Часть 3

Торопливо ступая по снегу, одетая совсем не по погоде, Голфри минует улицы одну за другой. Город спит, погруженный в полутьму, затянутая облаками луна почти не освещает его закоулки. В окнах не горит свет – кажется, что кроме /не/королевы здесь никого нет. Тишину нарушают только скрип снега и частое, рваное дыхание мерзнущей Голфри. Наконец тьма расступается, пропуская к величественному храму. Ощущая себя слишком мелкой и незначительной по сравнению с ним – и с той, кому он посвящен, – она проскальзывает внутрь. Несколько повелительных жестов и слов, выдающих ее /позорно/ трясущиеся руки и дрожащий голос – и королеву оставляют одну. Наедине с изображениями Иомедай, взирающими на нее со всех сторон. Шатаясь, Голфри медленно идет к алтарю, /безуспешно/ сдерживая слезы и тихие всхлипывания. Виски прокалывает боль, щеки горят стыдом, а глаза – /безумием/ отчаянием. Храм вокруг плывет, огни свечей слепят своей яркостью и напоминают о пылающих городах, ногти рвут кожу в безнадежной попытке прийти в сознание. Наклонившись, вжав голову в плечи, Голфри не доходит до алтаря несколько шагов – ноги не выдерживают и подкашиваются. Рухнув на колени, отозвавшиеся гулкой болью, и прокусив язык, снова наполнивший рот медным привкусом, она склоняется еще ниже – кажется, достаточно малейшего дуновения ветра, и она упадет лицом в пол. Обняв себя руками, раздирая их до крови, она заходится рыданиями. Сгорбленная спина и поникшие плечи заметно трясутся, громкие всхлипывания эхом разлетаются по пустому залу, слезы жгут лицо. Голфри ни о чем не просит – теряющееся, бьющееся в агонии сознание не может выделить ни одной связной мысли, лишь наполняя все естество болью. – Ты давно не разговаривала со мной. Тихий, но величественный, укоряющий, но не злой голос проносится по залу, заставляя свечи вспыхнуть ярче, а королеву вздрогнуть. С усилием подняв голову, она вглядывается в расплывающийся силуэт, стоящий перед ней. Окутывающее его мягкое сияние согревает, успокаивает глаза и высушивает – будто бережно вытирает – слезы. В глубине измученной души что-то болезненно ворочается, нечто давно забытое и потерянное. – Я недостойна вашего внимания, – хриплым, надорванным голосом тихо произносит Голфри, сжавшись еще сильнее под таким суровым взглядом Иомедай, но не отводя глаз. Покрасневшие и опухшие, они пытаются закрыться, но королева не смеет перестать смотреть на покровительницу, которую она так позорно подвела. – Ты перенесла много больше, чем когда-либо приходилось большинству из.. нашего рода, – отвечает богиня, и Голфри удивленно замирает, подумав, что ее затухающему сознанию померещилось. Но нет, взгляд Иомедай, оказавшийся не таким суровым, как показалось сначала, говорит, что она не ошиблась в выборе слов. Исходящее от Наследницы тепло продолжает аккуратно касаться сознания королевы, понемногу снимая с него пелену сумасшествия, отзывается во всем теле, согревающиеся пальцы покалывает вновь наполняющая их жизнь. – Не больше, чем вы. И не выдержала, – пустым, напоминающим о выжженной земле голосом, отзывается Голфри, и вновь сжимается под незримыми ударами накатившего стыда, напоминающего о месяцах ее ужасающих масштабов слабости. Расслабившиеся было пальцы снова сжимают тело, оставляя новые раны. Королева вздрагивает, не в силах больше выносить это. – Война и ответственность оставляют глубокие отпечатки. Ты несла этот тяжелый груз больше ста лет, но все равно можешь стоять, – уверенным голосом, в котором /теперь/ Голфри может услышать сочувствие, говорит Иомедай, легким – не повелительным, но просящим, – движением руки призывая королеву подняться. Не понимая, чем она это заслужила, не до конца веря в происходящее, Голфри пытается пошевелить затекшими ногами, и те – с трудом – отзываются. Все то же сакральное тепло мягко касается костей, выгоняя из них давно поселившийся там холод, вдыхает в них силы, как сама Иомедай в Голфри – веру. Хрупкую, шаткую, но уже сейчас едва заметно вдохновляющую, взамен полностью утраченной после войны. Помогающую очистить сознание от затянувшей его мглы. Если богиня, ее богиня верит в нее – как она может не справиться? С трудом, как будто бы позабыв, как это делается, Голфри встает на ноги. Пошатывается, но стоит, несмотря на все еще пронизывающие сознание мысли о нереальности происходящего, об очередной