Глава |||: Узники сумасшедшего дома
1 февраля 2025, 13:00|||
Эту главу я посвящаю своей любимой маме, у которой сегодня день рождения. Маме, которая всегда будет для меня светом в конце тёмного тоннеля, маме, которая является моим ангелом-хранителем. И которой я без памяти благодарна за всё.
***
Тяжёлая, величественная дверь. Скорее всего, сделана из качественных дубовых досок. Такие редко где встретишь. Но отлично чувствовалось, что никто из подлунного мира не способен купить её. Это было нечто иное. Нечто, созданное кем-то слишком могущественным для простого человеческого понимания. Каждый сантиметр этой двери был словно вычерчен чей-то божественной рукой. Вместо привычного глазка — резная фигурка всевидящего ока. И длинный коридор без окон, начинающийся из неоткуда и ведущий прямо к порогу этой двери. На стенах отсутствовали обои, но, стоит заметить, даже без них те выглядели достаточно презентабельно, я бы сказала, аккуратно. Но что же это было за пространство? Мальчик лежал на прохладных плитах пола. Температура вокруг не ощущалась, не чувствовалась ни жара, ни холод. В воздухе неподвижно зависли частички пепла. Моно судорожно хватанул ртом воздух — ему на пару мгновений показалось, что здесь нет и кислорода. Запахи так же невозможно было унюхать. Зато хоть можно было детально рассмотреть всё вокруг, несмотря на отсутствие каких-либо ламп и присутствия суть клубящейся серой неопределённости. Просто тупой, прямой серый коридор, оканчивающийся дверью. Никаких излишков. Парнишка неуверенно приподнялся. Ни шороха вокруг. Стал на ноги. Его сильно мутило и кружило. Тошнота подкатила к горлу, но особого желания проблеваться не было. Даже при огромном хотении не получилось бы. Дверь поначалу раздвоилась, однако вскоре вновь собралась в одну кучу. Всё как будто указывало на то, что ему нужно достичь её. Оглянулся назад. Тот конец коридора невозможно было увидеть ни при каких обстоятельствах. Его скрывала плотнейшая завеса непроглядной колышашейся тьмы. Что же, оставалось идти только вперёд. Что он собственно и сделал. Поначалу всё шло как по маслу. Спокойно себе идёшь по обычному длинному коридору... Но через какое-то время всё сложнее было даже поднять ногу, сложнее сделать шаг. Всё как-то слишком незаметно и резко замедлилось, будто в кошмарном сновидении, когда ты пытаешься убежать от жуткой неубиваемой твари. Он уже буквально прорывался сквозь воздух, неистово хватаясь за пустоту. Ноги почти и не двигались, если бы плавали в застывающем гипсе. Сзади донёсся гневный, таинственный шёпот. Создавалось впечатление, что сей мрак специально надавливает на спину, и посильнее, будто хочет как можно быстрее выгнать непрошенного гостя из коридора. А дверь наоборот, отталкивала от себя. Моно чувствовал себя между молнией и наковальней. Его разрывало на части от той неопределённости. Голову сдавила боль, а прямо под черепной коробкой серое вещество страдало от неких призрачных, беспощадных шумов. Такие можно услышать, да и заодно увидеть помехи на плохо работающем телевизоре. Слабо протянул руку вперёд, страшно скрючив длинные пальцы. Щель между косяком и самой дверью слабо засветилась едва видным нежно-фиолетовым светом. Телевизионный шум стал просто невыносимым. Он расщеплял череп на микроскопические частички, зомбировал и всеми силами пытался подчинить себе любое живое существо, способное рационально мыслить. А Моно был уже почти рядом с дверью. Этот глаз бесстрастно и невидяще рассматривал назойлу. Как мошка, летящая в глаз, прошу прощения за каламбур и тавтологию. Щель засверкала ярче, холодные лучи света уже слабо коснулись бледной конечности. И вдруг всё резко и внезапно схлопнулось, будто Вселенная решила прекратить всеобщие страдания и уничтожиться вместе со своим содержимым. Его пребольно, почти со звериной, первобытной ненавистью толкнуло назад. Чернота заволокла глаза и всё исчезло, пропало. Хорошо, что не навсегда. Голова продолжала протяжно звенеть. Аккуратно приоткрыл тяжёлые веки. Всё ещё мутило. Тонкие руки крепко придерживали мальчугана, не позволяя ему соскользнуть вялой тушей на холодный, склизкий пол. Над ухом испуганно билось чужое сердце. Слишком быстрый ритм помог окончательно прийти в себя. — Эй-эй, ты в порядке? — напряжённо спросила Шестая. —Мгм, — пробормотал нечто нечленораздельное тот, — кажется да. Но девчушка не торопилась отпускать его. Не сразу же вот так бросать его? Пока малец приходил в себя, она успокаивающе гладила его по нервно вздрагивающей спине. А так же внимательно уставилась на шумящий безумными помехами телевизор. Ей абсолютно не нравились эти адские ящики, что с сумасшедшей скоростью прокручивали картинки. Было в них нечто дурно затягивающее, лишающее способности хорошо соображать. Так ещё и этот растрёпыш каким-то образом научился влезать в некое пространство, как бы "между каналами". И если обычные картинки показывали безмозглые передачи, то тут дельце обстояло совсем иначе. — Всё-всё, отпускай, — слабо усмехнулся и чуть отстранился, — я уже не упаду. Девочка так и поступила, но весьма и весьма неуверенно, будто всё ещё не до конца была уверена в правдивости его речей. Дети уселись на свободные стулья: Моно тяжело опустился, держась за голову, Шестая с размаху плюхнулась, да так, что стул под ней протяжно и по-старчески закряхтел. На дуэт недовольно уставились прочие спокойные пациенты психиатрической клиники, которым тоже разрешали шастать по зеленоватым коридорам. Некоторые блюстители порядка даже зашипели, чтобы не прерывали священные хрипы помех. Их вообще не смутило, что тут целый ребёнок вылез из шумящего телека. — Нам вообще ещё долго ждать приёма? — спросила. — Да. — достаточно сухо ответил. И, в целом, стоит прояснить всю ситуацию и кратенько описать место, куда попали эти двое, чтобы после не было никаких недопониманий. Причём ни между писателем и читателями, ни между читателями и персонажами. Ни, уж тем более, между писателем и персонажами. После того, как Глиста со всей присущей ей гниловатой душой трогательно распрощалась со своими бывшими воспитанниками, их повезли в этой клетке в неизвестном направлении. Машина то и дело подскакивала на неровностях дороги, резко поворачивала, иногда чуть ли не дрифтовала. Транспортное средство