Часть 2. Приговор

* Год спустя       Парк неподалеку от моего дома этим зимним вечером довольно безлюден, шагаю по длинной аллее, позади вдалеке мерно гудят моторы маленьких снегоуборочных машин. Кутаюсь в шерстяной шарф, нащупывая в кармане пальто ключи от парадной двери — до дома осталось всего ничего. Снег изрядно запорошил мой капюшон, на рифленую подошву сапогов тоже то и дело налипает-натаптывается. После очередного порыва ветра промаргиваюсь и вижу: навстречу мне шагает девушка — такое контрастное пятно на фоне заснеженного парка — визуально лет двадцати двух-двадцати пяти. На ней черный плащ, высокие ботинки. Пшеничный блонд её волос собран в два длинных хвоста. Чуть сторонюсь, чтобы не задеть её, но барышня выбирает сближение лицом к лицу. — Лисица? — У неё мелодичный голос. Замираю на месте. У неё аура, определенно, человеческая. Заказчица?.. — Да? — Откидываю капюшон. Блондинка, шагнув вплотную, чеканит: — Я специальный сотрудник офиса Шинигами, Мака Албарн. Вы арестованы по обвинению в хищении неупокоенных душ. — Она успевает невесомо коснуться кончиками пальцев моего лба, и это последнее, что я помню прежде, чем мир меркнет, а асфальт, укрытый снегом, уходит из-под ног.       Ах ты ж бляха!..       Вот так, средь бела дня, считай. Не успеваю среагировать — заклинательница знает свое дело. Меня словно выключает. А «включает» уже — будто один лишь миг промелькнул — в полумраке грубых кирпичных стен. Обнаруживаю себя лежащей на спине, под лопатками — жесткая холодная койка. Пытаюсь поднять руки — звон литой грубой цепи, перехватывающей запястья, добавляет ситуации прямо-таки хоррор-акцента. Итак, Мака Албарн? Какая знакомая фамилия, кажется, где-то год-полтора назад знавала я некоего сира Албарна. Кое-как сажусь, в голове муть, как это бывает после пересечения пространства через портал. Меня, наёмницу-кицунэ, арестовала девчонка-заклинательница демонического оружия а я даже малейшего подвоха в её ауре не ощутила… Мои телефон, рюкзак и пальто, конечно, конфискованы. Поёживаюсь. В капронках, юбке и свитере тут достаточно холодно. По ту сторону металлической двери раздается грохот проворачиваемой связки ключей, и я вздрагиваю. — Очнулась? Чудесно. Подъём, кицунэ, — надо же, девчонка легка на помине. — Я никакие неупокоенные души не крала, — легче ведь упасть на дурочку, не так ли, — произошла ошибка, видимо? — В моем голосе ноль уверенности, зато миллион процентов здравого ахуя. — О, именно поэтому на тебя гуляют ориентировки по всем офисам Коллегиума жнецов? — Мака приближается вплотную, выуживает из кармана распечатку с моим лицом и красноречивым текстом: достать живой или мертвой. — Бред какой! — Фыркаю, отворачиваясь. — Я в Шибусене? — ну, ясное дело, но уточнить стоит. Сколько у меня шансов сохранить собственную шкуру в целости? — В темнице Шибусена, — уточняет блондинка, и щуря зеленые глаза, кивает в сторону двери, — тебе бы поторопиться. У Шинигами рабочий день расписан поминутно. Ты предстанешь его справедливому суду, так что пошевеливайся. И не вздумай обращаться! — Девушка картинно приподнимает бровь. — На твои клыки и когти мы тем паче управу найдем, ты слышишь?       Киваю. Мороз по спине. Шутка ли, украсть две неупокоенные души из-под щитов вечности, Шинигами меня не пожалеет, особенно если он в курсе, что около года назад меня наняли убить его сынишку… Спасительная мысль мелькает на миг, пока я покорно шагаю за мисс Албарн, и я хватаюсь за этот проблеск надежды: — Кид тоже здесь? Мне позволят с ним поговорить? Мака бросает на меня через плечо колючий взгляд: — Ты странная.       