уловке демонов, призванной вскрыть ее сознание. Стоит, и даже немного расправляет плечи, смотря в сияющие удивительным светом глаза Иомедай, во взгляде которых, оказывается, преобладает отнюдь не суровость – твердая уверенность в силах последовательницы и – совсем немного – сочувствие. – Ты показала себя достойной защитницей Голариона и всех его обитателей, – торжественно, но с тем же теплом произносит Иомедай, а ее губы трогает едва заметная улыбка. – Доказала, что для тебя нет ничего важнее этого долга, что ты готова быть щитом для тех, кто в этом нуждается, не предавая свои идеалы. Это именно то, что требуется от моего герольда. Голфри недоверчиво смотрит на Иомедай, думая, что ей померещилось или что она неправильно поняла, но не смея переспросить – как она смеет помыслить о том, что ей предложили… такое? Но богиня продолжает молча смотреть на королеву, будто ждёт ответ, а излучаемое ею сияние продолжает ободряюще согревать. Колючий обруч боли, стискивающий голову, понемногу ослабляет хватку, дыхание выравнивается, сердце перестает пропускать удары. Глубоко вдохнув, отбрасывая навязчивые, но постепенно слабеющие мысли об иллюзиях Голфри мысленно молит богиню простить ее и пытается поверить в услышанное. Медленно идут минуты, на веки перестает давить тяжесть бессонных ночей, а Иомедай все так же молча смотрит на свою подопечную, постепенно осознающую сделанное ей предложение. Но стоит только принять возможность этого, как сразу же вспыхивает другая – еще более важная – мысль. – Но... Я… Подданные… Мендев... – запинаясь, сбивчиво пытается объяснить Голфри все еще дрожащим голосом, с мольбой смотря на Иомедай. Ей кажется, что глаза богини сверкнули в ответ, но та не собирается ничего говорить, лишь молча смотрит, ожидая ответа – или позволяя думать. Смотря на спокойный огонь свеч, Голфри пытается понять, что она должна сделать. Реальность предложения она наконец признает – если бы его не было на самом деле, реакция на дерзкую мысль была бы иной. Потратив некоторое время, с боем отгоняет ощущение нереальности и опасения о демонических иллюзиях – никто не смог бы изобразить этот божественный, согревающий свет, проникающий внутрь, в самую душу – и от этого становится еще теплее. Окончательно приняв реальность вопроса, Голфри пытается осмыслить ответ на него. Болят искусанные губы и исцарапанные руки, чуть дрожат ослабшие колени, но неожиданно возвращается ясность ума – она успела отвыкнуть от нееё. Не отвлекаясь – как всегда – на мысли о себе, Голфри думает. Она не смеет – и не хочет – отказаться, от мысли о том, что /ее мечта исполнится/ она может стать ангелом, еще и сохранив себя, перехватывает дух, а предложенное место заставляет трепетать. Но Голфри отвечает не только за себя – она несет ответственность за всех своих подданных, которые доверили ей своей жизни, она должна их защищать, она едина с ними и не может их оставить – и от этого позабытого чувства единения на душе становится теплее. Она могла бы передать этот долг кому-то другому, в ком она уверена – но у нееё нет наследников. С ее уходом прервется ее династия, династия ее отца, будет разрушено построенное ее предками – имеет ли она право так поступить, нарушить вековой уклад ради собственной выгоды, поставить страну на грань краха? Сфокусировав взгляд на Иомедай, Голфри замечает, что она чуть сжала губы, и одергивает себя – слишком долго думает, хотя думать тут не о чем, заставляет богиню ждать. Она уже собирается произнести слова отказа, надеясь на милость покровительницы, как вдруг вспоминает первые крестовые походы. Впервые воспоминания не вызывают боль – не вызывает ничего, – позволяя осознать его иначе, не с позиции ее и ее чувств. Она вспоминает полтора десятка лет, которые она провела на передовой, с головой погрузившись в священную войну, со стыдом понимая, что она по сути и не правила в эти годы, была скорее генералом, чем королевой. Да и в другие годы ее взор был обращен скорее на Саркорис, чем на Мендев. Она уделяла внутренним делам меньше времени, обделяя вниманием важные нюансы, почти не принимала прошения народа – но страна не рухнула. Королевский совет, несмотря на вечные внутренние распри и конкуренцию с аристократией, смог решить те вопросы, которые пропустила Голфри. И даже после окончания войны, пока королева пыталась с неё вернуться, страна