Что-то найденное

      Корбин ожидаемо встал первым — в этом было что-то угрожающее, захотелось схватить его за руку и опустить обратно на лавку, но она не успела. Хоть бы он не вынул меча прямо здесь, подумалось ей. Хоть бы он был благоразумен, её старый, милый Корбин. Он таскался с ней уже так давно, будто никакого иного дела для него в этой жизни было не найти. Она бы отпустила его, позволила бы ему возвратиться в Цинтру, но знала, что без неё ему там ловить нечего. Он ненавидел Чёрных, как и она. И он обожал её, пожалуй, так же, как все, кто служит верно и преданно, не оглядываясь назад. Не раз она признавалась себе тайком в своих глупых и ничтожных страхах, она говорила себе, что не хочет вести людей заведомо на плаху — и всё-таки вела. А голова Корбина могла быть одной из первых, что насадят на пику.       — Ни шагу дальше, — предупредил он громко, видя, как приближается от порога рослая фигура. — Стой где стоишь, приблуда.       — Хватит, — одёрнула его Алинора. — Сядь, Корбин. Сядь. Я приказываю.       На них уже оборачивались завсегдатаи трактира. Десяток пар глаз следил за тем, что произойдёт дальше. Она знала, чего они ждали — драки и крови, выпущенных внутренностей, обагренных кровью клинков. Или возможности улизнуть за тяжелую дубовую дверь, чтобы кликнуть стражу. Кто-то поднялся следом за Корбином, но едва ли ради того, чтобы заслонить её своей грудью.       А назаирец всё шёл и шёл, никого и ничего не замечая, как будто никого, кроме них двоих, в общем зале не было. Он снял капюшон плаща в прорехах и она наконец-то увидела его лицо — оно постарело и осунулось, шрам на щеке как будто потемнел, углубился, врезаясь в кожу. Борода ещё была при нём, смоляная с вкраплениями седины, соль и перец. И, конечно, его тяжёлый свинцовый взгляд, на дне которого мелькнуло что-то понятное и знакомое ей одной, то, что она уже замечала, правда, не здесь и не в это время. Он не передумал, догадалась она. Всё по-прежнему — Марнадальские ступени, дорога к горам Амелл, уединённая крепость, прячущаяся среди пиков. Дом, в котором, он надеялся, что-то да осталось. Что-то или кто-то.       Вам не стоило, говорили его глаза. Я уже решила, отвечала она ему тем же. Огоньки свечей ещё отплясывали в воздухе, когда он приблизился так, что мог дотронуться, протянув ладонь. А Корбин, посеревший, потерянный, недовольный, сел на своё место и ухватил лапами кружку. Он больше не пытался вести беседу за неё.       — Вы сглупили, — сказал назаирец, — когда приехали сюда.       — Не вам судить, — хмыкнула Алинора. — Я ехала за вами.       — Один из ваших рыцарей? — он кивнул на Корбина, угрюмо воззрившегося вникуда.       — Поверенный. Он костьми ляжет за меня. Я ему доверяю.       — Никому нельзя доверять.       Боги, до чего же он походил на Родерика. Грубого, неотёсанного, но всё же Родерика, такого, каким он, возможно, был в юности или молодости, до того, как заступить к ним на службу. В нём осталась стать, какой не встретишь у простого разбойника, что-то, что можно было бы назвать манерами — она тут же убедилась в этом, когда он потянулся к её руке, не дожидаясь дозволения, и коснулся губами холодной кожи, не вызвав у неё ни малейшего вдоха неодобрения. Но она скользнула взором к Корбину — тот почти побелел, поскрёбывая ногтями по дереву кружки.       Посетители трактира понемногу возвращались к своей болтовне и заботам. И если минуту назад воздух казался почти раскалённым, настолько, что хотелось плеснуть себе на шею водой, но теперь всё переменилось и стало прежним. Ощущение опасности отступило, как будто солнце проглянуло из-за облака, и вновь тёплый уют хлынул на них из очага, приятная перемена, высвободившая грудь из невидимых тисков.       