Входим в лифт, блондинка нажимает кнопку самого верхнего этажа, пол кабины вибрирует под нашими ногами. — Так позволят? — Если не пообщаюсь с шинигами-младшим, у меня надежды нет. — Позволят, — голос Маки приобретает странное звучание, она словно сглатывает насмешку. Разрешаю себе на секунду выдохнуть. — Уверена, все это чудовищная ошибка, токийский Магический Техникум должен был все уладить, я… — мне договорить не дают. Мака останавливает мой монолог взмахом руки: — Объясняться ты будешь не передо мной, а перед его светлостью, ясно?       Умолкаю. Дверцы лифта бесшумно раздвигаются и так же бесшумно закрываются уже за нашими спинами. Мне страшно, пальцы на автопилоте теребят мягкие ангоровые рукава свитера. Что бы сейчас я не услышала, каков бы мне сейчас не вынесли приговор, я до последнего буду настаивать на аудиенции с шинигами-младшим. Если адвокат мне не полагается, то быть может, у меня появится просто сообщник по побегу?.. Мисс Албарн останавливает меня у высоких узких двустворчатых дверей. Поворот ручки со щелчком отпирает одну половинку, и меня окутывает незримое облако тягучей ледяной ауры, спокойной, древней тяжелой.       И меня бросает в дрожь еще сильнее. Хватка Маки на моем предплечье пульсирует, когда девушка вынуждает меня шагнуть через порог. В кабинете царит полумрак. Рабочий стол под огромным окном равномерно симметрично заставлен подшитыми папками, монитор по центру источает слабое свечение — компьютер переведен в спящий режим, по темному экрану бегает пиксельный Эскалибур, а хозяин, очевидно, где-то ходит. Справа и слева от дверей два длинных дивана, на один из которых Мака кивком велит мне сесть, и тут же громко заявляет в пустоту: — У меня трофей, на который стоит взглянуть. …И из-за приоткрытой двери на другом конце кабинета, на которую я в полумраке не обратила внимания, раздается такой знакомый голос: — Уже вижу, — в дверном проеме возникает силуэт, который я не перепутаю ни с кем, — Мака, пока можешь быть свободна. — По-волчьи желтые глаза пронзительно оглядывают меня с головы до пят. Заклинательница, ухмыльнувшись, картинно подмигивает силуэту и скрывается за дверью.       Цепь на моих запястьях гремит, когда я вскакиваю и прижимаю руки к груди: — Не отдавай меня отцу, прошу!.. — несколько шагов навстречу шинигами-младшему, и я вплотную заглядываю ему в лицо. Кид с ухмылкой заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос: — «Здравствуй, Кид, мы так давно не виделись, я так соскучилась и так рада тебя снова встретить!», пожалуй, ты это хотела сказать, кицунэ? — Молодой мужчина поддевает мой подбородок кончиками пальцев, и вдруг становится очень серьезным. — Отец мертв. Правящий Шинигами теперь я. А ты, Лисица, кажется не осознаешь всей серьезности ситуации. — Соболезную… — судорожно сглатываю, чуть отступаю назад. Наши очертания отражаются в стеклянных дверцах шкафов, которые ровными рядами выстроились вдоль стен кабинета Шинигами. Кид тянется к столу, ловко выуживает из стопки папок одну-единственную. На уголке обложки выбито моё имя. — Тебя обвиняют в краже двух неупокоенных душ, — он раскрывает папку, — кража, пособничество в незаконном воскрешении, а именно шамана особого уровня Сатору Годжо и шамана особого уровня, а после воскрешения — гибрида человека и проклятого духа, Сугуру Гето, — Кид перелистывает страницу, — первый ритуал был выполнен Сёко Иэри, Утахимэ Иори, второй при участии Сатору Годжо. Шаманы — он одаривает меня тяжелым взглядом, я сажусь обратно на диван, — ответственность и юрисдикция Тенген. Но ты — человек, пусть и оборотень. Годжо отмазал тебя от претензий великой Тенген, но никто из вас не учел, что вопросы остались у Небесной