Часть 2

Праздник в Мендеве как будто бы проходит мимо королевы. Она не прекращает радоваться и улыбаться, проводит со своими подданными каждую свободную от многочисленных хлопот секунду – но что-то не так. Все эти светлые и будоражащие чувства ощущаются несколько... отстраненно. Голфри как будто смотрит на все через прозрачную стену, через которую не проходит звук. Затянувшиеся торжества ощущаются странно и неправильно – она не видела такого с детства, – неправильными ощущаются и эти чувства – эти измученные люди заслужили долгий праздник, и их королева не должна отнимать его у них. Единственно верное объяснение находится легко – она просто слишком сильно погрузилась в дела государства, и когда все вернутся к обычному распорядку, станет лучше. Не унывая, королева с новыми силами приступает к работе на благо народа. Проходят недели и месяцы. Жизнь Мендева возвращается в мирное русло. Ничего не становится лучше. Ощущение нереальности, ранее эпизодическое, становится почти постоянным, преследуя повсюду. Все как будто уже забыли про такую недавнюю войну, все очень спокойны, всё очень спокойно – такого, кажется, никогда раньше не было. Все письма и донесения говорят о доходах и расходах, предложениях по нововведениям и прочем – ничего про обстановку на фронте. Когда приходят редкие доклады из Саркориса, она тянется к ним чрезмерно поспешно, но и они не содержат ничего особенного. Голфри приходится откладывать их, стараясь подавить глупое, нездоровое, неправильное разочарование – ведь отсутствие плохих новостей это замечательно, ради этого она и боролась, так что же царапает её душу? В поездках по стране Голфри все чаще замечает странность обращенных на неё взглядов. Там, где раньше были надежда и почёт, обращенные к защитнице, теперь поселились сомнение и недовольство, обращенные к лишнему человеку, занимающему чужое место. Она видит во всех глазах один и тот же немой вопрос – «что она здесь делает, война разве не закончилась?» – рвущий душу. Неправильность этой картины усугубляет неотступную нереальность происходящего, болезненно пульсирующую в голове, заставляющую сомневаться в каждом шаге. Королева становится неуверенной, сомневается в каждом принятом решении, отданном распоряжении, тратит на них больше времени, и все чаще ловит себя на незнании, что она /здесь/ делает. В глазах советников она видит разочарование /маленьким ребенком/, а в глазах дипломатов из других стран – насмешку. Каждое совещание заканчивается головной болью, а день – желанием проснуться в настоящей реальности. Голфри не помнит, когда её начинают терзать ночные кошмары, но в какой-то момент она уже не может сдерживаться. На крики из королевской спальни прибегает стража, за ней прислуга. Когда Голфри успокаивает их и выпроваживает из комнаты, перед глазами до сих пор пляшут картины изуродованных тел и пыток, а в голове проносится – всем расскажут, все узнают, пойдут слухи. Ещё больше неприятных и болезненных взглядов /заслужила/, ещё сложнее жить и работать ей /здесь не место/ и другим. Каждую ночь Голфри встречают ужасы /не/ прошедшей войны, сцены сражений и казней, предательств и издевательств. Все то, что она видела, все то, о чем она слышала и все то, о чем никто в действительности не узнал, сплетается в мучительный психоделический узор, выжигаемый на сознании. Каждую ночь Голфри вскакивает с рвущимся из горла криком, вспотевшая и растрепанная, дрожащая от страха и пронизывающей все тело несуществующей боли. От кошмаров нет спасения, королева перестаёт высыпаться, под глазами залегают темно-фиолетовые круги, которые приходится закрашивать – и каждый день вздрагивать в ответ на чужие взгляды чуть сильнее обычного, боясь обнаружения. Недосып постепенно обволакивает разум поволокой, усложняя мышление – и все время усиливая ощущение нереальности. Сон и явь смешиваются в один ломающий сознание комок, дезориентируя и причиняя боль. Голфри не знает, как продолжает работать /хуже все равно некуда/. Не знает, что хуже: то, что она подсознательно тянется к кошмарам, считая их реальнее-реальности и ища в них спасения? /омерзительна/ Или то, что где-то в глубине души она начинает верить, что попала в демонический плен, и все происходящее – мучительные видения, которыми её истязают? /слаба и ничтожна/ Мысль, сладостно-привлекательная, объясняющая все и предлагающая удобно-приятное видение ситуации, постепенно укореняется, подтачивает изнутри. Голфри противно от этого – такие почти-надежды – надежды на войну – оскверняют и обесценивают все то, ради чего она боролась, а многие тысячи отдали жизни. Мысль слабая, мысль эгоистичная, она ввинчивается все глубже, присасывается все сильнее, предлагая иллюзорное спасение – и сознание начинает поддаваться. Сознание, измученное кошмарами по ночам и страхами и неуверенностью днем, сознание, за сотню лет намертво вплавившееся в эту проклятую войну и отказывающееся верить в реальность без неё. Сознание, не имевшее собственной веры в себя и лишившееся веры внешней, обеспечиваемой той-самой-войны, сознание, не умеющее обеспечить благо подданным вне войны, выросшее на ней и ею сформированное, привыкшее бороться и преодолевать. Оно трещит и продавливается. Трещат и трескаются его опоры-принципы, выступавшие за победу-благо, раздавливаемые реальностью-нереальностью, необходимостью спастись и не разрушиться. Сознание не не вернулось с войны – оно не существует