Глава |V: Страдания, выкрученные на максимум
1 апреля 2025, 12:00|V
Комната плохо освещена. Одна никудышняя лампочка не давала столько света, сколько положено обычной среднестатической комнате в конце двадцатых. Да, время пролетело незаметно. Казалось, только-только собирались они начаться. Обычно такие "подмены" происходят, когда мы полощены работой иль любимым делом, которое захватывает наши души и разум. Или мы просто не замечаем хода времени, спокойно, а может и не очень, существуем, не особенно часто осматриваясь вокруг, не замечая дорогих нам вещей, воспринимая всё это как обыденность. Так точно думала Шестая, лёжа на старом, смердящем пылью матрасе, поджав колени к груди. Тело нещадно ломало от множественных синяков, ушибов и даже порезов. С трудом разлепила веки, часто заморгала, чтобы хотя бы совсем немножко стряхнуть сонливость полутрупа. А именно так она себя ощущала последний месяц уж точно. В голове звенят похоронные колокола, выбивая из души свой плаксивый марш. Резко вздохнула. Воздух мгновенно, будто сквозняк, ворвался в застывшие лёгкие. Девушке показалось, что она не дышала уже по крайней мере полчаса. Странно. Лучше бы уж умерла, чем так мучаться. Но тут перед Шестёркой соткался из душного воздуха призрачный образ самой себя. Той, которая была чуть младше, но которая не собиралась просто так сдаваться. Которая ради свободы расшиблась бы в лепёшку и выгрызла любому печень, кто встанет между ней и свободой. Однако сейчас всё было несколько иначе. Теперь ей с каждым часом становилось безразличнее. Та, старая, весёлая, живая Шестая, постепенно уходила в Небытие. Её место занимала бездушная, бледная версия девочки. Неужели она станет такой же вялой, серой, как и прочее население? Вопрос остался открытым. Хотя девчушка уже догадывалась, куда её неумолимо тянет неведомая, страшная разрушительная сила. Чуть пошевелилась. Тело затекло, будто гипсовая скульптура. Желудок голодно ёкнул. Не опять, а снова... Когда она в последний раз нормально ела? Казалось, вот только-только стабилизировался режим и рацион питания, как на тебе — получите, распишитесь! Потянула носом. Как и матрас, комната насквозь пропахла старьём. Возможно, то была когда-то обыкновенная кладовка. Теперь же, сие помещеньице является её клеткой, тюрьмой, темницей. Называй, как хочешь: суть-то одна и та же. Живот вновь требовательно напомнил о себе, теперь уже агрессивнее. Привычным движением Шестая подтянула дрожащее запястье к спёкшимся губам. Коснулась слегка желтоватыми зубами к мягкому участку кожи. Как же ей не хотелось переживать весь этот кошмар заново... Но ничего не оставалось делать. Клыки идеально вошли в мягкую кожу. Если не хочешь стать монстром, что раздерёт всё вокруг пока не насытится — просто поешь собственную плоть. Это, по крайней мере, чутка помогало. Было ли ей больно, занимаясь подобным? Безусловно. Хоть иногда и стоит потерпеть ради благой цели. Однако если вдруг на пороге её темницы возникнут две мерзкие, тёмные фигуры родителей, то она без колебаний вспорет глотку собственной матери и разорвёт живот собственного отца на две части, то только от этого выиграет. Пока кровавые фантазии терзали её разум, девушка продолжала терзать несчастное запястье. Кровь густо брызнула в глотку. Губы сладковато хлюпнули. Чувство неспешно восполнявшейся сытости, что приятно отежеляла желудок, никоим образом не могло купировать всю ту дьявольскую боль, что от запястья эхом прокатывалась по остальному телу. Хрупкое тельце постоянно вздрагивало, тряслось. В конечном итоге, упала обратно на матрас. Засунула несчастную плоть себе в рот и принялась лениво и аккуратно слизывать густую жидкость. Последняя полностью забила рот, глотку, вытекала вместе со слюнями неаппетитной тонкой струйкой из уголка рта прямо на грязное ложе. Шестая медленно вытянула ноги. Ей надоело лежать, как побитой собаке. Перевернулась на другой бок. Несмотря на такую небольшую "разминку", с неё всё ещё не спала окончательно эта прочная плёнка сна. Посему, особо не противясь порыву, девчушка легла на спину. Очередная волна сладкой истомы прокатилась по уставшему организму. Тихо посасывая истерзанное запястье, иногда громко и резко хлюпая кровью, подросток медленно отключилась и направилась бесцельно бродить в странной стране доброго Морфея.***
Что же, полагаю вы находитесь в непонятках? События по-вашему слишком торопятся? Понимаю. То, что мы сейчас наблюдали — считаные часы до одного из ключевых моментов этой истории. Сейчас предлагаю нырнуть с головой в блёклые воспоминания Шестёрки, что едва угадывались в полотне беспокойного сна.***
Переносимся мы на конечную точку больничных событий. Подъёмник с уставшими, перепуганными до полусмерти детьми поднял трепещущее содержимое прямо на холодный дождливый воздух города. Сама эта клетка находилась в стене здания, откуда они только что выбрались, посему им не составило особого труда вывалиться из тесной коробки для трупов. Первым делом, держась за ручки и сгибаясь под стеной проливного дождя, Моно и Шестая рысью направились прямиком на поиски более-менее сухого места. А вот теперь опять стоит сделать небольшое лирическое отступление, уж прошу простить мою охочую до пространных описаний душу. Бледный город не очень-то отличался от прочих городов этого мира. Единственная особенность — более мрачная обстановка и сильнее разложена моральная составляющая общества. Вот и всё. О, для полноты картины стоит так же описать уникальный архитектурный стиль, в котором застраивались абсолютно всё, что вообще можно застроить. Итак, представьте себе серую длинную вытянутую вверх железо-бетонную коробку. Это дом. С имеющимися крохотными замызганными крылечками. Крыши плоские с выходом на них. Почти всё как у всех за исключением узеньких окошечек-бойниц, через которые сложно высмотреть всю видимую картину мира. Дома тех, что побогаче и тех, что победнее отличались только банальной ухоженностью. Ну и мусорными горными цепочками в районах позахолустнее. Детишки направились прямиком туда, в смердящие трущобы. Нужно залечь на дно. Дождь всё усиливался, капли не переставая стучали по спинам, головам. Постоянно Шестая и Моно поскальзывались по холодной дороге. Если нужно было повернуть в узкое пространство между высокими стенами соседних домов, то стоило ожидать, что их может круто занести. Небо неприветливо зыркало серым нутром на прохожих, низвергая ещё более сумасшедшие потоки дождевой воды. Сыро и неуютно. Держа