Канцелярии. — Его руки захлопывают папку, я вздрагиваю, стараясь переварить услышанное. Кид вздыхает, отправляя бумаги обратно на стопку: — По-человечески, я тебя понимаю. Я на твоем месте поступил бы аналогично. Вот только за счет того, что Магический Техникум никак не пересекается с Коллегиумом жнецов, а работает лишь с Тенген, ни ваш Сильнейший, и никто другой не подумал о том, что минус две души из общего потока заметит не только Тенген. Изьясняясь языком смертных, — Кид чуть оскаливается, — ваши просто положили огромный болт на то, за что мы так-то тоже ответственны. Я понимаю, что в своей деятельности шаманы и шинигами не пересекаются, но вот, мы здесь, Лисица. Сжимаю пальцы в замок, кусая губы. Наконец, решаюсь спросить: — Что теперь будет?       Шинигами отходит к окну, где за спинкой его широкого кресла ютится низенький журнальный столик с винтажным проигрывателем. Его руки неторопливо отщелкивают крышку проигрывателя, переворачивают пластинку, устанавливают иглу, нажимают пару кнопок. Из стоящей на полу колонки раздается сперва характерный шелест, а затем легкая джазовая мелодия, ненавязчивая и теплая. — Тебе повезло, что ты попалась моим заклинателям раньше, чем кому-нибудь из жнецов европейских отделов, если бы, к примеру, отправилась в отпуск по местам силы в Британии, и тебя бы сцапал какой-нибудь Грелль Сатклифф, — Кид неспешно приближается ко мне и садится рядом, полы черного пиджака распахиваются, открывая белоснежную рубашку, — он бы тебя выпотрошил на месте без суда и следствия, как преступницу против природы жизни и смерти. — Звучит дерьмово, — перебираю холодную цепь кандалов, нервно теребя толстые звенья. Пульс в ушах стучит громче, чем играет музыка. Кажется, я на пороге панической атаки. — Как Шинигами первородной силы, я мог бы смягчить приговор, к примеру, сформулировав его как замену казни на обязательную службу в офисе Шинигами в течении, допустим, двухсот-трехсот лет, без права покидать Город Мертвых, — он ухмыляется, глядя, как расширяются мои глаза. Двести-триста лет? Все, кого я знаю, состарятся и умрут, останемся лишь я да Итадори Юдзи?..       Блять, ну, чего уж греха таить, на каких-то пару тысяч лет такой, как Кид — будет только один во всем ближайшем Мироздании, пока не станет готов последовать по пути своего же отца и уйти на покой добровольно, уступив место своему наследнику. Ведь пока другие жнецы — это бывшие люди, выбравшие при жизни окончить её самоубийством, и как следствие приговоренные Небесной Канцелярией к извечной работе по упокоению душ, этот — фрагмент души существа, нареченного божеством Смерти. Фрагмент души, ставший человеком и прошедший весь соответствующий путь боли и счастья прежде чем линии Санцзу на его волосах сомкнулись кольцами, ознаменовав гибель его отца и короновав его новым Шинигами. Ответственным за баланс и безопасность в этой части мира. И если у меня есть шанс отмазаться от претензий Коллегиума жнецов, попросив у Кида милости, то я буду дурой, если упущу его.       Решаюсь взять инициативу: — Еще раз искренне соболезную, — осмеливаюсь положить ладонь на колено шинигами, дорогая ткань его брюк приятно ощущается под пальцами, — не пойми неправильно, но… Моя жизнь сейчас в твоих руках точно так же, как год назад твоя зависела от меня. Кид не отвечает сразу. Долго смотрит мне в глаза, и я тону в затягивающем желтом огне его взгляда. Даже у демонов это не столь пронзительно. По хребту то и дело пробегают мурашки, пока эти несколько секунд тянутся мучительно долго. — Ты не убила меня потому, что я тебе понравился, — блять, как же колко он это произносит, — и я тогда не стал расправляться с тобой оттого, что это оказалось взаимно. Лисица, прошу, не путай личное со служебным, я…       Перебивать шинигами — верх невежества, но мне уже все равно. — Но ты — дитя первородной силы, ты имеешь полномочия переписать приговор! — Заглядываю ему в лицо снизу вверх. — Я никого не вытаскивала с того света только по собственной хотелке, Кид, это я тебя прошу!..       