скрипело, дребезжало подёрнувшимися ржавчиной составными, звякало прямо по ушам. Девочка с кукольной внешностью и яростью таманского дьявола билась о прочные, металлические прутья решётки, выкрикивая разномастные проклятия. Мальчик внимательно осматривал углы их передвижной тюрьмы, стремясь найти хоть что нибудь, что помогло бы выбраться отсюда. Задвижка с наружной стороны сразу отпадала: до неё ни дотянуться, ни подцепить хоть как-то. В конце-концов их, выбившихся из сил, вконец отчаявшихся как-либо предугадать свою незавидную судьбу и повлиять на неё, привезли куда надо. В сумасшедший дом. Там с ними провели все необходимые процедуры, записали как пациентов и принялись лечить от "дурных недугов", перевоспитывать (в корне перекраивать) под мерки современного мира. Оба подвергались страшным испытаниям, почти пыткам. Шестую, как буйного клиента, заперли в мягкой комнате, предварительно силком засунув в грязную, отвратительно пахнущую смирительную рубашку, затянув рукава потуже, чтобы уж точно не выбралась. Крики девочки были слышны на всю больницу. Она сопротивлялась, вопила, вырывалась из цепких рук докторишек и медсестёр. Наконец её удалось скрутить, посредством введения конской дозы успокоительного. Как девчушка ещё не умерла от такого "эффективного лечения" — тот ещё вопрос. Казалось, Шестую вообще ничего не берёт: ни физически, ни психологически. А если нечто подобное и происходит, всё заживает как на собаке. Из главных развлечений в данном заведении было только лежание на такой же мягкой кровати и тихое подвывание от боли. Ну и, само собой, дезориентация в пространстве и времени. Из-за успокоительных препаратов Шестая постоянно чувствовала себя жутко сонной и почти всё время спала. Конечно, это была своеобразная экономия сил, но очень надоедающая и даже раздражающая. Что же касается Моно, тот тут всё было гораздо проще. Он сразу же с первого мгновения предстал пред лекарями как милый тихий мальчик, который уж точно не будет ни в коем случае брыкаться. Посему у него не было таких ограничений и мучений, какие выпали на долю девочки. Потом Шестая сообразила, что ведь можно прикидываться примерной девочкой. Тогда её не будут так сильно травить успокаивающими средствами, которые, по мнению самой девчушки подавляли её собственное "я" и делали из неё подневольное животное. Хотя, если так мыслить, то здесь все являлись таковыми в той иль иной степени. Стоит так же добавить, что многих пренебрежительно запихивали в дурдом только потому, что были неугодны другим. Так, здесь же обнаружились и фарфоровые ученики Учительницы, что попали сюда многими годами позже нашей парочки, и дуэт даже успел обзавестись некоторыми полезными знакомствами не только среди сверстников, коих было очень много, но и даже среди более старших узников. Если говорить о фарфоровых учениках, то те оказались достаточно приятными собеседниками. Как те объясняли своё препротивнейшее поведение в школе-приюте, то им (с их же слов) приходилось становится такими же "кончелыгами-обезьянами", чтобы не попасть под удар более сильных противников. Безусловно, это их не оправдывает, однако каждый выживает в современных реалиях как может, ведь так? Про взрослых с клеймом "сумасшедший" поговорим попозже и более пространно. Девочка подскочила, отошла к дальней стене и принялась, будто гиена, ходить взад и вперёд. Сейчас они ждали, когда мальчишку позовёт на приём сам глава сего больничного цирка, сам Доктор. Как и имя Учительницы, никто не знал его имени. Все как будто сговорились называть его именно "Доктор" и никак иначе. Однако, это даже логично, не стану придираться. Итак, теперь Моно ждал, когда уже можно зайти в кабинет. Сейчас должна быть его очередь, однако тот пациент, который зашёл до него, всё ещё не вернулся. И это неплохо так действовало на нервишки. Никогда не знаешь, что выкинет этот лекарь и какую ересь вложит в очередную светлую голову на сей раз. Подперев тяжёлый череп, Моно наблюдал за передвижениями девчушки. Это даже было нечто, сродни успокоения, отвлечения от собственных невесёлых дум. По крайней мере, это также являлось единственным существом в душном, сильно пропахшем лекарствами, животным страхом и смертельными пытками коридоре, которое хоть как-то пыталось вырваться из повторяющейся временной петли, которое пробовало не падать духом и покинуть бесконечный цикл бездумно повторяющихся секунд, минут и часов. Невольно подумал про остальных, сидящих и стоящих людей. А про что думают они? О чём сейчас тревожатся? Скорее всего, думают о предстоящем походе в красные, мясистые, плохо гнущиеся лапы Доктора. Для некоторых сие может очень плохо кончится. К примеру, если пациент безнадёжен, или Докторишка найдёт любую другую причину для " очень жёстких исправительных мер", то теперь уже беднягу будут лечить посредством исправления не только ума, но и заодно тела. Будут постепенно, но мучительно заменять конечности кусками манекенов, превращая некогда живое, даже цветущее, вполне не сумасшедшее существо в обычный безвольный манекен. Все эти описания чем-то напоминают предысторию Железного Дровосека, но во-первых того "исцеляли" не принудительно, во-вторых, вся та ситуация была абсолютно иной. В-третьих, несмотря на кровавые подробности, всё закончилось весьма и весьма радостно и чудесно, опять же, с достоинством пройдя все испытания и трудности. Однако сейчас мы находимся далеко не в милой и доброй сказке, а в самом, что ни на есть пекле. И на "здоровый апгрейд" надеяться не стоило. Ведь последствия, как я сказала ранее, весьма печальны. — У-А-А-РА! НЕ НАДО, ПРОШУ ПОЩАДИТЕ! Я ИСПРАВЛЮСЬ, ОБЕЩАЮ, ИСПРАВЛЮСЬ! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ДЕЛАЙТЕ ЭТОГО! Шестая подпрыгнула от неожиданности, перестала нервно чеканить шаг и метнулась обратно к стулу, под защиту Моно. Тот тоже дёрнулся. По всему телу пробежала стая кровожадных мурашек, а нервы вдруг резко натянулись до предела. Мальчик закрыл уши дрожащими руками и плотнее прижался спиной к стене. Сердце билось, как обезумевшее. Казалось, оно сейчас просто вылетит из глотки. Девочка оскалилась, но продолжила вслушиваться в нечеловеческие, безумные вопли, что постепенно теряли свою силу и сходили на жалкий лепет и тихие мольбы. Оба понимали, что ждёт того, кто так истошно кричал. Затем из-за двери послышались звуки отчаянной борьбы. Чьи-то громкие шаги по направлению к двери и дикий грохот. Рассерженное, хриплое сопение. Чей-то низкий голос. Очередной вопль, проникающий и пропитывающий всё естество любого живого. — Я ПРОШУ ВАС, ПОЩАДИТЕ! Схватил. — УА-А-А-А-А-А! Швырнул. Грохот. После открылась дверь и сиплый голос елейно, извиняюще произнёс: — Уносите, — а потом, — Следующий, прошу-с. Моно тяжело сглотнул. С другого конца коридора, услышав тихую команду, тихо и быстро ступая, тенью проскользнули щуплые санитарки. Нырнули в приоткрытый дверной проём и, спустя пару мгновений, вынесли оттуда неистово брыкающегося мужчину, что был крепко и профессионально прикован ремнями к специальной каталке из нержавейки. Пока его везли, он продолжал кричать и ругать, почём свет стоит, изрыгивая из себя тонны грязных проклятий. Но никто из присутствующих не проронил не слова. Никто ему не в силах был помочь. А если бы и помог по доброте душевной, то можно было и за компанию отправится вслед за первым "осуждённым". Вскоре дребезжащая каталка ускрипела в конец коридора, забирая с собой "неисправимого" пациента и санитарок. И все догадывались, куда везут несчастного. В данном заведении, если не во всём погрузившемся в густую, серую бледность мире, дороги вели сначало в морг, затем в могилу. И то, на последнюю не особо приходилось рассчитывать. — Сле-ду-ющий. — отчеканил всё тот же, теперь уже с нотками явного недовольства голос. Мальчик нехотя поднялся. Ватные ноги не подчинялись команде идти вперёд. Однако всё же подошёл к черте, которая и решит его участь. — Я подожду тебя здесь. — тихо шепнула Шестая. Мальчишка обернулся. Возможно это последний раз, когда он видит свою подругу. Возможно. Утрировать и нагонять смертную тоску пока не собирается. И так тошно. Вполне искренне улыбнулся и кивнул. Моно постарался запечатлеть образ Шестой в своей памяти почёте, чтобы не терять моральную (да и физическую) опору в те страшные минуты, в которые он сейчас ухнет с головой. Растрёпанные волосы она попыталась аккуратно завязать в смешной куцый хвостик Его последней мыслью, когда он переступил порог этой камеры пыток, была: "Удивительно, однако все недавние события заняли буквально пару мгновений." И с полным надежд сердцем, что кошмар закончится как можно быстрее и безболезненнее, мальчик скрылся за дверью с какой-то очень сурьёзной табличкой. Вот только она была настолько замуздыкана и наполовину ободрана, что ты ни в жизнь не поймёшь, что за умная вещь тут нашкрябана.***
Плавно опустился в жутко неудобное кресло. Со стороны он выглядел так, будто всклокоченный кот, нацепивший пакет на голову, предпринял неудачную попытку сесть в огромное кресло именно по-человечески. Белый свет заливал всё пространство болезненными, ослепительными лучами, стирая границы между предметами, отчего всё происходящее казалось каким-то нереальным, словно во сне. Обстановка, хоть и пыталась как можно меньше походить на медицинский кабинет, всё же посетителя (если он, конечно, в своём уме) частенько посещали мыслишки о незримой камере пыток и беспощадном промывании мозгов. На полках в книжных здоровенных шкафах находились чучела всяких мелких животных: мышек, там, птичек и всё подобное. Была и специальная ёмкость, где в спирте безмятежно плавало фарфоровое дитя. Похожие стояли в кабинете Учительницы. Свет попадал на эту банку, отчего части тела в жидкости поблёскивали жутковатым светом. На стене висела целая коллекция редких и экзотических бабочек, что с хирургической точностью были приколоты к пробковой доске и любезно прикрыты идеально протёртым стеклом. Скелет прислонился к одной из стен, ощетинившись зубами, и грустными, пустыми глазницами глядел на серую улицу. Выцвевшие обои в элегантный, мелкий цветочек ещё сильнее усиливали сию депрессивную атмосферу безнадёги. — Снимите-ка, сударь, свои лохмотья с черепа-с. — начало издеваться существо в белом халате. Голоса донёсся с потолка. Мальчишка повиновался. Аккуратно снял и сложил пакет. После положил его к себе на колени. Поверх — подрагивающие руки. Не без тревоги и боязни откинулся на спинку кресла и поднял пугливый взгляд вверх. Прямо на огромную, шумящую тень. Он уже далеко не в первый и даже не во второй раз видел Доктора. Но каждый раз невозможно было не испытать целый липкий и мерзкий ком отвратительных эмоций, при одной только мысли о нём. Огромное, трясущееся как желе, тело в жирных, отвисших складках. Коротенькие пухлые ноги. Такие же короткие, красноватые руки с пальцами, больше похожими на обрубки. Лицо, как у заплвшего жиром алкоголика с большим красным носом-картошкой. Иногда вот так вот смотришь на сей выдающейся шнобель, и думаешь, а не отвалится ли он от одного лишь прикосновения. Однако маленькие очочки всё же вполне спокойно сидели на нём. Отвисшие щёки. Блестящая плешь в окружении курчавых, сбившихся как коротко подстриженные кусты, волос. Таким был образ сего душегуба. Из следующих особенностей данной личности — отказ от передвижения по земле. Ну, то есть как ходят обычные люди. Этот гений безумной мысли ползал, аки большая откормленная гусеница по потолку. Там были приделаны специальные крючочки, иногда отсутствовали целые плиты, чтобы Докторишке было удобнее играть в насекомое. *Это насколько нужно иметь сильные руки и ноги, чтобы эдакое вытворять,* каждый раз думал Моно. Тем временем "Психопатор" грузно шлёпнулся грудой живого сала в стоящее напротив кресло. Мальчик едва сдержался, чтобы не дёрнуться от переполняющего его отвращения. Сопливо шмыгнув носом, и прерывисто, хрипло дыша, Доктор начал свою промывательную процедуру. — Ну что же-с, любезный, начнём пожалуй-с. Моно внутренне весь напрягся. Но снаружи это была лишь глуповато растянувшая губы в улыбке оболочка ребёнка. В памяти путеводной звездой возник образ девочки с жёлтым плащиком, по-больничному накинотого на измождённые плечи.***