девушку за руку, Моно вглядывался в сизую дымку в поисках безопасного временного убежища. Им бы только одну ночь переночевать в относительно сухом месте! Девчушка усиленно тёрла глаза и лицо, едва различая тощенькую спину своего сопровождающего. Город как будто не хотел их пускать в самые свои злачные места. И всё же те лезли, как назойливые мухи в глазницы трупа, не смотря ни на что. Достаточно долго плутали в этом лабиринте погибших добрых человеческих качеств. Пару раз им встречались жители этого города — Зрители. Те были уже поражены Сигналом и разложение можно было наблюдать не только внутреннее. Многие лица были исковерканы, обезображены коррозией злобы. Они изображали странные и порой жуткие гримасы. Такие только в самом страшном кошмаре можно увидеть. Кожа почти слезала с черепа, болталась сухими кусками где-то на подбородке и щеках. По телу скользили иссиня-чёрные бубоны, как при чуме. Некоторые были вскрыты иль зверски разодраны и гной вперемешку с кровью и прочими прелестными жидкостями сочились, не переставая, пачкая всё вокруг. Финальная стадия этой напасти — разрушение черепа и костей в принципе. Костная ткань становилась настолько хрупкой, что попросту ломалась. Тогда создавалось впечатление, что лики людей были скрыты похоронной тканью. Но то была лишь их собственная кожа. У иных просто и банально зияла огромная дыра на месте привычных глаз, рта, носа и так далее. Сами по себе эти люди не агрессивны. Но если забрать их любимую вещь, на которую они постоянно залипают — а именно чёртовы телевизионные экраны, из которых шёл сигнал и порабощал сущности — то держитесь. Никаких актов пощады и милосердия от них не допросишься. Но, слава Богу, никому не пришло в заражённую черепушку напасть на беззащитный дуэт. Посему дети без каких-либо происшествий метались по неприветливым улочкам. Однако как таковые метания прекратились. Моно высмотрел сквозь тускый блеск среди гор мусора и стены самого настоящего ливня. Пошёл на блеск, таща за собой Шестёрку. Та уже едва держалась на ногах. — Смотри! Окно! И скорее всего ведущее в подвал, — воскликнул мальчик. — Залезем туда? — безучастно спросила. Ей уже было наплевать на всё происходящее, лишь бы присесть и отдохнуть, пусть и под дождём. — Давай. Надо же где-то просохнуть и передохнуть. Сказано — сделано. Окно держалось почти на соплях, поэтому не составило никакого труда отрыть его. Заглянув туда дети убедились, что это и вправду подвал. Сначала вниз свесил голову Моно, разведал обстановку. Внизу серел холодный пол. Приметившись, мальчик спрыгнул вниз. Правда, не совсем удачно — сильно ударился коленями, отчего те противно хрустнули. Глухо охнув, пугливо осмотрелся. Ничего опасного и страшного не было видно. Наспех оббежав вместительное помещение, секундно спотыкаясь о весь хлам, что был нагло раскинут неравномерными кучами грязи по полу, вернулся к окошечку. — Спускайся. Я поймаю. — заверил герой. Послышался шорох. Единственный холодный источник света потух. Его заслонил уставший силуэт Шестой. Девочка поколебалась, однако всё же полуживым кулем упала вниз, прямо в распростёртые руки Моно. Тот не стал отпускать её, а направился на поиски чего-нибудь мягкого. Таковой оказалась объеденная молью подушка с надорванным краем, из которого плотным комком торчала вата. Хотя бы что-то. Он с предельной осторожностью и без лишних эмоций уложил девчушку на порванную подушку. Шестёрка что-то пробормотала, переворачиваясь на спину и, как покойник, складывая руки на впалом животе, в недрах которого прятался истерзанный препротивнейшими харчами и горькими таблетками желудок. — Поспи, наберись сил. После поменяемся. Та утвердительно буркнула сквозь замутняющий сознание сон. И не удивительно. Оба были на пределе. И сложно сказать, кто пострадал больше. Хотя, на будущее, говорить стоит несколько иначе: все страдания не подлежат такому скверному рассмотрению — кто натерпелся больше, а кто меньше. Всех жалко, и никто не заслуживает никаких мучений. Моно отошёл от подруги почти к противоположной стене, пристально наблюдая за окошечком. Под ним стояло вполне удобное кресло-качалка. Мальчик тяжело опустился в кресло. То качнулось, заунывно скрипнуло. Моно повернул голову, удостоил недолгим вниманием хлипкие ступеньки и дверь, что вела в само здание. *Надеюсь, никому сюда не приспичит заглянуть,* с тревогой подумал мальчишка. Окинул взором помещение, на сей раз более внимательно, подмечая разные детали. Но чего-то такового подмечать и не нужно было. Просто груда забытого всеми старья и толстенный слой пыли. Однако даже интересно было рассматривать все этот хлам, представлять, как та иль иная вещь участвовала в жизни какого-нибудь человека, и за что та здесь оказалась. Какие эмоции эти вещи приносили своим владельцам? Насколько любимыми были? Мириады вопросов родились в голове юноши, ползали, шныряли, отвлекая от естественной потребности прилечь и крепко заснуть. Но раз за разом он вспоминал, что обязан сидеть и охранять сон своей подружки, стоять на охране их собственной безопасности. Красные воспалённые глаза напряжённо всматривались в темнеющие силуэты и чернильные тени за ними. Начиналась ночь. А вместе с нею приползали ночные тревоги, кошмары и мучения. Юноша сполз с скрипящего кресло-качалки и вновь подобрался к девочке. Ему показалось, что станет лучше, если он будет находиться в непосредственной близости от неё. Таким образом, он в любой момент сможет предугадать неожиданное нападение человека, по случайности зашедшего сюда, иль отразить атаку всклокоченные, мокрых, грязных крыс. Обратил внимание на кожу спящей. Она была слегка мокрая, блестела как фарфор в лунном свете. Осторожно, едва касаясь кончиками подушечек пальцев провёл по щеке, вытирая дождевую влагу. Шестая слабо дёрнулась во сне, но не проснулась. Убрал со лба слипшиеся чёрные прядки чёлки. Великолепное зрелище! Но он ей этого не скажет. Не-а, точно не в ближайшие времена. После, если выживут. Может быть. В голову закралось осознание, что он делает что-то уж совсем противозаконное. Отдёрнув руку, отстранился. Но не бросил наблюдение за спокойствием сна дамы. Положив голову на колени и полуприкрыв глаза редкими всклокоченными ресницами, Моно собрал все свои силы, чтобы не развалиться сонной тушкой прямо тут, на полу. Спустя долгие часы ночной темени, кишащей премерзкими порождениями страха и животного ужаса, Моно понял: ещё пара тройка ленивых морганий, что за последнее время