — Знаю, — тихо сказала она. — И это нормально. Ты имеешь право прожить это. И как я уже говорила, все, что тебе нужно — это время. И я тебе его предоставлю. Она легла рядом, прижалась плечом к моему. Мы лежали молча — две девочки в сене. — Поппи… — М-м? — Спасибо. Что нашла меня. — Скажи спасибо, что я люблю рыскать в земле. Я закрыла глаза, чувствуя, как слезы все еще текут.

***

Мы лежали в этой крошечной хижине до тех пор, пока солнце не начало клониться к закату. Сено кололось сквозь мантию, но это было почти приятно. Поппи не отходила ни на минуту: то гладила меня по волосам, то просто держала за руку, то рассказывала глупые истории, чтобы хоть на миг вытащить меня из трясины мыслей. Но каждый раз, когда я закрывала глаза, перед ними вставал Себастьян с безразличным и дыра в груди снова начинала пульсировать. — Сигрид, — вдруг сказала Поппи, когда сумерки заглянули в хижину через окошко. — Знаешь, что? Мы не можем закончить день так. Это твой День Рождения, в конце концов. Давай хотя бы выберемся отсюда. Сходим в «Три Метлы». Там шумно, людно и никто не будет обращать на нас внимание. Я повернула голову, глядя на нее сквозь полумрак. Ее лицо было серьезным, но в глазах мелькала та упрямая искра, которая всегда заставляла меня соглашаться на ее безумные идеи. — Поппи… Я не хочу никого видеть. Не хочу притворяться, что все нормально. Она села, отряхивая сено с мантии. — А мы и не будем притворяться. Мы просто напьемся вдрызг. А потом… потом я отведу тебя обратно в спальню, и ты проспишься. Представь, целая ночь без памяти. Я хотела отказаться. Хотела сказать, что алкоголь только сделает дыру больше, а слезы горячее. Но солнечное сплетение болело так сильно, что отчаяние вынудило меня согласиться. У меня появилась крошечная надежда, что среди чужих голосов, я хоть на миг забуду о том, что случилось. — Ладно, — выдохнула я. — Только… если мне станет слишком плохо, мы уйдем. Поппи просияла улыбкой. Такой счастливой и беззаботной, что она напомнила мне о днях в Фелдкрофте, о простых радостях, которые теперь казались такими далекими… Неужели это может когда-то пройти? — Договорились! Я знаю короткий путь через поле — никто не увидит. По-хорошему, зайти бы в школу и что-то придумать, чтобы к нам завтра не возникло вопросов… Ладно. Разберемся потом, — Поппи кивнула на дверь. Мы тихо выбрались из хижины. Снег хрустел под ногами, а ветер перемешивал белые хлопья, которые таяли на моих щеках, смешиваясь с солью. Хогсмид встретил нас манящими огнями. Красивыми, как ложные обещания. Паб сиял в конце улицы: из его окон лился золотистый свет, а изнутри доносились смех, звон кружек и обрывки разговоров. Я почувствовала укол в груди — когда-то мы с Себастьяном приходили сюда вдвоем, садились в углу и он заказывал сливочное пиво с корицей, а я — с мятой. Он держал меня за руку под столом и шептал слова, от которых я краснела. А еще раньше, после нашей глупой ссоры, он пришел за мной… Рука машинально дернулась к кулону лошадке, а боль стала совсем невыносимой. Наверное, это она, в паре с кольцом, разъела в моей груди дыру. Мне бы снять этот шнурок, сорвать эту цепочку. Но я… не могу. Сегодня он не придет. Внутри было душно и многолюдно — ученики из Хогвартса, местные волшебники, несколько путешественников в потрепанных мантиях. Мы пробрались в дальний угол, за столик у окна. — Нам сразу четыре огненных виски, пожалуйста, — заказала Поппи, когда подошла Сирона. — И… сделай их покрепче. В ответ она подмигнула, ничего не спрашивая, и пару минут спустя перед нами стояли пузатые стаканы с содержимым, который кружил