Девчушка нервно кусала ногти. Кусочки тех, ввиду того, что Шестая не получала достаточно витаминов, легко отгрызались. Уже вот тридцать минут, как эта сволота терзает её единственного друга. И никаких звуков не доносилось из-за двери. Лучше уж она за него пройдёт через весь этот кошмар, чем просто будет безрезультатно подпирать холодные стены коридора. Страшнее и мучительнее всего — ожидание. Время замедляется до невыносимого. Часы на стене, расположенные чуть дальше, ближе к входу в основной зал, монотонно тикали. Отмеряли ход времени. Но если зачастую люди сетуют на то, что "время летит незаметно", то теперь стрелки часов, судя по всему, решили поиздеваться над всеми присутствующими, словно специально замедлились. И это громкое, глупое тиканье лишь ездило взад и вперёд по мозгам людей, оцепеневших в трауре по собственному рассудку. Шестая вновь вскочила с облюбованого места и с удвоенной энергией принялась ходить туда-сюда. Внезапно со дна желудка поднялся тихий, но требовательный рык. Девочка испуганно обернулась, уставившись на прочих. А те даже и бровью не повели. Данное "событие" могло привлечь внимание заскучавших прохожих в старом мире, но никак не в заморенном, зашуганном мире бледности. Девчонка тяжело сглотнула. Это пока червячок голода вёл себя относительно безобидно. После живот начнёт урчать всё сильнее, чувство голода возрастёт до непереносимого порога. Её обязательно скрючит в неразгибаемой позе где-то возле стены. Желудок просто будет словно разрываться на больные части, выворачивая всё нутро наизнанку, умоляя съесть хоть что-нибудь. Или кого-нибудь. Это чувство разъедало мозг до основания. Шестая буквально зверела от дикого голода. Пару раз из-за этого набрасывалась на медсестёр, желая вцепиться мелкими клыками в тёплую кожу шеи, с наслаждением рвануть и наглотаться до осоловения чужой кровью. Выпотрошить невинное тело и выплакать все внутренности. Но отчего же такие престранные изменения произошли именно с её организмом? Почему только сейчас? Девочка предполагала, что виной всему те лекарства, которыми её напичкивали тоннами. И даже не "пичкали" — сие словцо будет слишком мягким и неточным для определения данного события. Поморщилась. Вспомнилась белая комната. Руки крепко зафиксированы. Чужие холодные пальцы залезли ей прямо в рот, будто трупные черви. Они растягивали рот так, чтобы та не смогла его закрыть. Её голова так же была зафиксирована. Не убежишь, не дашь отпор. Из карих, подёрнутых болезненной пеленой, глаз брызнули слёзы ненависти и бескрайнего отчаяния. Ещё чьих-то пару пальцев попытались как можно глубже протолкнуть здоровую таблетку в красноватую от яростных криков глотку. Шестая попыталась выплюнуть, но ей сего не позволили. Боль, боль, боль... Девчушке вдруг показалось, что лекарство тугим комком застряло в горле теперь жутко торопится из-под кожи. Как же мерзко! Сглотнула. Таблетка пошла дальше. И так же воспоминания уходили всё дальше и дальше, рассеиваясь в обширной памяти маленького человечка. Теперь все её мысли заняла собственная рука, в запястье которой она впилась зубами и теперь, пытаясь не думать от собственной крови, частично утоляла голод. Дверь с протяжным скрипом приоткрылась. Всё внимание тут же перекочевало от своих депрессивных мыслей к пришедшему. На мальчика в бумажном пакете на голове смотрели, как на святого. Или как на человека, который выиграл гигантскую лотерею. Он жив?! Жив! Не глядя на зевак, мальчуган обеспокоенным, быстрым шагом прошёл к девчонке. — Ты как? Шестая моментально приняла спокойный и уверенный взгляд,, спрятала покусанную руку за спину, несмотря на то, что в животе, казалось, просыпается изголодавшийся, ужасный монстр. Хорошо ещё, что успела слизать кровь. Безусловно, она вновь появится красными капельками на коже, но и тогда девчушке, наверное, удастся и их слизать прежде, чем друг заметит что-то неладное. — Мне кажется, или это я должна задать тебе подобный вопрос? — шутливо улыбнулась и скрестила руки на груди. Моно оторопело взглянул на девочку. Задумался. После до него наконец дошло, что та имела ввиду. Помотал из стороны в сторону головой. — Ох, да. Да-да, прости. И всё же? — Да всё нормально, не трясись. Ты сам-то как? — Всё чудесно. Как видишь, на "переработку" не услали. А тебе туда надо? — он указал пальцем на дверной проём, который, закрываясь, только что поглотил очередную напуганную жертву. — Не. Таблетки мне уже всунули. Пойдём, я тебе кое-что расскажу и покажу поинтереснее жирной красной рожи! — Шестая даже подпрыгнула, от распирающих её чувств. Живот взвизгнул, но та проигнорировала недовольный полуголодный вопль. — О Боже, прямо сейчас? — закатил глаза. — Ага. Это о-о-чень важно! — Ну раз важно, значит важно. И если подруга говорила, что это важно, значит никаких сомнений не должно и быть в её словах. Однако также стоит иметь ввиду, что та может выкинуть всё что угодно, хоть свержение самого Доктора или идейка собственного мирового господства. Всё может быть. Но Моно всецело доверял Шестой. Он знал, что они всегда смогут вместе обсудить все насущные проблемы и детально рассмотреть и взвесить каждое действо, не боясь быть высмеянным и непонятым. Взяв горячую ладошку в свою холодную руку (девчушка позаботилась о том, чтобы это была не повреждённая рука), мальчишка спросил, куда они идут. Девочка ожидаемо ответила, что сие является секретом. Не говоря ничего лишнего, дети пошли по бесконечным холодным коридорам, где витал ярко ощутимый запах крови, нечистот и морфия, коридорам, что были наполнены самыми разными людьми в разных состояниях. Кто-то лежал на грязных носилках, источая не самый приятный в мире аромат. Кто-то стоял, тяжело привалившись к стене, и глядел на мир пустыми, безразличными глазами. А кому-то уже стало всё равно — те были "перевоспитаны" в послушные манекены.***