участились, и он заснёт. Несильно взяв девочку за плечи, принялся легонько трясти её, чтобы та очнулась от блужданий по стране Морфея. С трудом продрав слипшиеся веки, Шестёрка уставилась сначала в потолок. После, с трудом сфокусировав взгляд, перевела взгляд на мальчика, что обеспокоенно всматривался в её лицо. — Что? Мы где? — такими были её первые слова. — В подвале, помнишь? — А-а... — сиплым голосом ответила, осознавая, что страдания ещё далеки от конца. Но тут же Шестая встрепенулись и подскочила. — Ты хочешь спать? Уже моя смена? Моно попытался улыбнуться и сделал абсолютно бодрый вид. Но ему это не удалось. Лицо будто окостенело, подёрнулось налётом чудовищной усталости. — Ложись, спи. Я посторожу! — приняла "дежурство" девушка, пододвигая истерзанную подушку своему другу. — Спасибо, — только и успел проронить мальчишка. Негнущимися пальцами снял пакет и выпустил его из вялых рук. Секунда — и его голова уже крепко пригвоздилась к подушке, в то время как ненужный "шлем" одиноким мокрым комком валялся рядом, чуть истекая водой. Впалую щеку со всей нежностью гладило тепло нагретой ткани. Рассеянно моргнув пару раз, дитё уже спало, глуповато улыбаясь. Подушку покрепче сжал в объятиях. Наконец-то спустя долгие-долгие годы он мог почувствовать себя в относительной, шаткой безопасности и обнимать что-то тёплое и мягкое, а не испуганно взиматься в железное, ржавое изголовье больничной койки. Окончательно Моно расслабился, когда Шестая задумчиво провела рукой по его хребту, скрытым под слоем тонкой одежды и прохудившегося плаща непонятного серо-коричневого цвета. Не удержалась и погладила его по спине ещё раз, детально изучая каждый позвонок. А потом ради интереса дрожащей от неких новых торжественно-трепетных эмоций рукой зарылась в каштановые лохматые патлы. Отдельные прядки были достаточно длинными, и имели возможность уютно расположится на шее, плотно прилегая к ней, будто прося защиты. Она эти прядки наматывала на пальцы, любовалась из тусклым блеском в неохотно уходящем свете ночи. После оставила волосы друга в покое, уставилась в голубую полоску света под потолком. Там неспеша, в полусонном бреду, парили крохотные пылинки. Уже утром, около девяти часов, дети выдвинулись на поиски более приемлемого жилища. Жить в подвале чужого дома, конечно, круто, однако на то он и чужой дом, чтобы в нём не было посторонних. С другой стороны, Моно и Шестой ещё о-о-чень долго придётся привыкать к городской жизни, чтобы по-настоящему стать "своими". А, возможно, они никогда и не станут "своими". На улице клубился клочкастый, грязно-белый туман. Даль скрывалась в его плотной завесе. Воздух насквозь пропитался влагой. Огромные лужи всей той дождевой воды, что пролилась с неба, растеклись по тротуарам. Приходилось перепрыгивать через всю эту грязь. Ноги вновь начали дрожать от холода. Однако что тут поделаешь? Две щуплые фигурки упорно и энергично пробирались по пустым, будто неживым, улицам гигантского города, чьи жители всегда предпочитали скрытный, чуть вялый образ жизни.***
Вы думали, что на сем всё? Воспоминания закончились и девушка окончательно заснула? Как бы не так! То было лишь всего лишь одно маленькое, неуловимое, как чаинка, воспоминание. А в общей кружке памяти их плавает гораздо больше одной. Посему предлагаю продолжить просмотр следующих, таких же скорых и почти плохо разбираемых воспоминаний.***
Итак, следующим Шестёрка вспомнила, как они искали безопасное место жительства. Очевидно, что такое требовалось искать где-то дальше в трущобах. Помотавшись несколько дней, как неприкаянные души, по неприветливым улочкам да подвалам, нигде подолгу не задерживаясь, дети всё же решили найти постоянную обитель. Запасы еды таяли, Моно уже начал сипеть от холода. Однажды на крыльце какого-то неказисто-серого, неприметного здания появилось две заморенные фигуры, держащиеся за костлявые руки. В холле никакой консьержки не было и в помине. Что, впрочем, неудивительно. Поднялись по обшарпанный лестнице на несколько этажей. Приходилось пробираться на ощупь, ибо газовые лампы толком-то не освещали ничего. Вокруг вонь, плесень. Стены завешены таинственной паутинкой из трещин. Пыльные обои. Скрипящее дерево ступенек. Злобный писк крыс в жутких щелях. Казалось, здание живёт некой своей, непонятной ни для кого иного жизнью. Проходя мимо одной вполне обыкновенной двери, дуэт услышал приторно-глуповатую мелодию, что как будто зависла на одном месте, повторяя одни и те же примитивные звуки. Благо, дети не стали долго задерживаться, а пошли дальше. Не стали разжижать себе мозги всякими глупостями. На следующем этаже доносились чьи-то сдавленные рыдания. Больше всего эти рыдания были похожи на стоны распотрошённого звероподобного существа, что отчаянно хватается за призрачную надежду жить. Контраст подобной какофонии просто ужасал, особенно если вдуматься в это. Моно и Шестая поднялись почти на самый верх. Прерывистое, тяжёлое дыхание со свистом вырывалось из слабых лёгких. Мальчишка зашёлся каркающим кашлем. Да так, что едва удержался на ногах. Пришлось схватиться за перила, чтобы окончательно не растянуться на ступеньках. Тут ещё и Шестая помогла: молниеносно схватила за плечи, лишь бы только не упал. — Ты как? — обеспокоенно спросила. — Пойдёт, — криво усмехнулся в ответ. Именно в этом доме они незаконно поселились. Просто пришли и заняли понравившуюся квартирку. Без особых удобств, конечно, но что поделаешь. Да, стоит также сообщить, что как таковой регистрации за квартиры в трущобах не было. Бери любую, только плати — примерно таким лозунгом прикрывали остатки тлеющей морали и здравого смысла. Ну и, безусловно, нельзя не вспомнить, как она сама, Шестая, внимательно и настороженно, словно дикий зверёк, осматривала их новое место жительства. И то, с каким умилением за ней наблюдал Моно. За этими событиями последовала и первая работа этих малолетних уникумов. Мальчишка, не долго думая, нанялся почтальоном. Шестая ещё долго шутила, что эта работа подходит ему как нельзя кстати: у того были длинные, будто кто-то специально вытягивал, ноги. А это могло значить, что с такими конечностями письма доставлялись бы в два раза быстрее. К слову, шутка так и осталась не оценённой по достоинству. Девушка выбрала монотонную работу телеграфистки. Сидишь себе, тыкаешь кода, отвечаешь на звонки. Мрак. Моно тоже не остался в стороне и частенько отвешивал шуточки про занятие дамы. Та беззлобно шипела ответные