Снова этот долгий взгляд. А потом он наклоняется неприлично близко, ухмыляясь, словно Чешир: - Присягнешь быть у меня на службе, быть моим информатором в пределах вашего архипелага, оказывать помощь моим заклинателям в случае проводимых ими там операций? — На какой срок? — Едва срывается у меня. — Навсегда, кицунэ. Быть информатором, помощником на подхвате, а в качестве зарплаты — отмена казни? Чудесно. — Могу ли я совмещать эту работу с какой-либо другой деятельностью, связанной с шаманами? — Уточняю на всякий случай. Сердце колотится, как бешеное. — Конечно, — Кид проводит кончиками пальцев по цепи моих кандалов, — ты можешь уведомить вашего Сильнейшего сразу, как только вернешься, что в результате халатности нового руководства верхушки шаманов, твоя жизнь была подвергнута опасности, и теперь Шибусен может периодически прибегать к твоим услугам. И, да, Лисица, — его голос приобретает металлические нотки, — ты можешь сколько угодно призывать мертвых в Междумирье, но если хоть кто-нибудь хоть раз заикнется о том, чтобы ты стащила чью-то душу, ты сиюжеминутно даешь знать напрямую мне, ты меня поняла? — И уже чуть более спокойно, он добавляет. — Пусть лучше я оформлю все ритуально и документально, лишь бы те, кто явятся к тебе с таким запросом, подадут вескую агрументацию возвращения той или иной души. — Поняла, — у меня дрожит голос, слезы от морального облегчения готовы вот-вот хлынуть. Сегодня я не умру. — Знаешь, что забавно? — Он откидывается на спину, его ладонь ложится мне между лопаток, и движется вниз, к пояснице. — Сейчас твое сердце колотится так же быстро и испуганно, как в тот момент, когда ты осознала, что я раскусил твою природу. Ты действительно насмерть меня боишься, или просто не умеешь контролировать эмоции? Подъеб засчитан. Брякаю раньше, чем успеваю подумать: — Конечно боюсь. Боюсь, что в этот раз ты тоже не дашь мне кончить. — Что? — Непроницаемая маска невозмутимости моего собеседника дает трещину, скулы Кида едва заметно берутся румянцем. — Что? — Протягиваю ему перехваченные цепью запястья, и осознание, что точка невозврата пройдена, окутывает разум розово-золотой негой. — Нет, я это с тебя не сниму, — кулак шининами накручивает цепь, вынуждая меня резко податься навстречу, и молодой мужчина ловит мое лицо в миллиметре от своего, — во всяком случае, не сразу. Я еще в прошлый раз поняла, что этот папин сыночек любит доминировать. Что ж, если это тоже цена моей целой шкуры — пусть. Тем более, что как ни крути, он действительно хорош. Чтоб его!..       Пересекаю этот самый миллиметр, кусая шинигами за шею чуть ниже уха. Символически, едва мажу выпущенными клыками. Его парфюм ласково заползает в легкие, заставляя чувствовать нарастание животного голода еще сильнее. От укуса он вздрагивает, и с усмешкой на миг отстраняется, чтобы как следует запустить пальцы мне в волосы на затылке и встретить мой рот поцелуем. Ты прав, Кид, я очень тебя боюсь, это обусловлено как твоей природой, так и моей, кицунэ и шинигами — естественные враги, но это не мешает мне тебя хотеть, вот так, на пике стресса, будучи загнанной в угол. Поцелуй получается жадный, горячий, я задыхаюсь от того, как по-хозяйски напористо его губы и язык ласкают мои. Еще секунда — и Кид поднимается, сбрасывая