Часть 1

Джону не спится. Он раз за разом просыпается, мучимый кошмаром о взрыве, которого никогда не видел. За окном — звёзды. На голом теле — шрамы: от глубоких укусов, от плетей, молний, ядовитых ожогов, — каждый из них любила бы женщина, если бы Джон умел удержать рядом хоть одну. В его квартире — пусто. Звуки Сан-Франциско заглушают тишину — может, в этом причина: нет рокота двигателей, к которому прикипел за пятнадцать лет. Джон, наверное, не выдержит тишины, если подаст в отставку. Или если его вдруг сделают адмиралом. Адмиралы не садятся в капитанское кресло, — знает Джон и поправляет четыре старых шашечки на плече. В баре сидит один. Только-только вернулись из пятилетнего путешествия, все соскучились по Земле. Флокс улетел в отпуск домой, Т'Пол давно не горит любовью к Вулкану и получает квартиру здесь: возвращаться в дом матери — пытка. Джон захаживает к ней пару раз, на чай не остаётся, с визитом к себе не зовёт — зачем приходит, не знает. Посмотреть, что у неё всё в порядке? Возможно. Джон не знает, в порядке ли сам; Портос год назад умер. Джон хоронил его в глуши на чужой луне. Не возвращаться же назад, только чтобы предать его земле здесь, дома? Хороший пёс. Был. Джон не может расстаться с его ковриком, но больше никогда не заказывает сыр. Портос издох просто от старости, Флокс подтвердил, но приятнее же корить себя, чем понимать, что жизнь идёт своим чередом, правильно? Он летит в космический музей. Его лицо красуется у входа рядом с Гагариным и Кокрейном и ещё напротив буфета для инопланетных гостей. На Джона никто не смотрит, пока он идёт до нужного зала. Музей работает круглосуточно, наплыв посетителей с земного и других шаров невероятный — у развлекательной программы ночью особенно хороший спрос. Дети с маленькими моделями «Энтерпрайза» проносятся мимо, Джон слышит: «Дефлекторы отключаются, перезаряжай на максимум!..» — наслушались по радио его журналов. Он пытается протолкнуться к выставке, возле которой толпы как возле главного сокровища человечества. Там куски NX-01. Первого «Энтерпрайза». Кое-кто непременно убил бы за такое всех учредителей, — Джон уверен, уверен, кое-кто долго бы возмущался, прежде чем смириться, что его детище расчленили по кусочкам (хотя взяты лишь небольшие срезы обшивки). Вот экспозиция капитанской каюты: вроде бы и так, и баскетбольное кольцо висит, и картины с кораблями, — только всё равно недостоверно. Совсем не пахнет псиной, — усмехается Джон. А без этого — не его каюта. Рядом — огромная панель, рассказывающая обо всех членах экипажа. И ещё о тех, что не полетели в поход на зинди, и о тех, что перешли потом на «Колумбию», и о солдатах МАКО, и о погибших. Джон смотрит на мёртвые лица, ненавидит читать имена. Со старого фото улыбается человек — кажется, Джон только несколько часов назад дал всем отбой и видел, как он подмигнул, спрашивая о последнем матче: знал ведь, что его команда выиграла, знал, что Джон не был рад проигрышу своей, и всё равно не боялся капитанского раздражения. Джон ясно видит, как он подмигивает — последнее, что сделал в своей жизни, — кто вообще подмигивает, когда половина тела — в мясо? Кажется, только несколько часов назад Джон сжимал то, что осталось от его руки. На деле — несколько лет прошло. … Джон просыпается от кошмара о взрыве, которого никогда не видел. За иллюминатором — звёзды. Вахта закончилась совсем недавно, двигатели шумят, как обычно, и каюта за семь лет стала домом больше, чем квартира в Сан-Франциско, больше, чем на старом корабле — опытный, привык быстрее. Но иногда, как сейчас, Джон спит здесь ужасно. Помнит долго, как отсек озаряет вспышкой, как внутренности зелёные, синие, красные разлетаются, как он сам кричит в ужасе, — никогда не видел он того взрыва, не было его там, но воображение мастерски придумывает подробности. Если знал подробности тогда, перенёс бы к чертям конференцию. А так только голос пропал, когда говорил: «Этого мы достигли…». Потом, конечно, выровнялся: это был самый ответственный момент в его жизни, даром что речь была написана в последнюю ночь. Кто-то предупреждал его за бокалом виски не делать так, не откладывать на потом — потом лишь чёртова ответственность и надавила. Как представил, что выйдет на миллионную аудиторию, так сразу и написал. Как представил, что его убили бы, если бы не написал, вдохновение полетело. Т'Пол убила бы его как раз за двоих, как прикончила взглядом выдвинутого представителя людей, попросившего экипаж улыбаться — исторический момент, а на них лица нет. «Проявите уважение», — сказала она таким тоном, что Джон, который договорил речь лишь на ненормальном чувстве долга, испугался, вдруг он сам недостаточно уважительно себя вёл. Кроме Джона никто не наклонялся низко, почти касаясь ухом, чтобы расслышать хрипы выжжённых лёгких, никто не пытался разобрать слова по остаткам губ, никто не говорил: «Всё будет хорошо». Потому что все понимали, насколько глупо обнадёживать без