И кто бы мог догадаться, что этим "секретом" станет вполне обычная, крохотная детская комната? В классическом понимании такое место должно пользоваться огромной популярностью у узников помладше. Но на деле никому и дела не было (мои самые искренние извинения за глупейший каламбур) до какой-то там комнатишки. На пыльных обоях самого унылого цвета висели в хаотичном порядке жутковатые детские рисунки, которые вполне бы могли стать телевизионным ужастиком. Посередине стоял самый заурядный столик без всяких изысков. Пространство над ним освещал слабый свет доисторической лампочки, посему комнатку окутывал с одной стороны приятный, с другой — тревожный полумрак. Один-единственный шкаф устало привалился к стене. Он был до отказа забит всякими старыми, никому не нужными и неинтересными игрушками. Причём абсолютно все игрушки не могли поместиться на его кривоватых полках. Многие пыльные медвежата, собачки с оторванными ушками, куклы с поломанными, искажёнными телами, оторванными конечностями и сбитыми в один блевотный ком волосами, старые заводные игрушки с окончательно заржавевшими внутренностями валялись на полу, будто на поле, вспаханном разорвавшихся снарядами. У детей было принято обходить это место стороной. Оно было очень страшным, больше всего походило на склад забытых детских вещей. Хотя так, по сути, и было. Лишь немногие могли здесь скоротать своё жалкое время, хотя бы той же самой игрой с одиноким порванным кроликом, разнообразить скудную на радостные моменты жизнь. Посему это было просто идеальным местом для объяснения задумки Шестой, которую она считала просто гениальной. Итак, в помещение влетела вприпрыжку девочка, размахивая руками, и мальчик, что хмурой долговязой тучкой тащился сзади за воодушевлённом человечком. Стоит отметить, что за четыре с половиной года пребывания в сумасшедшем доме дети подросли, несмотря на все морально и физически унижающие вещи, что с ними приключилось за всё это время. И Моно касалось сие в первую очередь. Его родители оба были достаточно высокими людьми, плюс, насколько ему самому было известно, и его не такие уж и далёкие предки могли не переживать, что в один прекрасный день им придётся подрабатывать дорожным конусом. Безусловно, до почётного звания железнодорожной рельсы ему было ещё далековато, но, скажем так, все задатки у него для сего были. Однако нельзя сказать, что по сравнению с мальчишкой, Шестая выглядела маленькой, напуганной серой мышью. Вовсе нет. Та тоже дала нехилого такого маху в росте. Более того, дуэт как-то и не заметил сначала подобной перемены в их жизни. После девчушка отвесила смешную шуточку по поводу долговязости и кошмарной худобы Моно. Сказала, что, мол товарищ похож на того хмыря, который как идиот шатается по лесу при полном параде, в костюмчике. Друг сердечный огрызнулся, и весьма любезно добавил, что скоро будет сажать Шестёрку в карман, чтобы та не отстала и не потерялась в таком огромном сером мире. Девочка не обиделась на шутку такого рода. Шутка в этих реалиях — как терапия. Способ окончательно не сойти с ума, как бы парадоксально сие не звучало. В игровой, как по идее она должна была называться, не было ни одной живой души. И это, как раз, было только на руку воодушевлённой девочке. — Давай сюда! — она с размаху плюхнулась на какой-то подозрительно шаткий стульчик. Мальчик, не торопясь, примостился на соседний стул. — Вот. — гордо обвела рукой необъятную кипу разбросанных листов не первой и даже не второй свежести, что мирно лежали на столешнице, — сейчас я возьму один из этих цветных карандашей и нарисую нам подробнейший план революции. — Что, прости? — не понял Моно. Не каждый свой день ты начинаешь с мыслью о самой настоящей революции. Возможно, ему просто послышалось. — Знаешь, я очень много думала, — начала свою триумфальную речь Шестёрка, — думала о побеге, думала о той жизни на воле. Поначалу, как ты знаешь, я предпринимала радикальные попытки освобождения. Однако то был неправильный путь. Я осознала, что иногда нужно скрывать свои чистые и не совсем помыслы от других людей, если не уверен в них. Особенно от этих вредителей, — тут девочка поморщилась. На столе аккурат с горкой бумаги лежал самый настоящий клад: три цветных карандаша: тёмно-фиолетовый, зелёный и оранжевый. В этом дурдоме на кривом фундаменте было невероятно сложно отыскать хоть что нибудь, чем можно порисовать иль написать что-нибудь симпатичное. Чаще всего для писчих принадлежностей дуэт тайно спускался несколькими этажами ниже, прямо в холодное пекло больнички — морг. Там дети перекрывали всё вверх дном, пока не находили то, что так самозабвенно искали — уголёк из крематория. Последний, для удобства, находился в этом же здании. А в качестве бумаги использовали всё, на чём можно было более-менее порисовать: стены, пол, ненужные медицинские документы. Да хоть те же использованные, грязные бинты — всё пойдёт. И эта кипа, возвышающаяся над детьми, так же являлась старыми историями недугов посетителей данного заведения. — Так вот, я поняла, что простым побегом многого не решишь и не добьёшься. Ты убежишь, а режим останется тот же. И что же мы тогда будем делать на воле? Страдать так же, как и до этого? Ну, только может не в такой степени как здесь. И если мы хотим подвинуть Око с пьедестала власти, то нам нужно избрать другую стратегию. Моно тактично промолчал насчёт "подвигания всевидящего Ока". Честно признаться, он никогда ничем подобным и не помышлял. Девочка зрила на парту шагов дальше, чем мальчишка. Но это не отрицало того факта, что всё последующее, что она уже готова сказать, очень небезопасная и рисковая забава. — Если говорить короче и не вдаваться в мельчайшие подробности моего плана, то... Шестёрка схватила один из засаленных, исписанных какими-то врачебными закорюками лист. Взяла обгрызенный фиолетовый карандашик и принялась за объяснения. — Значитца так, вот это мы, — она быстро и схематично нарисовала прямоугольник и треугольник. После подумала и дорисовала прутья-решётки. Якобы они в заточении. Сверху рядом расползся круг в короне из курчавых волос с противными очочками. Очевидно — Доктор. Мальчишка смотрел на шедевры юного Шагала, подперев рукой голову. Казалось, всё очевидно просто. Но нереальность этого плана мгновенно бросалась в глаза. Это нужно быть сверхлюдьми, чтобы эдакое провернуть. Будто услышав невесёлые думы, девочка сказала: — Я познакомилась с одной прекрасной женщиной, которая нам поможет выбраться из этого кошмара. Кстати, у неё есть свои старые счёты с Докторишкой, что существенно облегчит нам задачу. Сейчас она подойдёт и мы ещё раз обговорим все тонкости. Следом на бумаге вывелась примитивная женская фигурка. Морду Доктора перечертил жирный красный крест — девочка сменила карандаш. — Устраняем Доктора, сбегаем в Бледный город. Заляжем на дно, — карандаш сменился вновь на фиолетовый. Теперь уже на другом листке рука выводила очертания высотных небоскрёбов полуразложившегося в человеческих грехах городе. — А там и до Глаза Вездесрущего доберёмся. Моно вопросительно поднял бровь, явно сомневаясь в гениальности и оригинальности сей задумки. Ну и, безусловно, средства художественной выразительности, которые частенько срывались с губ Шестёрки, не остались не замеченными. *И где она подобного нахваталась?