подколы. И, казалось, наконец-то у дуэта появилась нормально я жизнь. Пусть и в низах общества, но всё же с толикой свободы. Наконец-то можно было спокойно влачить своё незамысловатое существование, радуясь простым человеческим радостям, по типу вкусной еды, устойчивой крыши над головой и просто приятным моментам. Удобства, естественно, оставляли желать лучшего. В той общей комнате, где дуэт проводил почти всё своё свободное время, из изысков были: книжный шкаф, покосившийся, со старыми потрёпанными книжками и небольшими рассадничками плесени, продавленный диван-древняя-развалюха, вполне себе хорошо сохранившееся инвалидное креслице. К сему пейзажу добавим кучи непонятных книг без обложек, что размякшими связками выстроились вдоль стен и сгрудились в углах, а так же жирноватые, некогда зелёные обои, лампу с пыльным абажуром, занюханные всеми ветрами мира занавески и грязные стёкла окон. В таком тонком, уникальном стиле была выдержана не только их квартира, но и примерно все жилища в трущобах. И даже это было не таким отвратительным, можно было вполне мирно сосуществовать и в таких условиях. Но поблагодарим некоторые обстоятельства, что дали***
И если вы подумали, что подобным промышлял исключительно мальчуган, то вы глубоко заблуждаетесь. Да, были ещё подобные инциденты, вплоть до того, что однажды Моно раскурочил витрину, где стоял десяток таких ящиков. И всё ради того, чтобы туда забраться. После им, конечно, пришлось спешно убегать от обозлённых граждан. Однако странности не перестали происходить и с Шестой. Та по-прежнему чувствовала безумный голод, когда долго ничего не ела. Но главное отличие её голода от обычного — девушка готова была накинуться на любое съестное, что случайно попало в поле её зрения. Даже на любого случайного прохожего. Как-то раз Моно вернулся вечером домой. Ну, как и все примерные граждане после тяжкого рабочего дня. Только он хотел зайти в "большую комнату", как увидел скорченный силуэт, сидящий поперёк инвалидного кресла и закинув ноги на один из подлокотников. На желтоватых зубах теперь имелись бордово-красные липкие разводы. Девчушка поедала собственную руку, отгрызая малюсенькие кусочки кожи. И всё это с видом полоумной, окончательно съехавшей с катушек девы. — Шестая? — негромко, чуть звенящим от ужаса голосом позвал он, не переступая порога. Девушка обратила на него внимание. Ноздри затрепетали, будто хищник увидел предполагаемую жертву. Но осталась на месте, лишь втянув голову в плечи. Поза отдалённо напоминала позу гадюки иль кобры, что собралась внезапно напасть. И несмотря на это юноша подошёл к Шестой. Та прижалась к спинке кресла, исподлобья глядя на него. Руки, кстати, не убрала ото рта, а стала неспеша облизывать места укусов. Взглядом буравила испуганное бледное лицо друга. — Милая, что произошло? —обеспокоенно спросил. Он понимал, что в таком состоянии дама может причинить ему невыносимую физическую (если не моральную) боль, однако продолжал приближаться. Внезапно девушка обмякла, отпустила истерзанную конечность. Глаза перестали светится чистейшей яростью. Теперь в них плескался страх. Почти сразу же Шестёрка их и прикрыла. От стыда ли, что её застукали за таким неприглядным занятием, от других ли чувств — непонятно. — Я не хотела, — руки дрожали. Кровь текла тонкими ручьями по хрупкой коже. А затем она вскрикнула голову, схватилась за плечи Моно, умоляюще шепча. Тот мягко накрыл её руки, начал рассматривать чудовищно обглоданные куски мяса. — Я тебе не рассказывала... В сумасшедшем доме меня пичкали безымянными таблетками. Они вызвали подобный эффект: когда я долго ничего не ем, мне напрочь срывает крышу. Я-я могу напасть на кого угодно, оторвать, выгрызть целый клок мяса, лишь бы утолить голод, что раздирает мне желудок и кишки, и превращает их в одну большую жаждующую массу. А на работе нам как раз уже несколько дней задалживают зарплату, — Шестая отвела взгляд, — нам не хватает не то что на еду, но и на оплату жилья. Я-... — и умолкла, подозрительно потирая красные глаза. Юноша успокаивающе потрепал её по голове, хотел было что-то сказать, мало-мальски поддержать, но заметил крупные капли, что срывались и тяжело плюхались об пол, разбиваясь на тысячи остреньких капелек. — Я сейчас схожу за бинтами. Посиди спокойно. Вернувшись с белыми, жестковатыми тканями, он принялся перебинтовывать пострадавшую конечность. — Но, милая, почему ты не сообщила мне об этой своей особенности? — Не хотела нагружать проблемами. Ты и так мне постоянно помогаешь, да и не хотелось ныть на ухо. Ну, знаешь... Моно в крайнем удивлении взглянул на притихшую, сжавшуюся под его взглядом девушку. Уж чего-чего, а ему и в голову не приходило, что Шестёрка так страдает. Почти любовно поправил взмокшую прядку волос подруги, что небрежно болталась на лице. — Если вдруг ещё раз в эту прелестную голову закрадётся препротивный таракан, что будет досаждать тебе и навязывать всякие нехорошие мыслишки, то сразу обращайся ко мне. Мы тогда его прогоним вместе. Я не собираюсь презирать тебя за всякие там "слабости", иль как ты их называешь. Шестая слабо, однако с толикой надежды улыбнулась, смотря прямо в серо-голубые глаза юноши. В каком-то плане после подобного откровения этим двоим стало проще ориентироваться в своих отношениях. Но оставлять прогрессировать кошмарные "особенности" никто не собирался. Посему было выдвинуто предложение навестить старую знакомую-доктора. Она осмотрит их с медицинской точки зрения, и вынесет свой вердикт. Предварительно послав весточку и получив утвердительно-восторженный ответ, дуэт направился прямо в центр Бледного города на поиски великолепной и непревзойдённой фрау Хедвиг-Инге Херценлихт. В центре города была сконцентрирована основная инфраструктура города, а также жилища сливок общества. В один из бесконечно долгих, пасмурных дней, когда постоянно кажется, что вот-вот хлынет холодная вода с небес, Моно и Шестая, воровато озираясь, стояли перед роскошно обитой дверью. Безусловно, они пытались сохранить спокойствие, но на деле подобное всякому даётся ох, как не просто. Дверь открылась, два худощавых силуэтика подростков резво зашмыгнули внутрь, и дверь прочно закрылась. Там, в невероятных апартаментах, и провела медосмотр фрау Херценлихт. Иль если быть точнее, то в специально оборудованном доя подобных случаев кабинете. Нередко к ней приходили хорошие люди, желающие пройти "подпольный медосмотр". В этот раз всё случилось так же. После того, как Хедвиг-Инге