4 Дорога

Проснулась она от холода. Сначала девочка почувствовала кожу, потом тело. Спина ныла, будто под неё ночью подсунули камни, бёдра и икры сводило тупой болью, плащ, который вечером казался тяжёлым и надёжным, за ночь напитался сыростью и стал мокрой коркой. Костёр почти затух. В неглубокой ямке лежала серая, приплюснутая кучка золы, в ней тлели несколько красных угольков, время от времени один из них вспыхивал чуть ярче. Дыма почти не было, только слабый запах гари висел в неподвижном воздухе, смешиваясь с другим запахом древесная сырая кора, прелые листья, чуть кисловатый дух лошадиного пота. Небо в просвете между верхушками уже не было чёрным. Цвет напоминал грязное стекло, сквозь которое кто-то только что начал протирать ночь. Ни солнца, ни звёзд, только густая, свинцовая серость, в которой уже угадывалось утро. Где-то совсем рядом негромко шевельнулась вода, тонко плеснул ручей. Неведомый стоял чуть поодаль, привязанный к низкой берёзке. На влажной траве под ним виднелись потемневшие пятна навоза и вытоптанный круг. Конь держал голову низко, дышал медленно, из ноздрей клубами выходил пар. Около копыт трава была измята, кое-где выступила голая земля. А рядом пусто. Её рука нащупала землю сбоку. Никакого свёрнутого плаща, никакого грубого ремня, никакого холодного металла кольчуги. Место, где ночью сидел Сандор, было пустым пятном с чуть более приглаженной травой. Ни его тени, ни громоздкой фигуры у костра. Санса рывком села. В глазах на миг потемнело, мир качнулся, позвоночник отозвался болезненным уколом, мышцы взвыли от вчерашней долгой скачки. Она вцепилась пальцами в сырую землю, дождалась, пока дрожь в коленях утихнет. «Он ушёл?» Мысль ударила так же резко, как тогда, в комнате, когда он вышел, а она кинулась собирать вещи. В горле пересохло. Она уже хотела вскочить, когда из-за деревьев справа раздалось знакомое: — Сиди, Пташка. Никуда я не делся. Он вышел из тени деревьев почти бесшумно. В руках бурдюк, плащ на нём накинут, как всегда, небрежно, меч на бедре. Лицо усталое, но глаза ясные, настороженные. Не пьян. — Я… — она осеклась, чувствуя, как глупо прозвучит «испугалась». — Ты, как обычно, всё выдумываешь, — отмахнулся он. — Воды набрал. Он шлёпнул бурдюк ей почти под ноги. — Пей. И собирайся. Сваливать будем раньше, чем солнце толком вылезет. — Уже? — вырвалось. Ей казалось, она ещё и часа не проспала. — Уже, — отрезал он. — Ты думала, стража будет ждать, пока ты выспишься? Откуда-то издалека, через лес, донёсся глухой звук. Что-то среднее между ударами и гулом. Санса насторожилась. — Это… что? Он уже и сам смотрел туда, где за деревьями брезжала светлая полоска неба. Челюсть у него сжалась. — Это, пташка, железо о железо, — буркнул он. — И копыта. Там, на дороге, кто-то очень шумно едет. Рано утром. В сторону от города. Она побледнела. — За нами? — Может, и не за нами, — сказал он. — Но я не собираюсь стоять на дороге и выяснять, кого именно они ищут. Он резко наклонился, затушил остатки костра сапогом, придавил угли землёй, сверху набросал веток. Через пару мгновений от огня осталась только тёмная, чуть тёплая лунка. — Вставай, — он дернул её за локоть. Не грубо, но настойчиво. — На коня. Попробовать возразить не пришло даже в голову. Она поднялась, ноги тут же предательски дрогнули, вся кожа болела. Он отметил это взглядом, скривился. — Ходить не можешь, да? — сухо. — Хорошее начало дороги. Не дожидаясь ответа, подхватил её, как мешок с зерном - легко, одним движением, и понёс к Неведомому. Конь уже был осёдлан, как будто он собирался уходить ещё до рассвета. — Садись, — бросил он. Она попыталась опереться на стремя, подняться сама, ноги не держали, поджилки тряслись. Он выругался сквозь зубы, поднял её за талию и буквально усадил в седло, не особенно церемонясь. Всё тело заструилось болью, она не удержалась, тихо вскрикнула. — Не ной, — хмуро сказал он, устраиваясь позади. — Лучше живая и в синяках, чем мёртвая в шёлках. Неведомый фыркнул, почувствовав вес обоих. Сандор взял поводья, другой рукой привычно перехватил Сансу за талию, пригибая к себе. — Голову ниже, — приказал. — Если что, ты – пьяная девка, которую я выволок из таверны. Сонная и бесполезная. С этим я ещё умею иметь дело. Она кивнула, хотя он этого не видел, и послушно опустила голову, уткнувшись в шероховатую кожу его доспеха. Его запах пота, кожа, дым обрушился сразу. Стало одновременно спокойнее и теснее внутри. Сандор щёлкнул языком. — Пошёл. Сандор вёл коня лесом, не по самой дороге, держась параллельно. Между деревьями уже просвечивал