голову еще до первого глотка и обдавал нос своим паром. — За тебя, Сигрид, — сказала Поппи, поднимая бокал. — За то, чтобы следующее День Рождения ты встретила так, как ты хочешь! Я механически чокнулась с ней. Виски обожгло горло сладостью и теплом, но внутри разлилось жгучим, неконтролируемым огнем. Первый глоток был осторожным, второй — жадным. К третьему я уже чувствовала, как мир слегка размывается по краям. Сначала мы пили молча. Потом Поппи начала болтать, рассказывая о том, как один нюхлер стащил у нее перо, о своей бабушке, о планах на следующее лето. К счастью, она не говорила о Гаретте. Я знала, что они теперь вместе и была искренне рада за нее, но сейчас, чужое счастье было мне не по плечу. Я кивала и улыбалась через силу, но каждый глоток будто притуплял боль. Она не исчезла — просто стала приглушенной, как эхо. После третьего стакана я даже рассмеялась над ее историей о пушишке, который отказывался есть, пока она не споет ему колыбельную. — Еще по одной? — спросила Поппи, когда бокалы опустели. Ее щеки раскраснелись, глаза блестели. — Еще по две, — ответила я. Голос показался мне слишком хриплым. Я была полна решимости отключиться. Еще глоток и мир качнулся, как во время полета на метле в бурю, через грозовые облака. Шум вокруг стал громче. Я услышала чужой смех, обрывки разговоров о квиддиче, о новостях из Лондона и посмотрела в окно. Может, это и есть жизнь без него? Может, я смогу? Но ответ был в центре солнечного сплетения — нет. Не смогу. Когда мы допивали четвертую, к нашему столику подошел он. Молодой волшебник — наверное, лет двадцати. Высокий, с копной светлых волос, в модной теплой мантии с эмблемой министерства. Улыбка уверенная, глаза синие, почти как у меня. Он держал в руках два стакана — один для себя, второй, видимо, для меня. Даже будучи пьяной, я легко смогла догадаться. — Девушки, — сказал он, наклоняясь ближе. Голос приятный, без акцента. — Не могу не заметить, что вы здесь одни. Позвольте угостить? Я — Гарольд. Работаю в Отделе магических игр и спорта. Только что прибыл из Лондона и ищу компанию на вечер. Поппи фыркнула, но не стала прогонять его — только лишь вопросительно посмотрела на меня. Я же вновь посмотрела на него. Он был красив — объективно. Улыбка искренняя, глаза полные интереса. В другой жизни — до Себастьяна, я бы, наверное, покраснела, засмеялась, ответила неловкой шуткой. Но теперь… теперь его лицо расплывалось, и вместо синих глаз я видела янтарные. Вместо уверенной улыбки — холодную, ровную линию губ. — Спасибо… — прошептала я. Голос дрожал от алкоголя и слез, которые вдруг подкатили снова. — Но… я не в настроении. Гарольд не обиделся и только шире улыбнулся. — О, ну же. Всего один бокал. Расскажи, что тебя расстроило? Может, я смогу помочь. У меня талант развлекать грустных девушек. Танец? История? Или просто… хорошая компания? Он поставил виски перед мной и легко коснулся моей руки, флиртуя. Это было ошибкой. Его прикосновение обожгло холодом. Чужим. Внутри все сжалось. Дыра в груди вмиг расширилась, засосала в себя весь воздух из легких. Каждый вдох стал казаться болезненным. — Нет… — я оттолкнула стакан дрожащей рукой. — Извините. Я… я не могу. Слезы внезапно хлынули наружу. Гарольд растерялся, отступил на шаг. — Ой, прости… Я не хотел… Поппи вскочила, обняла меня за плечи. — Все в порядке, Гарольд. Спасибо, но нам пора. Сиги, пошли. Мы выскочили на улицу. Я опустилась на ближайшую скамейку, задыхаясь от рыданий. — Поппи… мне так плохо… Этот парень… он был милым, а я… Он не Себастьян. Никто и никогда не станет им. Она села рядом, прижала