обследовала сначала Шестую, а затем Моно, все собрались на кухне, чтобы услышать отношение нынешнего главврача Больницы. Фрау Херценлихт, злоупотребляя услугами сигареты, высказала мысль, что ситуация с Шестой вполне может быть разрешима. Таблетки, что всыпали в девочку, были экспериментальным лекарством. Оно было сродни успокоительному, только кроме этого, серьёзно подавляло волю испытуемого, вплоть до того, что с поблёкшим сознанием человек находился в очень уязвимом состоянии, которым мог воспользоваться любой желающий, заставив сделать что угодно. Назначив правильное лечение и регулярно обследуясь и — вуаля — у дамы появился шанс вновь стать прежней Шестёркой, без жутких психологических и физических состояний. Сложнее дело обстояло с юношей. Природу подобных явлений, которых можно было условно обозвать "телепортациями", фрау главврач никогда не наблюдала в своей практике. Предположила, что на мальчишку Сигнал подействовал гораздо сильнее, чем на подружку. А может быть просто попалась настолько "удачная" комбинация генов от обоих заражённых родителей. В этом мире всякая дрянь может приключиться, даже самая невероятная. И не смотря на все странности и сложности, с которыми дуэту предстояло побороться, их общее будущее было с переменчивой облачностью. Сквозь космы туч страхов можно было обнаружить искрящийся свет благополучия. Но с трудом выстроенные в нужном порядке карты вновь были варварски перетасованны. Причём родными по крови руками.***
Она пропала. Её в прямом смысле этого мерзкого слова похитили. Шестая была похищена своими биологическими родителями. Всё произошло чрезвычайно быстро. Сначала спокойно идёшь по сумеречному тротуару, попадая под редкие снопы фонарного света, и строишь грандиозные планы на вечер, как вдруг вдыхаешь резкий аромат с ярко выраженными больничными нотками, и оказываешься без сознания, пока чёрная машина легко везёт тебя в неизвестном направлении, словно ничего такого вопиющего и не произошло. М вот теперь девушка была вынуждена лежать на вкрай опостылевшей матрасе в некой неизвестной комнате, в абсолютно неизвестном месте. Класс. Просто супер.***
Шестая нехотя очнулась от вихря уносящих её в прошлое воспоминаний. В нынешних условиях это была единственная вещь, которой она всецело владела. Её единственное спасение. Иначе крыша запросто могла начать протекать, а так хотя бы, было какое-то примитивное развлечение. Да и развлечением сие толком-то и не назовёшь. Ох, да, точно, ещё в список развлекаловок входило строгое соблюдение пунктов распорядка дня. Для начала — подъём, втыкания в одну точку и плавание в океане бесконечного отчаяния и ненависти к себе, после выволочка от родителей, куча оскорблений и рукоприкладств, а после скудный ужин из каких-то неопределённых ингредиентов, ненависть к себе, мысленные унижения себя или своих "обидчиков" и, наконец, баиньки. Пф-ф, отвратительно. К концу дня обычно выматываешься настолько от такого плотного графика, что вырубается сразу, как окровавленная голова со слипшимися волосами касается грязного матраса. Шаги за дверью. Бесконечно уверенные и громкие. Каждый такой шаг отдаётся болезненным, ясно ощутимым эхом в голове. Шло двое. Остановились. Не медля открыли дверь. Последняя злобно скрипнула. На мгновение девушке показалось, что замок не хотел поддаваться, ибо заржавел от обильных кровавых брызг, что ежедневно летали по всей комнате. Шестая решила прикинуться, будто ещё спит. Обмякла и постаралась принять максимально невозмутимую позу. Расслабилась. Однако понимала, что, никто не будет с ней церемонится. Теория подтвердилась, и дама моментально сжалась до спазмов в пустом желудке от громкого и противного женского голоса, что властно въелся в вялое сознание. — Не прикидывайся жертвенной овцой! Мы распрекрасно знаем, что ты не спишь! О, как бы она не хотела слышать этот голос! Как же хотелось забыть его! Но не успела девчушка что-либо предпринять, как чья-то тяжёлая туфля с размаху ощупала живот. Шестая захлебнулась визгом, когда следом её загребли за прядь волос и насильно подняли. Девушка схватилась за чужую руку, чтобы ослабить боль, да не тут-то было. С яростью её потащили, как нашкодившего кота, в сторону. Швырнули к ногам, обутым в эти самые тяжёлые туфли. Захотелось схватить за чёртовы лодыжки и потянуть на себя, чтобы их обладательница грохнулась об пол и, как результат, посильнее ударилась бы. Елейный голосок препротивно прохрипел сверху. — Ну что? Каков твой ответ на сегодняшний день? — Нет, — глухо отозвалась снизу. — Опять? — удивлённо, — и не надоело тебе отнекиваться? На сей раз Шестёрка молчала. — Чего молчишь? — послышался нетерпеливый мужской голос откуда-то сбоку. *Хочу и молчу.* Родительница пренебрежительно обошла сжавшуюся фигурку. Холодный взгляд ввинчивался в затылок несчастной. — Слушай, и как это я раньше не додумалась, — начала женщина так, будто ни к кому не обращалась, — а если мы твоего дружка сюда притащили и начнём над ним так же издеваться? Тогда-то ты, может, сдашься? Голос звучал гипнотически. Он протекал в самые дальние щели сознания, был манящим. Шестая скрипнула зубами. Эта стерва давила на больное! Причём весьма искусно! — Нет, — помедлив, ответила девчушка. Да, она понимала, что подставляет Моно, ведёт себя как сломавшаяся идиотка, но также понимала, что скорее всего это беспочвенные угрозы. Хотя, таким людям ничего не стоит провернуть и его похищение. — Да ладно, — слышно язвительное удивление в мужском голосе. Стерва же, кажется, начала терять терпение. Она с яростью пнула девушку в плечо. Та завалилась на бок. Сверху её ещё придавили каблуком. — Послушай, ты...! — захлебнулась в обвинениях родительница. — Она просто не понимает, с чем имеет дело! — угрожающе понизил голос родитель, подходя ближе. — Сумасшедшая! — хохотнула Стерва. — Неблагодарная! — отозвался. — Мразота редкостная! — Тварь! — Выродок! — Как мы вообще с ней уживались? Ещё тогда, до инцидента? Шестая только прислонила ладони к ушам, чтобы не слышать оскорблений, как её вновь схватили за волосы. Сдавленно икнув (ибо на полноценный плач уже не хватало сил), девчушка предприняла слабую попытку вырваться, но тщетно. Родитель, как верный паж, достав откуда-то длинный шнур, передал его Стерве. А та, ехидно ухмыльнувшись, без предупреждения и объявления войны полоснула практически обездвиженную девушку. Причём полоснула со смаком, с толком, расстановкой. После ещё раз, и ещё раз... А затем удары понеслись