пиджак: — Так в чем ты там меня упрекнула? Ответить не успеваю. Он раздвигает мои ноги, небрежно откидывая таким грязным движением ткань подола моей юбки и подтягивая меня к самому краю дивана. Опускается на колени между моих бедер, капрон колготок издает жалобный треск. — Ты не мог бы, все же, снять цепь, — лепечу дрожащим голосом, но попытка бесполезна от слова «совсем». — Не слышу, что скулит пойманный зверек, — точеные пальцы шинигами отодвигают тонкую полоску моих трусов вбок, и уже через долю секунды меня непроизвольно выгибает от ощущения его горячего дыхания на нежной и уже влажной плоти. — Почему я делаю тебе одолжение в виде спасения твоей шкуры, и я же по итогу чувствую себя должником, а, Лисица? — Он награждает мокрым поцелуем чуть приоткрывшиеся лепестки моей киски, вынуждая меня судорожно тихо ахнуть. — Ты ведь воспитанный хороший мальчик, а воспитанные мальчики не оставляют без оргазма тех, кого трахают, — нахожу в себе самообладание съязвить, звякнув цепью, прикусываю кулак, — вот тебя совесть и мучает, господин правящий Шинигами!.. Вместо ответа Кид с ухмылкой развязно мажет языком по всей длине промежности, одной рукой впиваясь мне в бедро, а второй придерживая кромку моих трусов. И повторяет это движение, и еще раз, и еще, глядя в глаза одновременно и с издевкой, и с жаром. Волчий желтый снова, как и впервые, гипнотически неумолимо вытягивает из подсознания потаенное: давай, расслабься и покажи, как ты меня хочешь. Как будто меня, кицунэ, такую восприимчивую к считыванию энергопотоков на тонком плане, заперли в комнате со стенами из обсидиана, и здесь и сейчас он заставляет всплывать самое грязное, самое грешное. Прикосновения языка к клитору ощущаются безжалостно сладко, и я непроизвольно раздвигаю ноги еще шире. Кид не комментирует это, лишь оскаливается в усмешке. Запрокидываю голову на край спинки дивана, взахлеб вдыхаю и выдыхаю, позволяя шинигами работать языком так старательно, словно это не я здесь расплачиваюсь натурой за оказанную милость, а он. Кончик языка раз за разом влажно соскальзывает с клитора вниз вдоль вульвы, лаская преддверие лона, и ведомая этими ощущениями я непроизвольно подаюсь бедрами навстречу, вызывая у молодого мужчины тихий довольный смешок. Великолепно знаю, о чем он сейчас думает, но плевать, пусть. Кид — не тот человек, который стал бы самоутверждаться за чужой счет, тем более меня. Он хорош, и заслуженно это знает. Так пусть сегодня моя очередь получать удовольствие, ну. Кид отстраняется, вставая и деликатно облизываясь, но лишь для того, чтобы шагнуть к санитайзеру на журнальном столике: — Ты бы себя видела, — щедро протирает руки спиртом, прежде, чем снова приблизиться ко мне, — тебе к лицу раздвигать ноги вот так, и быть такой мокрой, — браслеты цепи на моих кистях со щелчком расстегиваются и падают, он стаскивает с меня свитер, мои соски тут же твердеют на прохладном воздухе. — А тебе к лицу мне отлизывать, — опять говорю раньше, чем фильтрую собственную речь. — Знаю лучшее применение твоему язычку, чем ядовитая болтовня, — Кид вновь опускается между моих бедер на одно колено, и в этот раз меня ласкает не только его рот, но и пальцы. И у меня в единый миг пропадает способность соображать хоть что-либо. Его пальцы — такие изящные, как у пианиста, сперва указательный, а затем средний раскрывают меня, как раковину с жемчужиной, бесцеремонно и настойчиво, пока кончик языка стабильно ритмично стимулирует клитор. Скулю что-то нечленораздельное, но шинигами прекрасно знает — прерываться и переспрашивать означает откатить удовольствие до практически исходной точки. — Вот так… — единственное, что