продолжала развитие, постепенно восстанавливаясь. Так ли в действительности она им нужна? Вслед за этой странной, крамольной мыслью, приходит следующая, обжигая душу. Она – королева-крестоносец, сформированная войной. Она не приспособлена править в мирное время, не умеет в полной мере выразить любовь к своим подданным, обеспечив им достойную жизнь, когда их не нужно защищать. Гнетущая, давящая мысль, терзавшая Голфри больше года, вдруг отпускает, сменяясь другой – виновата ли она в этом? Или она просто порождение ее времени, символом которого она стала, призванное решить – и решившее – конкретную задачу? Имеет ли смысл цепляться за власть, которую она не может реализовать во благо подданных? Не будет ли настоящей любовью к ним уйти, чтобы делать ради них то, что она умеет? Защищать их, предотвращать подобное тому, с чем она боролась всю жизнь? Странные, почти неприличные мысли, не пришедшие бы в голову, измученную столетней войной или лишенную подобного опыта, постепенно перерастают в решение. Трудное, неожиданное, но единственное возможное, согревающее своей правильностью. Набираясь решимости огласить его, Голфри смотрит на Иомедай – ее лицо, возвышенно прекрасное, будто бы выточенное из мрамора, воплощение самой праведности, не выражает ничего иного. – Мне нужно время, чтобы передать правление и решить проблемы, которые могут возникнуть, – произносит /пока/ королева на одном дыхании, с тревогой ожидая ответа Иомедай. Та лишь кивает, и промелькнувшая на ее лице улыбка исчезает в успокаивающем свечении, залившем все вокруг. Проснувшись в своей кровати, бодрая и выспавшаяся, Голфри долго лежит, боясь пошевелиться и даже вдохнуть. Она не помнит, как вернулась обратно, в сознание украдкой проникает мысль, что это был лишь сон, прекрасный, но закончившийся, за которым вновь последует бесконечная мука. Страх сжимает сердце – но тут же отпускает, когда Голфри понимает, что укрыта не одеялом. На ней, едва светясь и согревая, лежит плащ Иомедай. Следующие несколько недель, наполненные заботами, пролетели как один миг. Тщательно обдумав, кому ей следует передать власть, Голфри сообщила о своем решении – и его причинах – в Совете. Вспыхнувшее негодование – и борьбу за власть, которая точно началась бы позже – пришлось погасить, показав плащ. Советникам, получившим подтверждение словам королевы и ее праву так поступить – подтверждение тому, что она исполняет волю богини, – пришлось смириться. Началась работа над передачей правления и решением проблем, которые оно могло повлечь. Времени на мысли о чем-то еще не оставалось, но страхи и сомнения все равно возвращались, вгрызаясь в душу, и тогда Голфри молилась Иомедай или подолгу смотрела на плащ, не решаясь лишний раз прикоснуться к святыне, но исцеляясь ее светом. Работая над душой и миром, Голфри не заметила, как наступил день, на который было назначено еёе обращение к народу. К указанному времени на площади перед королевским дворцом, кажется, собирается весь Неросиан. Перешептывающиеся горожане пытаются разглядеть королеву, но не могут ее найти и начинают переговариваться в голос, возмущаясь такой бесцеремонности. Никто не обращает внимание на появившуюся с противоположной от дворца стороны девушку в простом белом платье, со свертком в руках, светлыми волосами, заплетенными в длинную косу, и кулоном на шее – единственном, что в ней говорит об относительно высоком доходе. Она заходит в толпу и начинает продвижение к центру площади, стараясь мягко, едва ощутимо коснуться каждого встречного. Они оборачиваются к ней, раздраженно говоря что-то, но тут же замолкают. Их глаза округляются, а руки держатся за место касания. С удивлением они узнают в наглой простолюдинке свою королеву, одаривающую их искренней – впервые за месяцы – и широкой улыбкой. Весть быстро облетает площадь, и горожане пытаются создать для Голфри коридор, но он все равно слишком узкий для обычной ситуации – столь многие пришли услышать королеву, давно не появлявшуюся на публике. Недоумение на лицах постепенно сменяется благоговением, усиленным тем, как она появилась среди них, каждый провожает ее взглядом. Голфри останавливается лишь на минуту, чтобы, чуть наклонившись, с улыбкой попросить мальчика лет десяти помочь ей. Дождавшись чересчур интенсивных кивков родителей, она вручает ему сверток и показывает