один за другим, без передышки. Однако вскоре Паж ласково взял Стерву за локоть и спокойным голосом, будто непринуждённо беседуя за чашечкой кофе, принялся наставлять: — Бей медленнее, с широкими интервалами. Тогда воспитание плавнее и надёжнее впитается в сознание. — Ай, мне это уже порядком надоело! — раздражённо ответила на сие заявленьице мадам, — давай применим что-нибудь поновее. Поновее ничего придумать не удалось. Обошлись, если можно так выразиться, обычными истязаниями. Ничего сверхэкстраординарного не было. Сначала был шнур, после заменили ремнём, ещё были пинки ногами, шлепки, удары, унижения и прочее прочее. Хотя такими темпами можно было вполне дойти и до печально известных средневековых пыток. А вот времени, к счастью, у мучителей было в обрез. Шестая вяло реагировала на всё это, пыталась абстрагироваться от реальности насколько это возможно. Безусловно, в таких условиях долго не продержишься. Рано или поздно будешь кричать, стонать и корчиться, стремясь увернуться, уменьшить объём страданий. В данной ситуации, где девушка вела подобную "пассивную политику", родителям вскоре надоело размываться над их жертвой. Стерва, смахнув с лица жирную, потную прядку волос и повернувшись спиной к поверженному на сегодня врагу, засеменила к выходу. Паж вышел чуть раньше. Около порога та хотела было обернуться, чтобы удостовериться, что дочурка по-настоящему выбилась из сил, как её смело с ног. Шестёрка, всё это время выжидая, когда родители повернуться спиной, внезапно набросилась на горячо ненавистного ей человека. Опрокинув её на пол, девчушка крепкой хваткой вцепилась одной рукой в горло, другой стала удерживать жертву. Зубы мощно сжали нос врага, тем самым перекрывая доступ к кислороду, плюс усугубляя положение Стервы сжимая горло. Бывшая хищник, ныне беззащитная жертва, затрепыхалась, забилась под весом своей потенциальной убийцы. В бесстыжих, широко раскрытых глазах сиял хаос, злоба, животный страх. Полноценно совершить убийство не удалось. Второй родитель почти молниеносно среагировал. Дабы защитить подельницу он замахнулся на единственную дочь. Ударить-то он хотел кулаком, а получилось как-то смазано. И массивные часы со всей силы стукнули Шестёрку по зубам. Да так, что девочка, перевернувшись, откатилась назад. Она сознания не теряла, а первым же делом ощупала языком пострадавшую часть челюсти. Там всё гудело от смачного удара. Часть верхнего правого клыка откололась и теперь почти неуловимо белела на полу в кровавом сгустке. — Видимо с твоим решением нам придётся поторопиться! — толкнула речь спешно убегающая Стерва, заботливо поддерживаемая своим верным Пажом. Хлопнула дверь и наконец воцарилась желанная тишина, лишь изредка прерываемая гневным цокотом каблуков и отдаляющимися восклицаниями двух мерзких по своей составляющей души людей. Шестёрка облегчённо вздохнула, попробовала встать. Не получилось — колени болели, дрожали, ноги вообще стали как ватные. Поэтому девушка опустилась обратно на пол. В сидячем положении не хотелось оставаться — слишком сильно звенела голова. Чтобы мало-мальски остудиться и придти в себя, дама легла на живот и прислонилась виском к холодному полу. Благодать-то какая! Однако угрозы и крики всё никак не шли прочь, наоборот, роились, витали над жертвой. Приходилось чуть ли не отмахиваться от них, как от назойливых стад мошкары в жаркий летний полдень. После подобных взбучек хотелось размышлять и даже философствовать над своим плачевным положением. Родители были не особо осторожны, поэтому зачастую роняли целые куски важной информации. Ну а некоторые сами преподносили в лоб. Дескать, не хотим никаких недосказанностей. Как мило! Аж хочется переломать им все кости рук от такой заботы, выдрать все сухожилия, отбить каждому по очереди пальцы и заставить их сожрать собственные языки! Из такой скудной информации Шестая составила нехитрое умозаключение: она в первую очередь понадобилась Оку. Её родители прислуживают ему на неком корабле — важном пункте транспортировки и передачи ценных кадров, то бишь будущих рабов. А так как люди не вечны, этим двоим понадобилась замена, чтобы, так сказать, иметь при себе запасной план, если с кем-то из двух действующих лиц что-нибудь произойдёт. А родная дочурка великолепно подходила на сию роль! Также девушка имела шанс стать полноправной Хозяйкой на корабле. Не стану описывать все злоключения родителей, что прилежно искали своё чадо на протяжении нескольких лет. При помощи того же самого Ока они и отыскали её. И тут возникла следующая проблема: добровольно Шестая не хочет быть девочкой на побегушках. И посему Стерва на пару с Пажом втайне от начальства решили выбить всю дурь из нежно любимого создания и сломать её волю, сделать из неё послушный манекен, куклу. Пока получалось не очень. Несмотря на все ужасы, что доводилось проходить Шестой — как физические, так и психологические — та оставалась сильной и решительной на вид. Пусть и с окровавленными чертами лица, и в насквозь пропитанной красным одежде, однако всё равно живо воплощая стойкость и мужество. А вот моральное состояние оставляло желать лучшего. И без всего этого слабая психика давала всё новые и новые трещины, шаталась и рвалась по швам. Единственными мгновениями, когда она могла дать психике передохнуть, представляли собой вот такие жалкие мгновения жалкого уединения с жалкой самой собой в красноватых лужах, щедро сдобренных потом. С жалкими-прежалкими мыслишками, стоит добавить. Но только тогда можно было хотя бы физически не ощущать присутствия своих обидчиков, не покрываться липким потом всякий раз, когда они рядом. Порою уж совсем рядом. И вообще во все времена самым действенным отдыхом был именно сон, который особо ничему и никому не вредил. Это по крайней мере лучше — бездумно блуждать по владениям Морфея без шлейфа сопровождающих назойливых мыслей о собственной ничтожности. Повернувшись на другой бок, и с трудом ровно вытянув дрожащие конечности, дама, почесав кончик носа, принялась рассеянно вглядываться в абсолютно серую и голую стену. По лбу медленно стекали редкие красные капельки. Через какое-то время на смену ей неспешно пришли загадочные и удивительные приглушённых цветов завитушки сна, что как гигантский плющ разрастались, опутывали засыпающее тельце прочными лианами, сковывали его, погружали в приятную темноту сновидений. Она не сдастся!Она не сдастся?
Неужели это не самый плохой план, "сдаться"?
А можно ли вообще так поступать?
