Что-то потерянное

      Они гуляли по пустынному, чахнущему осеннему саду у поместья: юная графиня в богато расшитом голубом плаще слева, а её верный рыцарь с уже начинавшей проглядывать в волосах сединой — справа. Рыцарь был единственным, кому дозволялось носить здесь меч, не считая стражи и самого графа, и он очень гордился этим правом. Он чинно вышагивал вперёд, а его «маленькая весёлая рыбка», как любил он шутливо называть Её Сиятельство, прыгала по камешкам как расшалившееся малое дитя. Впервые ему не хотелось одёргивать её и призывать к приличиям — потому что очень скоро отец графини собирался устроить помолвку своей дочери с очень выгодной партией, а там, как известно, детство заканчивалось уже на пышном пиру, за столом, подле суженного. Скоро она забудет игры, пирожные и котят. Но пока рыцарю не хотелось разрушать выстроенную ею иллюзию покоя. Воистину удивительно, ибо она обо всём знала, но как будто бы откладывала тревожные мысли куда-нибудь на дальнюю полку.       — Родерик, в этот пруд можно выпустить крабов? — спросила девочка, указав на спокойную водную гладь. — Представь, как было бы здорово. Крабы бы подрастали, а мы могли бы всегда есть их свежими на ужин.       — В некоторых пресных водах крабы встречаются, Ваше Сиятельство, — подтвердил рыцарь. — Но, боюсь, они будут не так вкусны, как те, что из моря. Соль пропитывает их панцирь и проникает в мясо, а варятся они…       — Ну так мы можем заселить пруд крабами?       — Можем. Но сначала нужно спросить у Его Сиятельства, вашего отца. Думаю, он охотно исполнит эту шалость.       Её глаза небесного цвета, быстрые, внимательные, устремились на него.       — А ты можешь передать ему, что я не хочу замуж за этого Вардевильда?       — Вар Дер’Вальда, — усмехнувшись, поправил рыцарь. — И нет, Ваше Сиятельство, я не могу.       — Почему? Я тебя обидела? Ты меня больше не любишь?       — Я любил вас даже когда вы бросали в меня комками каши. Но это поручение мне не под силу, госпожа Алинора, я имею мало влияния в той области, о которой вы говорите. Марьяжи… лучше обсудить с вашей матерью.       — Как будто я не знаю, что она скажет. Наверное, я им надоела и они меня больше не любят. И ты тоже.       — Это не так, Ваше Сиятельство, — поспешил возразить рыцарь. — Здесь не найти ни одного, кто не питал бы к вам любви. Брак — он лишь для вашего удовольствия и счастья.       — Сам-то веришь, Родерик?       За это он восхищался ею более всего — она вдребезги разбивала его красивую ложь, умная не по годам и не по годам беспощадная к правде.       — Ты седой ребёнок, — хмыкнула она.       — Почему же, Ваше Сиятельство?       — Потому что веришь во всякие глупости. Но ты смешной. И добрый. Я бы вышла замуж за тебя.       — Бросьте. Вам прочат в мужья молодого красавца, а я стар, да и лицо у меня… — помедлив, он указал на шрам под глазом. — Сами видите.       — А кто решил, что красота — это главное?       — Если бы я мог ответить на ваш вопрос…       Она отвернулась, осторожно ступая по причудливо выложенным камням. В ветвях голых деревьев завывал ветер, сад умирал в тишине, и рыцарь подумал о том, что он такой же, как этот сад. Или почти такой же. Зима, произнёс он про себя. Когда выпадет первый снег, боги заберут его из этого мира — и он даже не успеет выпить эля на пиру в честь её помолвки. Не увидит жениха, того, в чьи руки она перейдёт, отпустив его локоть, за который держалась с младых ногтей. Нет ничего хуже этого — отдавать, не представляя, насколько бережным будет тот, второй.       — Если я что-то могу для вас сделать… — начал было он, но осёкся под её не по возрасту жестким взглядом, приглаживая свои бакенбарды.       — Что ты можешь сделать? — спросила юная графиня. — Выкрадешь меня? Тебе отрубят голову.       — Да, к сожалению, — признал рыцарь с угрюмой улыбкой. — Но если вы не хотите замуж, Ваше Сиятельство, единственный выход — бежать.       — Ты не всерьёз.       — Отчего же? Я серьёзен как никогда. Прикажите челяди седлать коней, мы выберемся за пределы поместья, будто бы на прогулку верхом, и поскачем куда глаза глядят — вашего желания будет достаточно.       Он наблюдал, как эмоции на её лице стремительно сменяли одну за другой — робкая надежда, строгость старшей сестры, ополчившейся на брата за выходку, праведный гнев, так часто портивший лик её собственной матери, которая могла целыми днями не выходить из покоев, с презрением взирая на мир из окна. Не так давно, казалось, юной графине было всего десять, а у него в волосах было поменьше серебристых нитей. Она пугала служанок чрезмерной резвостью, но её любили — все любят добрых и славных отпрысков своих господ до тех пор, пока те в полной мере не познают, кем являются. Невинность уходит, как за весной наступает лето. Вслед за невинностью приходит пора исполнить свой долг. Для мальчика — взять в руки щит и меч, а для девочки — стать женой какого-нибудь дворянина.       — Я не могу, — сказала она, помедлив. — Отец разгневается, что я убежала. Он обещал меня этому Вардевильду.       — Вар Дер’Вальду, — вновь поправил рыцарь.       — Какая разница?! — закричала она. — Я тебя больше не увижу! И Мальку, и Гретку не увижу, никого! Уговори отца, пусть отправит тебя со мной! Ты мне нужен!       — В Назаире у вас будет много верных защитников, возможно, даже лучше меня, и…       — Кто может быть лучше тебя?       Она спрыгнула с камня и бросилась к нему, обхватив за спину тонкими, как молодые ветви, руками, и ему невольно пришлось обнять её за плечи, чувствуя под ладонями мягкий бархат накидки. Он слышал её плач и постукивание зубов, так по-детски, подумалось ему, ну что же с ней делать? Слова не шли. Где-то в глубине сада протяжно крикнула птица — и снялась с места, хлопая крыльями. Рыцарь бережно ухватился за маленькую нежную пятерню, не знавшую ничего тяжелее иглы для вышивания. Ему пришлось снять грубую перчатку, чтобы дотронуться до живо розовеющего личика, свежего, как маргаритка, влажного из-за потянувшейся из ноздри прозрачной струйки.       — Если бы ваши слёзы могли останавливать войны, — заметил рыцарь примирительно, — мы бы всегда жили в мире. Но, к сожалению, они обладают ценностью только для меня, госпожа Алинора, ибо меня же и волнуют… Душу мою, гм, бередят… Я сделаю всё, что смогу, если это вас осчастливит. Для меня нет ничего важнее вашей радости. Вы для меня… как радость, в это мрачное время.       — Тогда, — графиня достала платочек, промакивая мокрые глаза, — я нареку тебя Рыцарем Радости. Если ты последуешь за мной после моего замужества, клянусь, что… не отвернусь от тебя. А если ты пожелаешь повесить меч на стену, у тебя всегда будут угол и земля… чтобы дожить свой век в покое.       Он стал перед ней на одно колено, склонив седую голову, и девичья рука с целомудренной лаской коснулась его бакенбардов. Рыцарь зажмурился, запоминая это прикосновение. Графиня выпрямилась и всё глядела вдаль, ковыряя ноготком сапфиры на застёжке плаща у горла.       — Иди же, — наконец, поторопила она, — и скажи моему отцу то, что сказал мне. Скажи, что поедешь со мной, Рыцарь Радости. И никогда, никогда меня не оставишь.