* неудовлетворительно качал головой. — Нечего смотреть на меня так осуждающе. — Я и не смотрю. Тем более осуждающе, — буркнул и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, — просто удивляюсь, откуда ты подобные слова черпаешь. — Из своей светлой головы, — огрызнулась девчушка. — Прекратите спорить. Здесь это бессмысленно. Дуэт синхронно повернулся к распахнутой настежь двери. Свет из коридора резко и безумно красиво обрамлял стройную фигуру женщины, стоящей на пороге, будто суперфрау. Лёгкой и непринуждённой походкой от бедра она гордо прошествовала вглубь игровой комнаты. Дети замерли, изредка делая робкие и благоговейные вдохи-выдохи. Она, в мешковатом, с грязным подолом больничном халате, от которого несло смесью парочки недавно выкуренных сигарет и каких-то сладковато пахнущих лекарств, с естественной грациозностью остановилась в паре шагов от детей. Те распрекрасно знали её. То была одна из самых серьёзных и суровых врачей, у которой не забалуешь. Но так же это была любимица всех пациентов. Ведь она единственная прекрасно понимала их и оказывала всяческую поддержку. Не раз суперфрау выручала попавших впросак, не раз помогала. Все, а особенно дети, просто обожали её. Как за сущность, так и за внешность. А внешний вид был весьма симпатичен. Лёгкий, слегка кудрявый блонд, почти белый на свету, тонкие ниточки бровей, острейшие скулы и холодный голубой лёд глаз. Женщина очень любит косметику: красная помада на губах, аккуратнейшие стрелки, которые выглядят почти совсем как естественное продолжение глаза, едва видные, голубые тени. Лёгкий румянец на божественных щеках. Фигура будто у фарфоровой куклы, слегка, совсем капельку полная. И ещё небольшой вброс про главную слабость этой femme fatale — она была без ума от детей и подростков. Ей нравилось общаться с ними. Сам процесс разговора приносил неописуемое удовольствие. А изучение их внутренних (задушевных) миров вообще приводили в искренний восторг. — Здравствуйте! — нестройным хором ответил дуэт с трепетным благоговением. — Guten Tag, детишки. — слегка насмешливо произнесло само божество. Ручка с чуть припухлым запястьем элегантно опёрлась о бок: — Искали меня? — Да! — горячо воскликнула Шестая. Девочка, переполненная всем спектром самых положительных эмоций, подскочила на своём стуле. — Вот, Моно, прошу повторно познакомься! Как ты уже знаешь, это мисс Хедвиг-Инна Херценлихт. Она выразила готовность помочь нам, тем более, что у неё есть и свои мотивы подложить Докторишке смердящий труп свиньи! — Красиво сказано, — усмехнулась Хедвиг-Инна, присаживаясь на краешек стола, — и про мотивы в самую точку. Она небрежным и резким движением поправила свою коротко обрезанную золотистую гриву и продолжила. — Когда-то сей кусок сала занял моё место во главе больницы. Естественно за приличную мзду верхушке. А я осталась за бортом. И мне никогда до этого случая не подворачивался момент отомстить ему. Я уже почти отчаялась! — тут божество осторожно потёрло глаз, будто до сих пор не может сдержать горьких слёз, будто всё ещё не может поверить в то, что произошло. — Теперь же, мои драгоценные, я буду сражаться на вашей стороне. Мне так же противно Око и все те, кто ему служит, — Херценлихт весьма красноречиво кивнула в сторону двери, явно подразумевая главу сумасшедшего дома, — я помогу вам добраться до морга более безопасным путём. Обычно там проводит свои длинные ночи Доктор, занимаясь, по заказу Ока, созданием нового человеческого вида — покорного, сильного и ловкого. Эта тварь сначала подавляет волю человека здесь сверху, после перемещает жертву в подвальные помещения, где у нас находится морг, и постепенно превращаяет тушу из плоти и крови в криво собранные части манекенов. Хедвиг-Инна тяжело вздохнула. — Я понимаю, что идти туда — очень рисковая и опасная затейка, но кто, если не вы устранит гада? Я бы с радостью, да только меня сразу же и поймают, как только я осуществлю свой замысел. Я буду главной подозреваемой. А вы... Вы сбежите, вы можете. На первое время растворитесь в трущобах — там почти никого нельзя найти. Затем я встану во главе больницы и буду помогать вашему дуэту в таком своеобразном сопротивлении. Так сказать, примерию на себя роль информатора. Вот, кстати, мой домашний номер. Она быстро начеркала ряд цифр на одной из бумаг. — По всем вопросам лучше звоните домой. А здесь, звякнув, можно нарваться на не совсем доброжелательных граждан. И, на всякий случай, выучите эту комбинацию наизусть. Мало ли что может произойти. Бумажку после уничтожте. Так всё будет шито-крыто. И вот глаза детей встретились с печальными глазами женщины. — Я не меньше вас устала, находясь в этом постоянном страхе, в постоянном гнёте и напряжении, что сейчас произойдёт нечто непоправимое. Я всё аккуратно обстряпаю, не переживайте. — Спасибо. — неуверенно протянул мальчик. После сказал более смело: — Спасибо! Девочка тоже решила не отставать от друга: — Спасибо Вам большое! На что Хедвиг-Инна Херценлихт ответила, примиряюще махнув рукой и ласково улыбаясь: — Пока ещё рано благодарить, бриллиантовые мои!***