А как же... Сон, точнее полусон — беспокойный и непрерывный сюжет призрачных образов, пресловутых воспоминаний.***
Если судить по ощущениям, то родители вернулись как-то слишком быстро после памятных событий. Грубо и нагло подхватив толком не проснувшуюся девчушку, они потащили её в неизвестном направлении. Спросонку, казалось, что это часть хоровода ночных образов, но после Шестая поняла, что всё происходящее вполне реально. А тащили её по странному коридору, пусть и не длинному. Впереди замаячила шикарная деревянная лестница, в то время как по бокам ломились неприветливой серостью холодные стены. Оглядевшись по сторонам, дама поняла, что ведут её не кто иные, как её собственные родители. Крепко держась за тощенькие запястья, они не обращали никакого внимания на своё чадо. Зато внимательно осматривали обстановку вокруг, словно видели её в первый раз. Как оказалось, то было жилой дом. Частный дом. Это Шестая поняла, когда мельком глянула в окно. — Даже не помышляй о побеге, — прошипела женщина, с силой поворачивая голову девушки от чёрного прямоугольника свободы и свежести. Перед большой внушительной дверью родитель торжественно передал девчушку в цепкие руки Стервы, сказал пару спокойных, обыденных фраз и добавил, что ждёт свою ненаглядную госпожу в спальне. Чуть улыбнулась, принимая информацию. После впихнула Шестую в новую комнату. Это была ванная, причём ухоженная, красивая. Ясен пень, что с дорогим ремонтом и мебелью. Таких изысков девушка никогда не видела. Она всегда находилась в тоскливой обстановке угрюмых городских декораций. Подобное было для неё в новинку, как и такое изощрённое и интенсивное общение с близкими людьми. Сначала Стерва тщательно вымыла грязный мешок с костями, что представляло из себя несчастное дитя. Для этого она засунула Шестёрку в ванну и принялась яростно намыливать холодные конечности. Затем устроила небольшой контрастный душ. Приятного было мало, вернее, его не было вообще. На голову вопящего подростка катился то кипяток, то создавалось ощущение, что бедняжку собрались утопить в проруби. Девчушка рыдала белугой, но это лишь усугубляло и без того отвратительную ситуацию. Далее дама была насухо протёрла под нестихаемые гневные вопли и шипение родительницы. Открывшиеся от "банных процедур" раны грубо обработали, пусть и нескрываемо жалея медикаментов. И наконец, далеко за полночь, Шестая осталась вновь наедине с собой в закрытой на ключ комнате. Сразу же всё внимание приковалась к окну, через которое успокаивающе лился лунный свет. В бесконечном плену надежды подбежав к раме, девушка попыталась открыть его, однако тщетно. Рама была полностью погребена под толстенным слоем спецленты, а стекло — слишком толстым, чтобы разбить его. Да и как так модно тихо разнести стекло, не разбудив никого? Как бы мотылёк не бился об прозрачную перегородку, попасть на пьянящий воздух свободы не удастся, хоть это только что и прозвучало весьма и весьма грустно. Но помимо прочего нашлась ещё одна преинтересная вещица, которая очень понравилась даме. То оказалась необычная и аккуратная музыкальная шкатулочка. Она была похожа на небольшую жестяную банку, причём это никак не помешало иметь её изящную тоненькую резную ручку. На боку шкатулки был выгравирован выпуклый глаз — собственный знак Ока, если можно так сказать. И несмотря на всё лютое негодование, на всю кошмарную неприязнь к Оку, Шестая осторожно покрутила ручку, боясь как-нибудь разломать искусную композицию. Комнату залила тихая, но проникновенная мелодия. Она мягко переливалась по странам души, заглядывала в каждый уголок чувств, неспеша прогуливалась по очерствевшему сознанию. Что-то непонятное поднялось со дна грудной клетки, что-то горькое и колючее, невыносимо тоскливое. Шестёрка положила музыкальную шкатулку на одну из двух больших и мягких подушек. Сама медленно легла на соседнюю подушку шикарной холодной кровати, как можно быстрее прикрывая глаза сгибом локтя. Глаза уже опухли и болели от слёз, однако случай требовал бо́льших слёз, бо́льших страданий. Поддавшись порыву, что в очередной раз подхватил её и унёс в небеса отчаяния, девчушка, слабо вздрагивая, заплакала. Бледный город близко от этого частного дома, однако всё равно её ни на секунду не покидало чувство, что между нею и этим захламленным ульем, искрящимся каждодневной злобой и ослепительно болезненными вспышками страданий, пролегла огромная пропасть, которую ни в жизнь не преодолеешь. Она уже успела привыкнуть к крупному городу, скоплению людей. К человеку, который её всегда защищал и давал надежду. Теперь ничего из этого у неё не осталось. Только затихающая мелодия странной шкатулочки рядом и ворох проблем, который чёрной слипшейся неприветливой массой разлёгся на пороге "завтра", жутко щеря клыки на её потрёпанное сознание. Однако рано или поздно наступает утро и все кошмары, поутихнув и пристыженно поскуливая, отползают подальше во мрак. Настал очередной важный момент в жизни маленького человечка. Вообще жизнь пресыщена подобными моментами, но не настолько же противными и жуткими, правда же? Так вот, девушке пришлось, распугивая последних отпрысков тяжёлых ночных мыслей, подняться с кровати под ливнем из тычков от родительницы. Последняя в крайнем возбуждении потащила Шестёрку к трюмо и принялась что-то агрессивно вытворять с внешним обликом чада. Хватала всё, что попадется под руку: расчёски, резинки, заколки... Невозможно было вести счёт всем этим безделушкам! Затем последовал черёд платьям и косметики. Когда женщина отошла на некоторое расстояние, чтобы лицезреть неописуемое творение, прошло уже около полутора часа. Шестая не узнавала себя в зеркале. Складывалось впечатление, что на неё со дна зеркала смотрел другой человек. Это были странные ощущения. Вроде бы ты оставалась собой, но выглядела совсем не как ты.да и Шестёрка за всю свою жизнь ни разу не пользовалась всякими украшениями. А максимум, что делала с лицом — умывалась и пару раз красила губы. Помада появилась у неё совсем недавно и теперь стоит одна-одинёшенька на книжной полке в обжитой квартирке. Вновь почувствовала на своём предплёчье чужую хватку. Пришлось повиноваться, подняться и поплестись вслед за властной родительницей.***
Долго они не плутали по Башне, хоть изнутри она была похожа на перерытый муравейник. И множество, безобразное множество искажённых Зрителей. Они бегали, суетились по коридорам и лестницам своего своеобразного офиса. О, лестницы, это отдельная тема. Неимоверно длинные серые ленты ступенек, подобно мостам, соединяли этажи и вели на самый верх здания. Прямо в раззявленную пасть самого настоящего зверя. Сопровождаемая своими родителями, Шестая украдкой озиралась по сторонам и изучала обстановку. На неё никто не обращал особого внимания, что не могло не радовать. Впереди выросла дверь — красивая, резная, с выгравированным большим глазом. Зрачок уставился прямо на идущих. Мороз коснулся кожи. Всё вокруг расплылось, а после опять вернулось на круги своя. Но затем предметы снова поплыли по стенам, растворяясь в них. Паж заискивающе постучал. Было видно, как его рука трясётся. И тут неожиданно в голову ввинтился незнакомый голос.*Входите. Я вас уже давно жду.*