пары мгновений труп. Труп замер, думая, что всё будет хорошо. Джон спрашивает себя, почему не очнулся раньше. Не отвечает. Не знает. Поэтому вскакивает вновь, когда воображение подкидывает ему в руки оторванную голову — совершенная отсебятина, но он ковыляет до душа и пытается смыть с себя кровь, которой голова во сне всё брызгала, и брызгала, и смеялась в его ладонях. От вины не отмоется. Нет в этом его грёбаной вины, — чеканит Т'Пол, смакуя английское ругательство. — Нельзя брать на себя ответственность за всё, разрешаю ослабить эту капитанскую привычку и отпустить. — Отпустила? — спрашивает Джон с болезненной необходимостью. — Полегчало? Т'Пол вздрагивает и ведёт плечом, думая. — Нет. Но меня не мучают кошмары. — У вулканцев их не бывает, — закрывает лицо руками Джон и говорит глухо. — Не тебе меня учить. Пищит дверь — Т'Пол больше не хочет разговаривать. Зря они затеяли в кои-то веки пройтись по душам, только раны разбередили. Джон ждёт, когда она выйдет, но она всё ещё стоит рядом. Тогда он убирает руки и поднимает взгляд: хочет уколоть, поддеть, выплеснуть яд, потому что иногда она не понимает по-другому. Но её лицо заставляет сердце спрятаться далеко-далеко, чтобы она не добралась и не выцарапала его без остатка. — Я чувствовала четверть всей физической боли, что испытывал он, когда умирал. Я психически с ним сгорела, моя регуляция отмерла, я месяц провела на Вулкане, восстановив с нуля лишь четыре процента, и год у меня была каша вместо мозгов, — не пойму никогда, почему вы меня не отстранили, я могла убить вас плохими расчётами. Я думала, легче пристрелить себя, чем прокладывать путь ментальным связям, — у вулканцев физика тела глубоко интегрирована с психикой, да будет вам известно. Иногда и Джон не понимает по-другому. Иногда и Джон, проснувшись от взрыва, думает, что лучше уж это, чем возвращаться на Землю и идти прямиком на могилы. В памятные даты дорога туда истоптана. Мама рядом с отцом — не ждут его, просят уходить и не возвращаться, не оглядываться — не желают, чтобы Джон покоился рядом с ними. По крайней мере, не сейчас. Улыбка трогает пересохшие губы: а ведь столько было возможностей! — правда, если бы он затерялся во времени и его испепелило бы искажениями, врядли кто доставил бы его тело на Землю. По меньшей мере три раза команда считала его погибшим, и три раза величайшее облегчение охватывало усталые лица, когда он приходил живым. По меньшей мере. Джон очень не любит, когда ему так радуются, потому что, значит, он где-то просчитался и чуть всех не подвёл. Взрыв. «Мы… опоздаем?.. Мы…» Темно. Боже, как темно!.. Варп работает исправно, дежурные на месте, мостик под контролем, и Джону тут делать нечего. Он давно не спал, он чувствует себя больным и идёт в медотсек попросить снотворного, чтобы отрубиться на полсуток. Но его перехватывают, едва он сходит с лифта. По старинке идут в ангар, где больше места, чем в конференц-зале, — Малкольм в своём репертуаре, помнится, в первый год на старом «Энтерпрайзе» похожим образом праздновали его день рождения. Теперь празднуют последний год, когда Малкольм служит под началом капитана Арчера. Шутят, смеются, передают друг другу куски торта (обязательно ананасового) и вспоминают все грехи коммандера Рида. Надоело ему столько лет терпеть их, — закатывает глаза Хоши, но она и сама подумывает о помощи неопытным «специалистам» с новых кораблей. Автоматизация решает многие проблемы, однако если компьютер не уловит крохотную восходящую интонацию и приветствие распознает как пожелание загнуться в уборной, попробуйте, капитаны, выкрутиться и не допустить межрасового конфликта. Т'Пол уходить не думает. У неё какая-то пружинка внутри сломалась, её заклинило девять лет назад — она горло срывает в спорах с командованием и просит отозвать решение о её переводе с «Энтерпрайза» каждый раз. Ей, может быть, совестно бросать Джона, может, самой хочется не уходить; у вулканцев жизнь долгая, успеет наслужиться у кого-нибудь потом; сама станет капитаном, в конце концов. Джон рад за неё в любом случае. Малкольм, с проседью в висках, в центре внимания — уж не вспомнишь, что пришёл он во флот невероятно скрытным и недоверчивым и как измучились они просто в попытках узнать, что он любит есть. Теперь в его словах даже бывают проблески оптимизма — это странно, это было так странно, что он стал улыбаться чаще: в нём тоже треснул криво склеенный стержень девять лет назад, он тоже пришёл слушать речь Джона лишь потому, что упрямство у Ридов в крови. Он тоже поднимает бокал вместе с остальными. Оглядывает всех, смотрит в глаза Джону и произносит тост: — За Объединённую Федерацию планет. Все одобряют: хороший тост. Федерация растёт, цветёт и простоит ещё очень много лет. За этим они летали, за это бились и за это умирали. И это нужно сказать вслух. Джон, Т'Пол, все смотрят на Малкольма выжидающе. Он поднимается. Они пьют за очередной год, в котором Трипа снова не будет в инженерном.