Вниз, вниз, вниз... Огромная клетка лифта скользила вниз, прямо в смердящие трупным соком пучины Ада. Всё нутро этой коробки дребезжало, и на какую-то здоровую надежду на плавный спуск и целость-сохранность своих костей не приходилось надеятся. Лампочка под потолком при каждом неосторожном вдохе-выдохе испуганно моргала, освещая слабым, скудным светом три силуэта. Хедвиг-Инна Херценлихт внешне спокойно стояла прямо перед самыми дверями, засунув восхитительные ладони в потрёпанные карманы халата и закрывая скрючившиеся за её гордой спиной силуэты: один долговязый, чуть сутулый и другой — нервно подпрыгивающий на месте. Долгие минуты ожидания подошли к концу. Теперь настало время действия. Причём быстрого и точного. Звоночек хрипяще дзынькнул, оповещая о прибытии. Добро пожаловать на пересадку — морг! Следующий уровень — сырая земля-матушка! — Итак, золотые мои самородки, успехов вам. Сменные вещи я положила в подъёмник, которые спускает трупы вниз. Он находится рядом с крематорием. Когда всё сделаете — заберите. Выберетесь наружу тоже через него. А! Там я ещё распихала по карманам печенье, хлеб и всякое такое на первое время. Вы дети умные, быстро соображаете, в городе, полагаю, не растеряетесь. Думаю, у вас всё получится. Девчонка благодарно кивнула. И мальчик на сей раз промолчал. Тут и без слов всё было кристально ясно. Женщина посторонилась, пропуская дуэт. Но перед этим не сдержалась, и ущипнула каждого за щёчку. — Успехов! Моно, пройдя пару шагов обернулся. Белокурая женщина казалась несчастной и дико одинокой, когда вот так стояла в серой кабине лифта. Больше всего сейчас она была похожа на грустную, не упокоенную душу, что обречена скитаться в одиночестве по мрачным залам сумасшедшего дома. Эти светлые, голубые глаза плаксиво заблестели на суровом лице. Мисс Херценлихт осторожно смахнула непрошеные капли и нажала на кнопку подъёма. Она-то не заметила, что её минута слабости оказалась замеченной. Решётка медленно закрылась. Клетка недовольно чихнула и взмыла вверх, унося с собой надежду. — Не отставай! — донёсся откуда-то далеко спереди приглушённый шёпот Шестой. И понеслись ветки умнейшей системы коридоров. Зелёные кафельные стены были покрыты слоем какой-то липкой субстанции. Полы тоже не отличались особой чистотой. Там красовались куча использованных и не очень бинтов, что размотанными клочками валялись в полном хаосе. Какого-то шикарного освещения не было. Только лампочки с мезозойской эры, которые полудохло освещали такую же полудохлую картину всеобщего застоя и пустоты. Даже время текло гораздо медленнее и тягуче, чем сие могло быть на верхних этажах. Повсюду грязь и капающая вода из неисправных кранов. Трещины. Тонколапые паучки изящнейше и элегантно шпацировали по потолку и самым укромным местам. В каком-то засаленном углу тяжко привалилась к стене сломанная, никому не нужная инвалидная коляска. — Жуть жуткая, — вздрогнул Моно. — А расчитывал в сказку попасть? — лукаво улыбнулась его спутница. — По крайней мере надеялся на более стерильный приём. — Ха-ха, наивный. Девочка сорвала пакет с головы мальчика и беззлобно взъерошила чёрненькие, длинноватые волосы. — Эй! — Всё-всё, спокойно! Хватит дурачиться, пошли уже. — мгновенно посерьёзнела девочка. И припустила дальше по склизкому коридору. — Это я ещё дурачусь?! Ау, куда, подожди меня! Он так же двинулся за Шестёркой, поскальзываясь на каждом шагу. И настолько резво они шлёпали босыми ногами по полу, что прошляпили слегка приоткрытую дверь. За ней слабо мерцал серебристый свет от лампы. Шестая резко остановилась и мальчик с размаху впечатался в её спину. — Погоди. А вот это уже интересно... Девочка, затаив дыхание, приблизила лицо к щёлке. После повернулась к Моно и тихо шепнула: — Чисто. За мной! Дуэт прокрался в очередную комнату. Это, по всей видимости, было истинное логово Доктора. Если на верхнем этаже это был обычный кабинет, где он принимал обычных пациентов, то уже вот это помещение вселяло тихий ужас. Ящики до отказа были забиты самыми разными частями манекенов. На столе царил полный бумажный хаос. К пробковой доске, стоящей неполалёку от этого же стола, были прибиты исписанные вкрай клочки бинта. На полках многочисленных шкафов выстроились в ряд сомнительные бутылки и склянки. Некоторые особенно пугающе выделялись среди своих сородичей растпотрошённым содержанием кого-нибудь. Нестерпимо пахло пылью. В принципе, вся суть кабинета была более-менее ясна. Кроме чёртового письменного стола. А именно над ним висели многочисленные головы самых разных по мерзости человек. И судя по всему Докторишка сначала провёл над ними парочку специальных махинаций, что эти кошмарные морды впоследствии стали самыми настоящими чучелами. Стоит даже, наверное, позавидовать такой незаурядной атмосфера, ведь та серьёзно играла на нервах, посильнее натягивая каждый. И ещё пару слов о нервах. В самом дальнем и плохо просматриваемом угле стоял большой стеклянный аквариум, доверху наполненной жидкостью неизвестного происхождения. А там, мирно себе плавая, словно большая и страшная рыбка, покачивался на едва заметных "волнах" самый обыкновенный человеческий мозг. Испуганные глаза выпученно таращились на вошедших, а отходящие нервы от серого, несколько растёкшегося вещества с отличием заменяли водоросли в таком странном аквариуме. Моно как током шандарахнуло. Всплыл реальный детский кошмар, через который ему пришлось пройти. Причём в одиночку. Вспомнилось искажённое болезнью разума лицо, больше похожее на дикую, звериную, оскаленную морду сказочного монстра. Видимо, кошмар из сказки едва видимой бледностью вытек и в реальный мир, порабощая умы отчаявшихся. — Боже мой, — только и сумел простонать мальчик, опускаясь на стул, что стоял, любезно подставленный Доктором, как и полагается, возле стола. Хотя стул, всё же Доктор подставлял для себя. Тот не знал, что сюда прокрадуться малолетние дегенераты. Зато на таком предмете мебели можно было с комфортом расположиться. На одном сиденье уместилось бы двое и ещё бы осталось место для целой роты солдат. Мальчишка свесил тяжёлую голову вниз, рассматривая собственные измождённые, босые ноги. Лишь бы не видеть эти ужасы настоящего, лишь бы не вспоминать ужасы прошлого и не думать про ужасы будущего! Вопреки подобным мыслям, Шестёрка удивлённо окликнула товарища, тыча пальцем куда-то на столешницу, которую прилежно охраняли пустые глазницы. Они словно с хирургической дотошностью прямо сейчас осматривали с ног до головы непрошеных гостей, следили за каждым их шагом. — Там! Смотри! Мальчишка глянул чуть вверх и прищурился, чтобы получше разглядеть то, что так взволновало девочку. А тем оказалась обычная фотография в самой обычной рамочке (после жестоких зверств данного заведения вполне можно было ожидать что сия рамка могла быть хотя бы из тех же самых нежных и очень ценных детских косточек). Сложновато было понять, что же там такие конкретно изображено. Мало того, что фото чёрно-белое (в мире, где царит бледность, пока не придумали цветную плёнку), так она ещё и засижена мухами, что будь здоров! И очевидно, что её долгое время не протирали — толстый слой пыли