Девушка дёрнулась. Глянула на своих родителей. Да, они тоже услышали это. Но что то было? Кому принадлежал сей голос? Ну, по крайней мере, на последний вопрос ответ очевиден. Однако почему он так странно прозвучал? Невозможно было определить, то был мужчина иль женщина: казалось, голос был соткан из множества женских и мужских голосов, что складной какофонией переплетались друг с дружкой, звеня, как множество ржавых колокольчиков. Они зашли. В кабинете Ока было сумрачно, но какой-никакой свет всё же пробивался через... через что? Что там загромоздило большую часть панорамного окна? Ещё тут неприятно пахло. Как будто кучка трупов начинала разлагаться. Девчушка едва не вскрикнула. Её взору предстала огромная масса, склеенная из одного и того же вещества. Это была розоватая плоть. И как будто каждый участок "тела" жил своей собственной жизнью. На теле вспучивались странные пузыри, некоторые из них тут же опадали, будто существо дышит через них, либо лопались с тихим хлюпаньем, разбрызгивая непонятную субстанцию, похожую на гной. Множество глаз родилось на уродливом теле. Преимущественно радужка глаз была ярко-фиолетовой и схожих по цветовой палитре цветов. В уголках очей скопилась непонятная грязь которая слипляла веки, отчего моргание постоянно сопровождалось растягиванием небольших тонких желтоватых ниточек. В целом Око напоминало огромную кучу плоти, что комично усевшись за столом, развалилось в кресле, пытаясь косить под серьёзное начальство. Причём полностью оно не вмещалось и растеклось по всему кабинету, жирными кучами вывалившись из кресла, закрыв вид города, забившись во все углы и изредка перекатываясь с места на место. Такая гигантская туша показалась даме всеконтролирующим организмом, особенно с этой манерой развалиться на полкомнаты. И естественно Шестёрку заботливо толкнули вперёд, к этому чудовищу.*Присаживайся, не бойся.*
Неуловимой чаинкой голос вновь пронёсся в голове. Не успела девчушка сесть в ещё одно кресло перед столом, как Стерва дала ей слабенького пинка под колени. Конечно, даже такого доброго отношения хватило для того, чтобы дама, как подкошенная рухнула в кресло.*Не стоит. Мы с ней сами во всём разберёмся.*
Родительница испуганно отшатнулась назад, согласно закивала, залебезила: —Да-да, хорошо, конечно. Вездесущее Око обратило внимание Шестой на неприметный лист бумаги, на которой уже мелким шрифтом всё уже было написано. Она взяла его в руки, начала читать. Но вскоре она сбилась с одной строчки, с другой уже один, второй, третий раз. Читать было совершено невозможно. Буквы прыгали перед глазами, разбегались врассыпную, склеивались. Шестёрка покосилась на присутствующих. Родители недовольны, нетерпеливо скрестили руки на груди, еле слышно притопывают ногами. И только Око сохраняет отстранённое спокойствие и даже холодный интерес. Перевела взгляд снова на документ. Там говорилось, что она, вступая в должность заместительницы криминального дуэта, обязывается... и там дальше по пунктам. Те, что успела прочесть выглядели сомнительно. Но что ей оставалось делать? Даже если откажется подписать, что с ней будет? Что с ней сотворить близкие по крови люди и, в особенности, эта куча мяса и глаз? Не хотелось думать о таком. Слишком страшно даже для неё. Безнадёжность. Опустошение. Отсутствие каких-либо чувств и эмоций. Она пустая оболочка. Ничего не чувствует. Мысли двигаются вяло. Хочется оказаться за много миль отсюда. И тут откуда-то из глубин сердца взлетела тупая, ноющая боль. Она, словно скрипка, жалобно взвизгнула, заревела, застенала. Губы поджались, а глаза подозрительно защипало. Уже знакомый ком улёгся поперёк горла, мешая нормально глотать. Взяла ручку, что лежала чуть дальше на столешнице. Покрутила в руках и в нерешительности замерла. Неужели она действительно, на полном серьёзе решила сдаваться? Неужели в такой период, когда всё вокруг радуются новым открывающимся возможностям, её жизнь окончательно и бесповоротно пойдёт под откос? Острие ручки зависло над бумагой, над графой, в которой нужно оставить роспись. Почему всё так получилось? Что этому поспособствовало? Слеза застряла в уголке глаз, но Шестая не позволила ей пролиться. Только не сейчас. *До свидания, Моно.* Почти ничего не весящая рука вывела закорючку, том самым поставив своеобразную точку в жизни, к которой она привыкла и которую полюбила всем сердцем. Подняла голову вверх. Её пристально разглядывало три силуэта. Внезапно девчушка поняла, что все эти силуэты уверенно держат курс на путь старческой дряхлости. У женского образа волосы на висках уже приобрели благородный серебристый оттенок, вокруг губ и глаз появилась почти неразличимая сеточка морщин, горло сковал воротник из глубоких старческих складок, а красная помада уже начинала только состаривать общую картину. У мужского образа было всё немного лучше: была видно пара морщин, да высоко завязанный хвост из чёрных волос уже потерял всю элегантность и теперь тощим крысиным хвостиком свисал вдоль начинающей ссутуливаться спины. И это Око сейчас напоминало вытекшее из старой банки полузапоесневелое варенье, на которое и смотреть-то тошно. Кстати, даже будучи в таком положении, отчаявшаяся Шестая всё же лелеяла глубоко-глубоко в душе надежду о том, что когда нибудь тучи долгое время не появятся над Бледным городом и у неё появится шанс вновь когда-нибудь встретиться с Моно в прекрасный солнечный день.***
Пробегать по километрам дождливых уличных кинолент каждую свободную от работы минуту в поисках утерянного фантома — так себе затея, но Моно продолжал верить в то, что фантом здесь, он не утерян, он существует рядом с ним. И с каждым днём бесплотных поисков надежды на возвращение девушки всё таяли и таяли. И вот однажды юноша вернулся домой. Жутко уставший и промокший до нитки. Он перестал что-либо чувствовать, просто на автопилоте продолжал поиски своей подруги. Моно и объявления расклеивал, и в газеты писал — ничего! Никто слыхом не слыхивал про такую даму. И коллеги по работе ничего толкового не могут сказать. Всё тщетно, всё бессмысленно. Проволочившись через всю квартиру, Моно улёгся на диван, на котором обычно спала Шестая. Вытянув ноги, он понял, что уже не умещается в это разбитое мягкое корыто. Длинные ноги пришлось скинуть на пол. Бездумно пробежался глазами по комнате. Всё тоже самое, вот только Шестёрки нет. И это сильно било по уюту дома. Вспомнились и первые дни в этой квартире, как девчушка с настороженностью всё вокруг осматривала. Такая удивительная... На полке осталась тускло блестеть футляром помада, которую она совсем недавно купила. Такая радостная ходила потом. Всюду старалась накраситься, показать свою "взрослость". Моно подошёл к полке, где собственно и стоял незамысловатый элемент базовой косметички. Особо не рассматривая, запихнул в нагрудный карман пиджака. Он и так распрекрасно помнил нежный оттенок помады. Не хотел ещё сильнее раззадоривать готовые скатиться по щекам слёзы. Пусть хоть это всегда будет под рукой как талисман. Хотел уже вернуться обратно, как заметил знакомый книжный корешок. И как он его не видел раньше? Вытянутая книга оказалась отлично сохранившимися "Алыми парусами". Причём такого же издания, что и та книга из покинутого родительского дома. Он не смог никого защитить. Он всего лишь последний мерзкий, лицемерный трус! Неожиданно проснулась злость на прошлое, что уже никакими силами не изменить. С яростью отшвырнул ни в чём не повинную книжку, юноша отошёл от болезненных воспоминаний к окну и углубился в не менее болезненные размышления. Она пропала или ей "помогли"? А если сама, то какая причина? Вопросов тьма, а ответом меньше, чем ожидалось. Глядя в тоскливую пелену дождя, Моно, вдыхая мокрый воздух, робко всматривался в высотные здания в центре. Башня издевательски сияла красным огнём Сигнала на шпигеле. Хотелось растереть её в порошок до основания, со всем тем мусором, который там заседает. А, может быть, Око загребло и Шестую? Юноша тряхнул головой. Да нет, какой-то отборный бред сумасшедшего. А если... Тяжко свесив голову, Моно почувствовал дикую усталость. Вот бы сейчас оказаться на дне какой-нибудь безымянной пропасти и забыться сладким сном. Он отошёл и от окна, вернулся к дивану. Постояв полную горькой задумчивости минуту, больше похожую на минуту памяти о славных прошедших деньках вместе с Шестой, упал лицом вниз на диван. Только хребет едва заметно вздрагивал, словно пугаясь громкого стука дождевых капель о подоконник.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!