меня к себе. — Знаю, милая. Знаю. Но это пройдет. Когда-нибудь. Время, помнишь? А пока… пока мы ждем. Сотый раз за день я уткнулась в ее плечо. Я не могу ждать. Даже напившись, даже с лучшей подругой рядом, я чувствую зияющую пустоту и умираю. Да. Он приходил за мной. И теперь я должна пойти за ним. Вернуть его. Ведомая надеждой, я подскочила, чувствуя в себе необыкновенный прилив сил. Поппи вскочила следом за мной, схватила за рукав так сильно, что чуть не порвала мантию. — Сигрид, стой! Ты куда собралась?! — К нему, — я резко вырвалась. — Мне надо с ним поговорить, все не может кончится… так. — Ты с ума сошла? Сейчас ночь, метель, ты пьяна в хлам! Он уже сказал, что ты ему не нужна! Ты хочешь еще раз услышать?! — подруга преградила мне дорогу. — Да! — крикнула я. Голос сорвался, эхом разнесся по пустой улице. — Хочу! Я хочу, чтобы он посмотрел мне в глаза и сказал: «Я не хочу тебя». Боль станет невыносимой и все во мне умрет. А если не пойду — я буду ждать. И это еще хуже. Поппи схватила меня за плечи. Сжала так, что стало больно. — Нет. Я не пущу тебя. Если он так скажет, тогда ты правда сломаешься. Совсем. Я этого не переживу, Сигрид. Я вырвалась снова. Слезы текли по лицу, но мне было все равно. — Отпусти меня! — почти закричала я. — Потому что если я сейчас не пойду, я сойду с ума здесь! Я буду сидеть в этом пабе, в этой хижине, в своей спальне и думать о нем каждую секунду! Я не могу больше! Поппи стояла, опустив руки. — Пожалуйста… — прошептала она. — Не делай этого. Не унижайся. — Это не унижение, — ответила я тихо, уже почти спокойно. — Просто я не могу иначе. Потому что я люблю его. И даже если он вышвырнет меня… Я все равно пойду. Она сделала шаг назад и я побежала, не оглядываясь. Снег хлестал меня по лицу, ноги скользили по обледенелой дороге. Я бежала, спотыкаясь. Мантия намокла, волосы прилипли к щекам, но я бежала. Потому что если остановлюсь — умру, прямо здесь, на этой дороге.

***

Замок встретил меня тишиной. Я пробралась через знакомый боковой вход, тот самый, через который мы когда-то возвращались с ночных прогулок, когда он еще держал меня за руку. Тогда холодный воздух казался теплым от его дыхания у моей шеи. Сейчас же он вгрызался своими зубами в мою мокрую мантию. Лестницы двигались слишком медленно. Специально тянули время, заставляя меня переживать еще сильнее. Каждый скрип отдавался в висках громче, чем стук сердца. Я цеплялась за перила, пальцы скользили по ледяному камню. В голове появилась заманчивая мысль: если упаду сейчас, то может, это будет и к лучшему? Может, разобьюсь, и все закончится? Однозначно. Но не сейчас. Ноги все равно шли вперед, ведомые какой-то упрямой, больной надеждой. Я остановилась перед входом а крипту, чувствуя, как в горле встает ком. Щелчок и… абсолютная темнота. Себастьяна здесь не было. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, и осталось там тяжелым камнем. Я стояла в дверном проеме, вглядываясь в пустоту, и чувствовала, как внутри что-то медленно рвется. Он говорил, что будет заниматься трансфигурацией. Обманул. От этого в груди резануло так сильно, что я невольно схватилась за мантию, будто могла зажать эту дыру рукой. Сейчас она пульсировала, как открытая рана, и каждый удар сердца отзывался болью в ребрах. Я сделала шаг внутрь — ноги дрожали. Темнота обволакивала меня и мне вдруг стало страшно от понимания того, что я все равно буду его ждать. Буду искать его. Наверное, я и правда жалкая. И глупая. Я развернулась и пошла обратно по корридору, прижимаясь ладонью к стене, чтобы не упасть. Может быть, он в своей