следовать за ней. Улыбаясь еще счастливее, она медленно идет вперед, расставив руки в стороны, стремясь дотронуться до каждого, наслаждается последними мгновениями среди подданных, с которыми она за такое долгое правление провела так мало времени – меньше, чем до восхождения на трон. Душа, наконец-то обретшая покой, знающая, что делать и как помочь всем, кого она любит, лучше всего, ликует, навсегда отпечатываясь в этом моменте истинного счастья. Мальчишка с серьезным лицом достойного оруженосца вышагивает за королевой, гордо неся сверток перед собой, не подозревая, что ему доверили, и почему это так греет руки. Идущие за ним в некотором отдалении родители замыкают это странное шествие, и за ними коридор смыкается – горожане не хотят отставать от королевы ни на один лишний шаг. В центре площади для нее образуют круг, и она с благодарностью встает в нем, собираясь произнести речь. Принимает из рук помощника свиток и, потрепав по голове, освобождает его от службы. Мальчик, больше не скованный долгом оруженосца, с радостным криком бежит к родителям, с благодарностью и трепетом смотрящим на королеву. Видя эту радостную картину, она не может сдержать счастливый смех, чистой трелью разливающийся по затихшей толпе – она и сама не помнит, сколько лет она не смеялась. Лица вокруг просветляются, все замирают, и Голфри, смотря на них, с печалью понимает, что приходит время прощаться. – Граждане Мендева! Мои верные подданные! – громко произносит она, и на площадь опускается полная тишина. Все смотрят на королеву, готовые ловить каждое ее слово. – Многие из вас помнят меня с детства. Мы вместе прошли долгий путь, преодолели страшную войну и победили в ней! Голфри вскидывает свободную руку вверх в победном жесте, и все вокруг повторяют за ней, кто-то издает клич, полный ликования, и его подхватывает вся площадь. Глаза королевы, впервые полноценно, свободно почувствовавшей эту радость победы, наполняются слезами. – Это был очень тяжелый путь, и мы прошли его вместе. Наша победа изменила мир. Мы с вами изменили мир! – продолжает Голфри, когда толпа затихает, и ее слова тут же вызывают новый взрыв эмоций. Дожидаясь, пока прекратится гул, она тяжело вздыхает, готовясь произнести самое тяжелое. – Мир изменился, и мы тоже должны измениться. Я шла к этому вместе с вами, я была вашей королевой-крестоносцем, но в этом больше нет нужды. Вам нужен новый, победивший Мендев, в котором мне нет места. Поэтому я вынуждена покинуть вас. На площадь опускается мертвая тишина. Со всех сторон Голфри видит недоверчивые, недоумевающие взгляды и раскрытые в изумлении рты. С трудом шевеля губами, чувствуя, как по щеке скатывается слеза, пытаясь сохранить голос громким и твердым она продолжает речь. – Это решение далось мне нелегко, но так будет лучше для всех нас. Назначенное мной временное правительство объяснит вам, каким будет новый, счастливый и благополучный Мендев, и поможет вам его создать. Я прослежу за этим, потому что я покидаю вас, но не оставляю, и никогда не оставлю, – немного хрипло произносит Голфри, наблюдая вокруг шокированные лица, протягивает к ним руку, стремясь утешить и успокоить. – Я не оставлю вас и продолжу выполнять свой долг в другой роли. Я всегда буду защищать вас от тварей Бездны и любых других миров, что посмеют причинить вред вам. Я покидаю вас, чтобы не допустить повторения этой ужасающей войны – здесь или в любой другой стране. Ради этого я становлюсь вестницей Иомедай. Ошарашенные горожане во все глаза смотрят на уже-не-королеву, не зная, как относиться к этому благородному, но богохульному заявлению. Стараясь не обращать внимания на их тяжелые взгляды, немного дрожащими пальцами она бережно открывает сверток и под громкие вздохи удивления осторожно накидывает на себя мантию, сверкающую на солнце. – Я никогда не забуду о вас и всегда буду с вами, – громко говорит она теперь-не-подданным, прежде чем в нее ударяет взявшийся из ниоткуда ослепляющий луч света. Луч исчезает так же быстро, как и появился, и в конец запутанные горожане минуту смотрят на то место, где только что стояла их отрекшаяся от престола королева. Наконец осознав, что стали свидетелями самого настоящего чуда, они падают на колени и наперебой возносят молитвы Иомедай и ее новой вестнице, не отрывая взгляда от выжженного в брусчатке в натуральную величину щита.