***

      — Разрешите сказать, Ваше Сиятельство, — помолчав, подал голос сидевший напротив неё латник, рослый, в доспехах, покрытых застарелыми царапинами и щербинками, с рваным шрамом у рта, — ничем тот верзила на Рыцаря Радости не походил. Он ежели хотел бы — так пообчистил бы ваши вещички на телеге у корчмы, будь там чего ценного. Я видел Рыцаря Радости, можно считать, я его знал! Человек, который одинаково и бабочке крыло погладит, и башку срубит, песню в чертоге споёт и врага освежует. Тот-то, знамо, на подлости одни способен. Ни к чему нам за ним гнаться, Ваше Сиятельство. Поедемте домой, останемся в Цинтре — может, там и нильфы, а всё-таки путь к Марнадальским Ступеням вам заказан. Если всё раскроется…       — Ты что же, Корбин, — фыркнула Алинора, — не уважаешь последней просьбы твоего господина? Он тебе наказал беречь меня, каждый приказ выполнять, а я слышу: «Поедемте домой, останемся в Цинтре»! Нет больше Цинтры, есть провинция империи, мы никто и ничто. А в Назаире ещё есть люди, которые поднимут мечи. Человек, которого ты подлецом назвал — один из них.       Сначала корчмарь в деревушке, затем трактирщик в «Шафране и перце» — все хором после отсыпания звонкой монеты охотно подтверждали, что видели рослого рыцаря в отливающих синевой латах не сегодня, так вчера. И она догадывалась, что назаирец всё ещё находился в Горс Велене, просто никому не показываясь на глаза. Ждал корабль. Был у него и другой путь — по суше, через юг Темерии и дальше, дальше, пока есть силы, но Алинора всё же сомневалась. Интуиция не обманула её, приведя сюда, и всё та же интуиция подсказывала ей, что встреча ещё впереди.       Корбин, неизменная «правая рука», однако, отправил весточку на юг, домой. Собирайте всех, писал он. Всех, кто ещё в седле, всех, кто не забыл милости покойного сюзерена.       — Даже ваш муж не отрицал бы, что это безумно, — буркнул он тогда, отложив перо.       — Напротив, — возразила графиня, — мой муж был назаирцем, он бы меня поддержал, как я поддержала его. Сколько людей у нас есть?       — Сотня — это те, что верны, госпожа Алинора, — Корбин почесал заросшую щёку. — Костяк, на который полагалась ваша семья. А ваша сестра…       — Нет, — она подняла руку. — Ей ничего писать не нужно. Из Ковира слишком долго ждать ответа, да и бесполезно — когда знаешь его. Она всегда была трусихой. И не любила меня.       Они расположились у огня в общем зале, Алинора смотрела, как выпившие горожане режутся в карты или перешёптываются о последних новостях. За вечер она осушила два кубка дрянного вина, завела четыре знакомства, которые хотелось как можно скорее оборвать, и в эту ночь, перед тем как отойти ко сну, намеревалась достать из дорожной сумы Корбина карту, как делала и прежде. Она чертила пальцем от самого севера Назаира вниз, к Йелене, гладила линии трактов и дорог, останавливалась на точке, поверх которой красноречиво стоял крест. Ассенгард. Руины.       — Рыцарю Радости было уже за семьдесят, когда его там казнили, — сказал Корбин, явно приметив в её взоре острую тоску.       — Он предрекал себе смерть намного раньше, — усмехнулась горько Алинора. — Сразу после заключения моей помолвки с Ронаром. Он говорил: «Увидите, Ваше Сиятельство, с первым снегом придёт беда». Мрачный дурень. Он сражался за правое дело — и он погиб.       — Возможно, нам стоило бы почтить его память? В Ассенгарде ныне навечно властвует тишина. О нём слишком много рассказывают, чтобы даже самый опасный разбойник туда сунулся.       — Мы так и поступим. Но сначала нужно найти того, из-за кого я сюда приехала.       