спальне? Если он там — значит, соврал, потому что действительно просто не хотел меня видеть. Сердце забилось чаще от какого-то болезненного, почти мазохистского желания убедиться. Увидеть его. Я спустилась в подземелья, чувствуя, как ноги подкашиваются. Пароль к гостиной вырвался из горла хриплым шепотом. Я боялась, что кто-то меня услышит. Стена отъехала медленно, как в ночном кошмаре. Гостиная уже была пуста. Камин догорал, бросая красные блики на диваны. Я прошла мимо них, мимо своих счастливых воспоминаний. Замерла перед дверью, к которой так стремилась. Рука дрожала так сильно, что я едва смогла взяться за ручку. Один толчок и я увидела его. Себастьян сидел на кровати один, спиной к двери, в одной рубашке, с книгой в руках. Свет от единственной свечи дрожал на его плечах. Он не обернулся, хотя я знала — он услышал. — Сигрид… — произнес он без удивления. Я закрыла дверь и сделала шаг вперед, но ноги отказали — подкосились и я упала на колени прямо на холодный каменный пол. Пусть так, пусть на коленях, лишь бы поговорить с ним. Лишь бы он посмотрел на меня, лишь бы сказал хоть что-то. Я подняла голову. Сезы уже текли, хотя я пыталась их сдержать. В груди все горело и я чувствовала каждый удар сердца. Я хотела встать. Хотела подойти ближе, обнять его, уткнуться лицом в его спину, вдохнуть его запах, но тело не слушалось. Оно знало то, что разум отказывался принять: если я подойду, он оттолкнет. — Себастьян… пожалуйста… Я вцепилась пальцами в край его мантии, лежавшей на полу рядом с кроватью. И не знала, что сказать. Внутри меня догорала упрямая надежда, что он все-таки встанет, поднимет меня, скажет: «прости», скажет, что всего лишь устал. Но он молчал. — Себастьян… пожалуйста… — слезы хлынули из глаз. — Не делай так. Дай мне еще один шанс. Пожалуйста. Я не буду спрашивать тебя ни о чем. Я буду просто… Буду такой, какой ты захочешь. Только не бросай меня. Я не переживу этого. Я правда не переживу. Он не встал. И не подошел. Просто смотрел на меня сверху вниз. — Ты пьяна, — сказал он ровно. — Да. Очень. — Я всхлипнула. — Но я все равно здесь. Потому что… потому что я не могу без тебя. Я задохнулась. Слезы капали на пол. — Я так люблю тебя. И буду любить, даже если ты меня теперь отчего-то ненавидишь. Даже если ты никогда не обнимешь меня снова. Дай мне шанс. Я подползла ближе, двигаясь по холодному полу и чувствуя, как грани камней впиваются в кожу сквозь тонкие чулки. Руки дрожали, когда я уткнулась лбом в его колени. Произошло невозможное. Он поднял меня: взял под мышки, как ребенка, и усадил к себе на колени. О, Мерлин… Это было так сладко, так болезненно, почти невыносимо. Его руки, такие знакомые, сильные, обхватили меня за талию. Я почувствовала жар его тела сквозь тонкую рубашку и мне показалось, что дыра в груди затягивается от одного лишь его прикосновения. Я закрыла глаза и на секунду — всего на одну крошечную, отчаянную секунду поверила, что он все еще меня любит. Что это его настоящие объятия, что он сейчас прижмет меня сильнее и поцелует в висок. Я прикоснулась губами к изгибу его шеи, вдохнула глубже. Настоящее удовольствие. Иллюзорное, лживое, отравленное, но такое сладкое, что я чуть не застонала от облегчения. Мои руки сами обвили его шею, пальцы вцепились в волосы на затылке, которые я перебирала ночами, когда засыпала рядом с ним. Я прижалась ближе, всем телом, всем сердцем, всем, что еще осталось от меня. Но пелена спала и я почувствовала, что объятия были не такими, как раньше. Его руки лежали на моей спине ровно, будто он выполнял неприятную, но необходимую обязанность. В