красноречиво об сем свидетельствовал. — Ну-ка, давай поглядим, что же тут у нас такое. Моно по-хозяйски взял рамку в руки и принялся под скудным освещением настольной лампы рассматривать незнакомые поди. Шестая встала рядышком и, сопя в плечо своему другу, тоже принялась шарить глазами по четырём рядам людей, которые были здесь показаны. Всё облачились в белые чистеньким халатики. Оскал, какой бывает только на фотографиях, озарил лик каждого. Скорее всего, то был выпуск медицинского университета. Тут даже и гадать не приходилось, ведь во втором ряду с правого краешка дуэт нашёл ещё молодую, но уже подающую надежды на маньяческие идеи и настроения, мордашку Докторишки. Такое же оплывшее, пусть и по-молодёжному личико, такие же бесстрастные, водянистые глазоньки, такие же очочки — ничего нового. Как был стрёмным, так и остался. Куда интереснее сейчас было найти уже знакомую личность прямо посередине самого последнего ряда. Там стояла, зверски улыбаясь, никто иная как Учительница. Непривычно её, конечно, было видеть в белом халате, ну да ладно. Интересно, а её шея уже тогда имела такие суперспособности иль сие честно приобретённое? — Неужели она тоже заканчивала мед? — в крайней степени потрясения спросила девочка. — Видимо так и есть... Дети притихли. Слишком неожиданно было открыть нечто подобное. Хорошо, тогда как она попала в школу-приют? Переквалифицировалась? Просто смешно! Моно рассеяно потрясывал фоткой в руке. Однако молчание долго не продлилось. Вот уже Шестая недовольно изрекла следующую мысль, тряхнув головой и недовольно скрестив руки на груди: — М-да, мне этот мир с каждым днём становится всё понятнее и понятнее. Деятельность этих всех "профессионалов" постоянно переплетается. Одни детей воспитывают в строгости и ненависти, после поставляют их другим сомнительным личностям. А те, в свою очередь, окончательно превращают в безвольные создания. Чтобы гарантия, что они их не подведут была. Эти все нелюди, как колония каких-нибудь букашек — все друг друга знают и этим же вредят остальному миру по полной. — Ты полностью права, — устало протёр глаза её собеседник, — абсолютно. — В этом мире либо ты медик, либо ты педи-... — Так, а вот за такие-то выражения...! — гневно шикнул мальчишка. — Ну а что? — невинно хлопая изящными ресницами спросила Шестёрка, наматывая выбившуюся прядку волос на слегка дрожащий палец. — Хватит поражать меня до глубины души своим неподъёмным и несравнимым в величии словарным запасом. Пошли уже делом займёмся. Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим. — На счёт последнего не совсем уверена, — пожала плечами девочка. Моно с пренебрежением швырнул рамку на столешницу. Та жалобно звякнула, но не разбилась. Только едва заметная трещина прочертила кривую, острую линию прямо по хорошо знакомым лицам. И лучше бы дети никогда не встречались с подобными личностями. Чревато последствиями.***
И о последствиях. Что взрастишь в нежных детских душах, то и получишь. И даже с лихвой. Вот сейчас дуэт спешил отдать всю эту ненависть, всю ярость, всю нечеловеческую боль их любимому и много***
Песок. Сухой, сверху достаточно горячий. Ты ползёшь в нём, будто в песчаном море. Он оседает на одежде и лице. Забивается в ноздри, рот и уши. Засыпает глаза. Даже пакет на голове не спасает. Над тобой скрипит и сопит грузное тело. Сзади — шарящая в поисках тебя жирная, трясущаяся как желе, рука. Но то был далеко не песок, а прах сожжённых в крематории. От этого повысился уровень адреналина. Перед глазами всё прыгало. Душно. Страшно. Свет спасения был так близко и одновременно далеко. Слышится ржавый скрип. Кажется, Шестая уже наготове закрывать большие и тяжёлые двери печи. Рывок и Моно выкатился из душегубки. Вскочил, рассыпая кругом прах, и помог Шестёрке с дверцами. Доктор оказался в опасной ловушке. На пару мгновений девочка пропала из поля зрения. Из крематория стучали и сыпали проклятиями. Сейчас мальчишка был сосредоточен на отряхивании своей одежонки. Также пытался удалить противные частички изо рта, ушей, ноздрей, волос. Провести генеральную чистку, так сказать. И пока Моно был сосредоточен на "чистке пёрышек", услышал совсем уж подозрительный скрип. Девочка повисла прямо на рычаге, который включает огонь. Ноги не дотягивались до пола и теперь дрыгались в каком-то сумасшедшем танце. Перед мальчиком промелькнули ужаснейшие страдания, на которые они обрекут Докторишку. И Моно просто не был готов к таким ужасам. Он не убийца. Он не будет уподобляется этой кровожадной личинке. Моно подбежал к Шестёрке и крепко обхватил руками за талию. Мальчик попытался отцепить девочку от рычага, рванул на себя, но сделал только хуже. Просто стал дополнительным весом. Рычаг с грохотом опустился. Со стороны печи крематория донёсся нечеловеческий вопль боли и ненависти, что его так перехитрили. Если вспомнить вопли его подопытных, то те были такими же кошмарными, как и эти. Всё страдают одинаково. Только кто-то заслуженно, а кто-то нет. Толчки в двери печи не прекратились, наоборот усилились. С той стороны буквально хотели снести дверь с петель! Вскоре можно было почуять премерзкий запах горящей плоти. К этому добавились и глухие мольбы. Но было поздно. Тем более, никто и не собирался освобождать заживо горящего Доктора. Моно лишь сурово взял растерянную Шестую за руку и повёл к подъёмнику. Другую руку она постоянно нервно чесала о бок. Нашли они и одежду и еду. Милая мисс Херценлихт даже деньги зашила в подкладку карманов. Тут уже даже слов благодарности не хватит. По крайней мере, в первые дни свободы они не умрут с голоду. А пока, прежде чем вновь собрать все свои силы в кулак, всю ловкость и хитрость для борьбы наверху, модно было сделать малюсенькую, но очень важную передышку, поднимаясь на подъёмнике. Пусть и для трупов, пусть и душный, но всё же какой-никакой сервис. Правда им пришлось согнуться и скукожиться в углах, чтобы хоть как-то вдвоём вместиться в темное пространство. Проехали они не так уж и много, когда Моно аккуратно повернулся к притихшей девочке, что яростно заедала пробудившийся голод шоколадным печеньем, и тихим, срывающимся от чувств голосом объявил: — Я уже чувствую сырой запах дождя Бледного города.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!