у меня срывается вменяемо, и сквозь пелену расслабления и удовольствия ощущаю, что он опять улыбается, не прекращая ласку. Его пальцы, двигаясь внутри, невыносимо точно попадают туда, куда нужно — подушечки ритмично и плотно скользят по задней стенке, с каждым движением, с каждым сгибанием и разгибанием буквально приближая мою разрядку. Замираю, затаив дыхание и сгоняя все ощущения туда, вниз, где теперь горячее и туже всего. И через секунду оргазм пульсирующими волнами рвет остатки сознания в клочья так приятно и остро, что меня на этот раз выгибает абсолютно неконтролируемо. — Вот умница, — Кид позволяет мне отдышаться прежде, чем его руки сгребают меня в охапку. Разворачивает меня к себе спиной, его руки уже сминают мою грудь, пропуская соски между пальцами. Рвано дышу, откидывая голову ему на плечо, но хрипловатый шепот заставляет немного прийти в себя: — Зря расслабилась, маленькая лисичка, — нажимает на поясницу, заставляя встать на диван коленями и прогнуться. Упираюсь локтями о спинку дивана, и испытываю иррациональное спокойствие от осознания, что сейчас будет. Этот шинигами не обидит. Этот шинигами сделает так, что будет хорошо. Киска мокрая настолько, что член проскальзывает туго, но без капли дискомфорта. Кид заполняет меня собой одним медленным толчком, замирает едва не задев шейку матки. Только что кончившее лоно трепещет при малейшем движении, Кид прижимается грудью к моим лопаткам, упираясь одним коленом рядом с моей ногой, его дыхание щекочет мне затылок: — Не больно? — Нет… — стон получается слишком развязный, но мне плевать, качаю бедрами навстречу, давая ему понять, что я привыкла. Шинигами отстраняется, накрепко сжимая меня за талию, и я тону в бесконечности таких горячих, таких глубоких и сладких толчков. Раздвигающих широко и сильно, растягивающих и раскаленных. — Ты всегда такая послушная? — Член в моей киске не мешает ему говорить, хотя судя по прерываеющемуся шепоту, дается это ему с трудом. — Или только потому, что я спасаю тебя от расправы, а, Лисица? — В моменте шинигами загоняет член так, что мои стоны срываются на жалобные крики, но он тут же меняет угол, снова налегая грудью мне на спину и запуская пальцы мне в волосы. — В любом случае я всегда могу рассчитывать на тебя, ведь так? — Да!.. — Я уже сама не разграничиваю, соглашаюсь ли я с его словами, либо же сейчас мой утвердительный стон — это призыв не останавливаться, и Кид не останавливается, наотмашь растрахивая мою киску. Плыву от ощущений и этих абсолютно развратных звуков — мои просительные вскрики, хлюпанье между моих ног, его дыхание, шлепки его бедер о мои и гул нашей крови. В моменте удары члена изнутри ускоряются, и шинигами рывком выпрямляется, прижимая меня к себе. Член пульсирует глубоко внутри, изливая в меня не только семя, но и живительную проклятую энергию, которая тут же устремляется по жилам раскаленным металлом, дарящим силу моей лисьей природе. — А если я… — договорить мне не дают. — Залетишь — воспитаем, — отрезает чуть насмешливо, невесомо целует меня в плечо и натужно выскальзывает, — хотя если шинигами и кицунэ однажды в истории человечества сделают ребенка, то мне страшно подумать, какой силой сможет обладать такое дитя. — Кид делает шаг к столу, достает из ящика влажные салфетки. — Останешься на ночь? Мне бы в душ прямо сейчас. Беру салфетки у него из рук: — Элизабет и Патрисия меня загнобят, если увидят. — У пацанесс сегодня выходной, — Кид помогает натянуть свитер, — завтра отправлю тебя через портал прямо к дому. Адрес ведь тот же, что и в прошлый раз? Улыбаюсь, представляя ближайшую перспективу. Нет, сегодня я никуда не спешу. *