них не было ласки, не было инстинктивного желания прижать меня сильнее. Я подняла голову, пытаясь поймать его взгляд. Он смотрел куда-то в стену, сквозь меня. — Себастьян… — хрипло начала я вновь. — Пожалуйста, скажи, что мы еще попробуем. Что это не конец. Я не могу так больше. Я правда умираю. Он наконец посмотрел на меня. Глаза — холодные, как февральская наледь. Пустые. Расчетливые. В них не осталось той искры, которая когда-то заставляла мое сердце биться быстрее. Только усталость и что-то еще… почти презрение. — Умираешь? — переспросил он, и в голосе скользнула легкая насмешка. — Не выдумывай, это уже начинает утомлять. Я замерла. ДОн… смеется надо мной? Над моей болью? Это же Себастьян. Он не может… — Что?.. Себастьян… я не преувеличиваю. Мне правда больно. Ты же знаешь. — Ты всегда все преувеличиваешь. И я опять трачу время, которое мог бы потратить на что-то полезное. На себя. А ты думаешь только о своих чувствах. — Это не так… Я думаю о тебе. О нас обоих. Ты сам говорил, что мы будем вместе. Всегда. И… кольцо… Стоило мне заикнуться об этом вслух, как оно сразу стало жечь кожу под рубашкой. От раздирающей боли внутри было сложно подобрать слова. Себастьян лишь закатил глаза так, будто я сказала абсолютную глупость. — Ты говоришь о предложении, — он покачал головой, словно вспоминал забавную детскую шалость. — Это был порыв, Сигрид. Мы были на каникулах, все казалось идеальным. Но реальность совсем другая, я понял это, когда мы вернулись. Я не могу быть принцем из твоих финских сказок. Я должен думать о будущем, а ты… ты хочешь, чтобы я просто сидел и держал тебя за руку, пока жизнь проходит мимо. Всего лишь порыв. — Но ты же любил меня… Ты говорил… — Любил? — он резко прервал меня. Голос стал жестче, почти злым. — Может, и любил. Но любовь не сделает меня кем-то значимым. А мне нужно именно это. Хочешь, чтобы я был счастлив? Тогда оставь меня. Я чувствовала, что задыхаюсь. Его слова звенели в голове эхом, но я отказывалась верить. Нет. Нет, это не он. Это не может быть он. Он же обещал. Где Себастьян? — Ты… ты не можешь так говорить. Это не ты. Ты не мог так быстро измениться. — Измениться? Я же сказал тебе — пришло время расставить приоритеты. Прекрати мучить себя. И меня заодно… своими сценами. Я рыдала открыто, уже не сдерживаясь. Слезы текли по щекам, капали на его рубашку, но ему было все равно. — Нет… пожалуйста, нет. Я люблю тебя. Я сделаю все, что захочешь. Только не уходи. Себастьян только раздраженно вздохнул. Я ощутила себя проблемой, которую он вынужден решать. — Опять слезы. Сигрид, это не работает, — резко добавил он. Я сползла с его колен на пол и свернулась клубком, не желая больше слышать ни слова. Он неподвижно смотрел сверху. Потом встал, подошел к двери и открыл ее. — Иди в свою спальню, — сказал он ровно. — Ты пьяна. Утро вечера мудренее. Может, завтра поймешь, что я прав. Я не встала. Не могла. Он постоял секунду, потом закрыл дверь. Вернулся, грубо поднял меня на руки и положил на свою кровать. — Хорошо. Спи здесь, — буркнул он. — Но утром уходи и больше не устраивай этот цирк. Себастьян лег рядом — спиной ко мне. — Пожалуйста… не надо так, — я лежала, глядя в его спину, и шептала в темноту. Он не ответил. Просто притворился спящим. Я старалась плакать тише, чтобы не раздражать его, кусая губу до крови, чтобы заглушить всхлипы. И вдруг дверь скрипнула: в комнату вошел Оминис. Он замер на пороге, глубоко вздохнул и молча прошел к своей кровати. Я зажмурилась, желая провалиться в темноту и отключиться. И в этой темноте я наконец поняла, что осталась совершенно одна.