Трусиха, подумала она в ту памятную ночь в корчме, лёжа под одеялами. Затем произнесла это слово мысленно ещё раз. Трусиха. Стоило ли упоминать о том, что многие наверняка за глаза отзывались о ней похожим образом, когда она в спешке покинула Назаир и отправилась на Север? Она продала всё, что имела там — всё, кроме верных людей, не согласившихся оставить её. Она уехала в Ковир, к сестре, и только совесть, вконец заевшая душу, заставила вернуться спустя годы — в сопровождении небольшой свиты графиня Вар Дер’Вальд плыла морем, следовала по равнинам и холмам, не строя чётких планов и не глядя в будущее. Чаще всего она смотрела на грязь, в которой тонули копыта её лошади, и ругала свою ноющую с непривычки поясницу. Ронар, думала она, за что ты заставил меня родить тебе двух дочерей и сына, вот уж за что я тебе точно не благодарна, Ронар, ведь я уже никогда не буду молодой и весёлой, как раньше.       Лишь на середине пути её настиг финал, такой, каким она его себе представляла наиболее ясно — поклон мужниным костям, Метинна, остаток дней в душной горнице, со служанкой, приставленной старшей дочерью. Сначала будто бы из страха одиночества, и только после — озарение: хорошо удовольствоваться хотя бы этим. Ролью матери, которая уже не так нужна.       — …Нет, сказала я себе, это не Родерик. Родерик был Рыцарем Радости — а Радостью была я. Он мог сколько угодно предсказывать себе смерть и жаловаться на старые кости, но со мной он начинал верить в кракенов, которые на суше превращаются в лужу, и он хотел знать, что можно найти за Синими горами. Человек, с которым я говорила в корчме, не понимал радости. Её у него… вырвали? Вырвали, словно горячее сердце. Туша зверя ещё тёплая, дымится, но сердца нет. Он открыл рот — я уже догадывалась, где лежат его корни. Там же, где корни моего мужа. Он солгал о своей фамилии — я догадывалась, зачем. Арнскрон — резиденция Вальтера Майа Ромилла. Простое имя простого человека, как же…       — Не кажется ли вам, Ваше Сиятельство, что эта история дурно пахнет? — спросил Корбин, заглядывая в опустевшую кружку.       Алинора протянула руки к очагу.       — У меня были подозрения, — согласилась она. — А потом он сказал: «Я бросил двоих женщин, любящих меня, ради того, чтобы искупить свою вину».       — Это он тоже сочинил, Ваше Сиятельство.       — Нет. Он был искренним. Помню, я посоветовала ему вернуться. Вернуться к одной из них… Затем мы попрощались, я легла в комнате, за которую заплатила, и не спала всю ночь. Я думала, да, так сделает тот, кто почитает себя разумным, тот, кто не пойдёт на риск ради призрачного успеха — он вновь заберётся в тёплую постель к своей жене, девице, да кому угодно. Он забудет этот кошмар: людей на остриях копий, мёртвых лошадей и их раздавленных седоков, огонь и смрад. Он в безопасности. Зачем менять счастье на что-то другое?       — Так сделает тот, у кого нет чести! — горячась, заявил Корбин. Алинора с хитринкой зыркнула на него и он тут же смешался. — И… И он, разумеется, если я его раскусил.       — Снаружи раздался стук копыт. Он уехал. Выслушал меня, а сделал всё по-своему, упрямец. Я стала размышлять, и под утро уже всё… переменилось.       — Да, — латник с благодарностью кивнул приблизившейся с кувшином девице. — Я тогда вышел с рассветом на мороз посс… облегчиться. Дерево себе присмотрел, значит, а вы за спиной как гаркнете: «Едем в Горс Велен, Корбин!». Я уж посчитал, что вы с вином перебрали.       Графиня подавила смешок, закрыла глаза. Где же он, этот Арис Арнскрон, назаирская фальшивка? Не мог ведь сбежать — не сейчас, когда дела так повернулись. Если сбежал — нужно догнать. Но она в это не верила.       — Сотня в Цинтре. В имении, где я не была… так давно. Как знать, вдруг они окажутся теми, кто счастлив? К чему им отвечать на зов?       К тому, что они любят меня. Сначала Назаир. Потом — Цинтра. За Цинтрой — всё, что они отняли. Чёрные. Нильфгаард.       Корбин хотел что-то добавить, но обернулся к распахнувшейся двери трактира, на пороге которого замерла высоченная фигура в ободранном плаще.       Родерик, показалось ей.       Человек, с которым я говорила в корчме, не понимал радости. Её у него… вырвали? Вырвали, словно горячее сердце. Туша зверя ещё тёплая, дымится, но сердца нет. Он открыл рот — я уже догадывалась, где лежат его корни. Там же, где корни моего мужа. Он солгал о своей фамилии — я догадывалась, зачем. Арнскрон — резиденция Вальтера Майа Ромилла. Простое имя простого человека, как же…