вне её пределов. Оно стремится закончиться вслед за ней. Голфри пытается бороться с этим. Думает и размышляет – насколько она в состоянии это делать. Раз за разом она возвращается мыслями к оставшимся в Саркорисе – тоже не вернувшимся, тоже застрявшим. Она не знает, чем это может ей помочь, не продумывает это – просто тянется к ним. Они превращаются в идею-фикс, которой она перекрывает крамольные мысли о плене и видениях, идею-фикс, которая освещает её не-реальность и придаёт ей хоть какую-то осмысленность и стабилизацию. Голфри нетерпеливо ждёт годовщины своей /смерти/ победы. Праздник протекает с размахом, но все равно блекнет по сравнению с тем, что было в прошлом году /как и она/. Королева участвует, как может, проводит на площади часы, ощущая головокружение и с трудом удерживая на лице улыбку, и избегает смотреть окружающим в глаза. Боится того, что может увидеть – и того, что могут увидеть в ней. Ближе к вечеру Голфри понимает, что выжата сильнее, чем после самых тяжёлых совещаний, голова раскалывается и трудно дышать – раньше ей доставляло удовольствие проводить время вместе с народом. Вернувшись наконец в свои покои и оставшись одна, она вздыхает с облегчением. Тяжёлые мысли быстро заменяются предвкушением скорой поездки в Саркорис, на которую она так надеется. Выезжая на дорогу к Дрезену, как когда-то давно /была жива/, Голфри чувствует себя непривычно бодрой и воодушевленной – прошлой ночью она даже избежала кошмаров и выспалась впервые за месяцы. Ощущение нереальности ослабляет петлю на королевской шее, позволяя вздохнуть /почти/ спокойно. Голфри робко – искренне – улыбается разговорам сопровождающих, добровольно вступает с ними в беседу и даже получает от этого удовольствие. Скромное счастье длится недолго. Гарнизоны объезжаемых крепостей с воодушевлением приветствуют королеву, а та благодарит их за службу, принимает доклады об обстановке и не перестаёт улыбаться. Дрезен и вовсе встречает её ликованием – она уже и забыла, как это, – но какое-то недовольство ворочается в глубине души. Голфри не находит чего-то такого долгожданного и желанного – она понимает, что и не знала, что хочет получить, – и ее снова начинает понемногу терзать разочарование. К ней относятся радушно, с готовностью сообщают новости, которые должны были бы порадовать нормальную – хорошую – достойную – королеву и которые только укрепляют ощущение нереальности. От демонов остались только воспоминания и разрозненные группы, которые не смеют проявить себя, а саркорианцы возвращаются на родину, основывают поселения и организовывают экспедиции в свои исконные города. Просьба начать разрабатывать решение проблемы принадлежности Дрезена, которая неизменно всплывёт через несколько лет, пронзает нутро болью. Вымученно улыбнувшись и поблагодарив за совет, Голфри обещает подумать. В висках пульсирует, а в горле пересыхает – нет, такого просто не может быть в действительности, это слишком странно и неправильно. Выезжая обратно в Мендев, Голфри чувствует себя так, будто убегает – убегает от того, на что возлагала надежды, убегает от не-реальности, убегает от /несуществующей/ себя. Во время привалов она не спит – её крики будут слышны на весь лагерь, а это недопустимо. Несколько ночей подряд она не смыкает глаз, смотря на звезды и пытаясь /надежды нет/ справиться с собой /смысла нет/. Усталость замедляет мышление, страх и неуверенность обволакивают неверным покрывалом, вяжут, топят в пучине бреда. Мелькающие воспоминания о том, какой она /никогда не/ была раньше, в другой, более достойной жизни, делают больно, но не помогают, взваливая на истощенный хребет сознания ещё и стыд. Никем не видимая, Голфри дрожит, кусает губы, сжимает раскалывающуюся голову – и падает все глубже и глубже. Тошная, омерзительная мысль-утешение всплывает из раза в раз, становясь все назойливее. Голфри отказывается верить в неё, воспринимать действительность так – это было бы окончательной смертью /она жива?/, – но мысль все равно оседает в голове противным налётом и больше не уходит. Вернувшись в Мендев, Голфри заново окунается в кошмар – ещё более беспросветный. Неоправдавшаяся надежда – глупая /дура/, наивная /незрелая/, толком не оформленная /бездарность/ – больше не поддерживает иллюзорным светом. Ужасы, приходящие по ночам, становятся ещё жёстче, прилипчивее, физически ощутимее, и /ничтожество/ воспринимаются мрачно успокаивающе. Как родные. В одну из ночей Голфри вскакивает, дрожа и не переставая кричать – только что во сне от неё отрезали куски и пришивали обратно, и все тело горит от боли, а во рту стоит привкус крови от прокушенных губ. На шум никто не прибегает – все давно переведены как можно дальше от королевских бес-покоев. Тяжело дыша, Голфри пытается прийти в себя /есть куда?/, дергано оглядывается, нервно перебирает волосы. Взгляд случайно падает на клок, оставшийся на пальцах – седой. Дыхание учащается, на глаза наворачиваются слезы, голову разрывает изнутри немой вопль. Зубы стискиваются до скрежета, пальцы сжимаются в кулаки, кровь из проколотых ладоней медленно стекает на простыни. Не в силах вынести ещё хоть что-то /жизнь/, Голфри вскакивает, быстро одевается – совсем недостойно королевы – и выбегает из комнаты. В темноте, едва различая дорогу, она почти бежит – непристойно, смехотворно, – бежит туда, где так давно не была. В церковь Иомедай. Игнорируя дворцовую часовню – в городской храм.