Она улыбнулась ему, как улыбаются старым друзьям, хотя за улыбкой пряталось слишком многое — и молчаливое принятие, и смятение, и что-то, что трудно было объяснить себе самой. На мгновение она почти испугалась, она спросила себя, что она здесь делает. Это было секундное сомнение, одно из тех, что часто одолевали её, особенно когда она опускала голову на подушку. Но на то оно и было секундным, чтобы показаться и тут же исчезнуть. Как случайный укол булавкой. И всё рассеялось. Она вновь была собой.       — Мы должны поговорить наедине, — сказал назаирец.       — Ваше Сиятельство, вы ж не собираетесь… — встрял Корбин.       — Именно это я и собираюсь сделать, — она тронула его плечо. — Отдыхай. Мы пройдёмся снаружи. Оглянуться не успеешь, как я уже вернусь.       Алинора видела, что он собирался возразить, усы у него встопорщились, брови взлетели ко лбу, но, как всегда случалось, он присмирел, стоило ей как бы передать свой покой через прикосновение. Он был словно ретивый жеребец, признающий лишь одного хозяина, и этим хозяином все годы оставалась она.       — Никто не причинит мне вреда. Поверь.       Бедный Корбин, милый Корбин. Он вёл себя как верный пёс, думавший, что его прогоняют за какие-то проделки. Они одни остались на этом свете и он не желал никого другого. В каждой фигуре рядом с ней он подозревал убийцу. Действительно, пёс, не иначе. Напоследок она ещё раз сжала его плечо в немом требовании подчиниться. И он угас, утёр усы от пивной пены, не став ей возражать.       — Лучше тебе вернуть мою госпожу в целости, приблуда, — вырвалось у него. — Чтобы не встречаться со мной лицом к лицу.       Короткий истеричный лай на прощание. Спутник, за локоть которого она ухватилась с должной фамильярностью, чтобы не выставить себя дурой перед другими, ничего не сказал. Нападки его будто бы не тронули. Он ответил лишь медленным кивком. Так кивали люди, которые смертельно устали.       Затем он повёл её наружу, туда, где под зимним небом поблёскивал золотой флюгер на крыше ратуши, туда, где самую малость несло рыбой с рынка, по улице, которую она успела изучить лишь мельком, не останавливаясь, чтобы полюбоваться. В нынешней зиме было что-то завораживающее. И словно бы тревожное. Природа как бы затихла, но люди, горожане, бредущие куда глаза глядят, и кметы в окрестных деревнях, не занятые в поле, к чему-то готовились. Вполне вероятно, к очередной войне, которая могла разразиться с приходом весны. Ноги её в кожаных сапожках двигались неслышно, но она могла уловить тяжелую поступь назаирца. Она придавала уверенности. Так ходил её муж. Так ходил Родерик, когда она была ещё мала. Так ходили все мужчины, которым она доверяла. И так ходили все, кому доверять не следовало.       Никому нельзя доверять.       — Почему вы здесь? — спросил Арис. Они миновали проход к Рыбному рынку и, сами того не осознавая, двинулись в сторону доков.       — Я уже сказала, — ответила Алинора. — Я хочу последовать за вами.       — Зачем? Решили оставить сытую спокойную жизнь и попробовать себя в роли кухарки? Или судомойки? Вы не воительница, мы оба это знаем. И вы ею не будете.       — Я могу найти и собрать тех, кто вам пригодится. Даже кухарок или судомоек, если угодно.       — Зачем? — снова задал вопрос он.       Если бы я могла ему объяснить, подумала она. Если бы могли найтись слова, способные убедить так, что не пришлось бы договаривать. Правда не менее беспощадная, чем та, что выдавал он. Вы не воительница, мы оба это знаем.       — Потому что вы благородны. И ваша цель тоже.       — Нахохлившись, сидеть в своей мрачной башне высоко в горах и воображать себя кем угодно, только не самим собой, — с усмешкой вспомнил рыцарь, топча снег.       — У вас хорошая память.       — Не за что. Теперь поворачивайте назад, хватайте поверенного и уезжайте. Как можно дальше. Чтобы ни у кого даже в памяти не осталось вашего появления. Вы лезете в пекло.       — А вы — нет?       Через каких-нибудь несколько месяцев пекло будет повсюду, хотелось сказать ей. Через несколько месяцев снег сойдёт и всё повторится, точно так же, как прежде. Зеленеющие луга покроет пепел, пшеница исчезнет в огне, леса пойдут на корабли, которые опустятся на дно с обугленными парусами. Так есть ли разница?       — Видно, вы и впрямь собрались на смерть, — вновь нарушила тишину она. — Вы не хотите ничего освобождать, вам не нужна борьба. Вы хотите умереть.       — Может быть, — ответил назаирец, всё ещё позволяя ей держаться за свой локоть.       — Ещё не решили?       Она хотела, чтобы это прозвучало с издевкой. Но вышло как-то неуверенно и тихо.       — До этого слишком далеко.       Да, слишком далеко — сейчас на его пути стояла она, стояли мысли, наверняка копошившиеся у него в голове. О чём он думал? Почему нельзя посмотреть в глаза и тут же понять, что на уме? Почему на это способны только чародеи?       Ей стало холодно. Так холодно, словно сугробы выросли ростом с человека и обступили плотно, как густая чаща. Но в тот же момент она заметила, что прижалась плечом к его латной платине — и отстранилась, растирая кожу под соболиным плащом.       — Что ждёт вас там, в горах Амелл? Верные сторонники? Друзья? Враги?       — И то, и другое, и третье. Хотя… Друзей, пожалуй, стоит вычеркнуть. Мои друзья остались в Новиграде. Я их бросил.       — Вы могли бы им написать.       — Чтобы они умерли так рано? Нет, им ещё стоит пожить. Они пригодятся.       — Как эгоистично.       — Вам надо убеждать меня согласиться, а не отчитывать. Или вы в Горс Велен и ради этого приехали? Я не сопляк, который только-только взялся за меч. И не вам мне говорить, что эгоизм, а что — нет. Вы вообще… женщина.       Он произнёс это слово как ругательство.       — Если вам нужен воин — научите меня.       — Я не учу женщин.       — Значит, вы мыслите ещё хуже, чем мой верный Корбин. Его бы такое не смутило.       В порту стояли корабли. Великое море никогда не замерзало и торговля шла как всегда. Холки и когги покачивались на воде, те, что встали подальше, напоминали детские игрушки — и ни один из них не шёл в Цинтру или Назаир. Рыцарь взирал на них угрюмо, не замечая шелеста мелких льдинок, и она знала это удручённое выражение лица. Это было лицо изгнанника, лицо тоскующего. Или одержимого. Верно, если бы боги даровали ему ласты или хвост, он поплыл бы гигантским китом вдоль побережья, минуя Керак, Верден и иные земли, те, в которых он бы никогда не остался. Никто бы не помешал ему. А нильфгаардский флот, вставший перед ним как преграда, исчез бы в его бездонном желудке. Но ведь это лишь придуманная сказка. Такого никогда не случится.       — У меня есть сотня, — продолжила Алинора.       — Сотня чего? Крон? Оренов?       — Сотня мечей, которые верны мне. Они будут вашими, если вы согласитесь. Деньги, драгоценности, всё, что стоит дорого — оно купит нам верность других. Тех, кто в горах. Даже тех, кто вам враг.       — Вы говорите об этом словно о партейке в гвинт. Земля — это поле, а люди — карты. Так, что ли? Ваш отец вас ничему не научил.       — Напротив. Он научил меня, как это делается. Разве все не проворачивают одно и то же? Цели и методы могут быть разными, но суть одна, — заявила она. — Приближай врагов, подкупай тех, кого можешь подкупить. Давай то, чего они хотят — и они утонут за тебя в море.       — А если они захотят слишком много?       Дурачок, подумала она, это ты ничего не знаешь. Ты ничему не научился. Алинора сделала шаг к нему, прищурила глаза. Морозец покалывал пальцы сквозь перчатки.       — Устрашай.

***

      — Ты обещал.       Она сидела у узкого окна, медленно расправляя на платье складки. Платье было голубым — не подходило ни к мертвенно-бледным щекам, ни по возрасту, ведь ей уже полагалось носить более сдержанные цвета и тяжелые ткани, но она надела его будто бы в скрытой надежде напомнить о давнем прошлом. И пускай Родерик не любил вспоминать, всегда находилось исключение — её детство. Он обожал говорить о тех выходках, что она вытворяла, пока едва доставала ему до плеча. Она видела, что это ненадолго разглаживает морщинку меж его бровей, что он весел и всем доволен, рад тому, что она с ним на этом свете. Она постарела на его глазах, но ни его, ни её это не заботило. Так оно и должно было происходить, ведь в жизни иначе попросту не случается.       — Ты обещал мне, — вновь подала голос она. — Поклялся. Для тебя это уже ничто?       Из оружейной ему принесли великолепной работы панцирь — такого он ещё не носил. Её муж основательно заботился о своих воинах, не жалея денег, об их доспехах и оружии заботились кузнечных дел мастера. Она уже не была той наивной девочкой, неспособной отличить турнирную броню от боевой. Ей исполнилось предостаточно лет, чтобы из мелких незначительных деталей составлять полную картинку. Что же ты делаешь, шептала она про себя, куда ты идёшь? Она знала, куда. На войну. Войну, в которой она не участвовала, но куда бросался её драгоценный супруг.       Родерик обернулся — за годы он совсем поседел, но возраст не сделал его слабее. Он всё еще оставался прекрасным фехтовальщиком и грозным противником. Всё ещё. Лучше бы это было неправдой.       — Ваше Сиятельство…       У него был виноватый, осунувшийся вид. Панцирь лежал перед ним на свёрнутом плаще, сталь, холодная и твёрдая, отвращала. Признаться, её блеск сводил с ума. Подумать только, возможно, очень скоро она ничего не будет стоить, пробитая боевым молотом. Изнутри её зальёт кровью, потемневшие от кармина ремни придётся разрубать, чтобы вытащить из капкана владельца. И вполне вероятно, что вытаскивать придётся по частям. Захмелевшие гости, напившись вина, припоминали это. Они всегда думали о войне. Все мужчины думали только о войне.       — Ты обещал, — в очередной раз повторила она. — Ты — Рыцарь Радости, а радость — это я. Разве не такой был уговор?       Уговоры на словах не имели ценности. Но только не у них.       — Я делаю это ради вас, — сказал он. Угрюмая улыбка старила его ещё больше. — Если победить в этой войне, вы будете в безопасности.       — Но вы не победите.       — Это дурные мысли, Ваше Сиятельство.       — Их больше, чем нас. Империя Нильфгаард огромна, они знают, как воевать, чтобы победить. Они сражаются дважды: сначала на карте, затем на поле боя.       — Мы тоже сражаемся на картах, — заметил Родерик. — И не менее успешно.       — Какая чушь! — вскричала она, вскочив. — Детская наивность! Чушь!       — Ваше Сиятельство, я…       — Если вы не вернётесь, никто из вас, я останусь одна. Мой сын мёртв! Мои дочери!.. О боги…       Он придержал её за руку и усадил на место. Ему было много лет, но хватка у него осталась прежней — знакомая, заслуживавшая доверия сила. Едва только она почувствовала её, как ноги подогнулись сами, резной бержер тихо скрипнул под весом, зашуршало платье. Голубое платье, ничем не способное помочь. Он уже не думал о прошлом. Его волновало лишь будущее, мрачное, пахнущее гарью, пылающее, как поля кметов.       — Это мой долг. Я ничего не могу сделать, Ваше Сиятельство. Я должен ехать.       — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — надломившимся голосом пролепетала она, словно вернувшись в прежнее тело девицы на выданье. — Это не долг. Это смерть… Боги, почему же вас всех так тянет в могилу…       В курганы, полные костей, среди которых не понять, свой или чужой. В сырую землю, ту, что послужит перинами и подушкой, пока плоть будет разлагаться и исчезать. Голодное чудовище разроет курган — и цвет былого рыцарства пропадёт в его гнилой пасти, словно их никогда не существовало на свете. Сломанные копья и заржавевшие мечи. Разбитые щиты, разорванные знамена. Ни единого кусочка. Только чья-то память, что начнёт слабеть с приходом старости. И образ помутнеет. Кто он был? Как его звали? Чем он прославился? Определённо чем-то выдающимся, но не настолько, чтобы его имя передавали из уст в уста. Один из сотни, тысячи. Мертвый. Сосуд, который опустел.       Родерик ещё сжимал её ладонь, когда слёзы высохли. Одну он сам поймал и утёр её батистовым платочком, как делал прежде отец. Его бакенбарды были белыми как снег. Его глаза взирали на неё с собачьей мольбой.       — Ассенгард почти неприступен. Я буду там, с вашем мужем и его воинами. Я позабочусь о нём. И о себе. Я позабочусь, Ваше Сиятельство. Чтобы вам не пришлось так горько плакать. Вы радость, солнце, что выглядывает из-за туч. Я хочу эти тучи рассеять. И тогда солнце будет светить вечно.       Его последние слова оказались пророческими. Но из Ассенгарда он не вернулся.