утренний свет, стебли травы блестели росой. Где-то недалеко каркали вороны. Гул, который слышала Санса, с каждой минутой становился явственнее. Теперь и она различала: тяжёлые копыта, звон железа, приглушённые голоса. Отряд. Не один всадник. Она невольно сильнее вжалась в него, пальцы сами сжали край его плаща. — Тише, — глухо сказал он. — Коня не дёргай. Он сам натянул поводья короче, переводя Неведомого на шаг. Конь фыркал, дергал головой, но слушался. Тракт показался в просвете между деревьями, серая лента, местами в колеях, местами в грязи. По ней медленно, тяжело двигалась группа всадников. На серых плащах отблескивали железные заклёпки, на копьях скупо поблёскивали наконечники. У двоих, золотые плащи поверх кольчуги. «Золотая стража», – сердце Сансы будто провалилось. — Сандор… — выдохнула она, губы пересохли. — Молчи, — едва слышно. Он остановил Неведомого за густыми кустами, так, чтобы стволы скрывали их от дороги. Сам чуть наклонился вперёд, словно заслоняя её собой даже здесь. Всадники были уже рядом. Теперь слышно было слова. — …говорю тебе, Пёс сошёл с ума, — говорил один, хрипло. — Утащил девку и смылся в ночь. Королева бесится. — Королева всегда бесится, она же женщина, — отозвался другой, устало. — Сегодня Пёс, завтра кто-нибудь из нас. Всё равно кого вешать, лишь бы зрелище было. — Говорят, обещали награду, — вмешался третий. — За голову Пса и за возвращение его новоиспеченной невесты. Живой или кусками - не уточняли. В ответ раздался гогот. — Ага, иди сам к Клигану за головой, — фыркнул кто-то. — Я, пожалуй, останусь со своей. Мне и так хватает. — Приказ есть приказ, — буркнул первый. — Проверять тракты, корчмы, постоялые дворы, деревни. Рыжих девок хватают всех подряд. Гул их голосов поплыл дальше. Кто-то ругнулся на коня, кто-то закашлялся. Золотые плащи, не торопясь, двигались дальше, по дороге. Санса сидела, не смея даже дышать глубоко. Слова про «голову Пса» и «невесту» резали по живому. Она представила на миг: их выталкивают на эту же дорогу, на копьях стражи, что-то тёмное… Кровь. Рука Сандора на её талии стала твердой, почти больно сжала. Он тоже слышал каждое слово. И, в отличие от неё, прекрасно понимал: это ещё не погоня. Это первые ленивые круги стражи, растянувшейся по дорогам, как сеть. Через день их будет больше. Через два - ещё. А дальше к ним присоединятся охотники пожирнее, чем пара заспанных золотых плащей. Королеве явно не понравился их побег. То, чего он всю жизнь не боялся, теперь стало слишком реальным. Нет, не смерть, её он видел тысячу раз и с чужого, и с собственного плеча. А верёвка. Цепи. Двор перед Красным Замком, где когда-то держали его брата в сияющих доспехах. И рядом – этот принц, с мальчишеским смехом, кидающийся фразами «проучить пса». И рядом – она. На коленях. Или на пике, как её отец. Он выругался беззвучно. «Вот, довоевался. Хотел уйти одному, а тащишь двоих. Хотел прожечь себе голову шлюхой, а теперь тащишь рядом ту самую рыжую, из-за которой и пошел к шлюхе, и теперь уже боишься не только за себя». Копыта удалялись. Звон железа стал тише. Сандор не двинулся сразу. Выждал ещё, пока последний обрывок голоса не растворится в лесном шуме. — Всё, — сказал он, только когда дорога снова стала пустой. — Поехали. — Они… уже не увидят нас? — Санса говорила шёпотом. — Если ты сейчас не начнёшь орать, как в тот раз в коридоре, то нет, — буркнул он. — Но они не одни. Таких отрядов вокруг города будет достаточно. Потому и едем. Пока копыта у коня есть. Его голос был груб, но были слышны нотки страха. Санса это почувствовала. И от этого, странным образом, ей тоже стало страшнее. Если Пёс боится, значит, опасность настоящая. Неведомый снова пошёл рысью, потом, ещё быстрее. Лес мелькал зелёно-серой вязью, ветки царапали плащ. Воздух был прохладным, свежим, совсем не такой, как в городе, но через полчаса он превратился для неё лишь в поток, который бил в лицо. Сначала она пыталась считать шаги лошади. Потом, деревья. Потом, вдохи. Всё это быстро смешалось. Боль в бёдрах и спине вернулась и выросла в разы. Каждый толчок седла отзывался, как удар, и уже через час она перестала различать, где заканчивается она и начинается чужое тело за спиной. — Сандор… — прошептала она однажды, когда мир перед глазами совсем размылся. — Что? — грубо. — Я… устала. Он коротко фыркнул. — Поздравляю, принцесса. Я тоже. Только мне некому поплакаться, — отрезал он. — Поспи. Она хотела возмутиться, как можно спать, когда вокруг лес, а где-то сзади скачут люди, которым нужен его череп и её шея. Но тело решило иначе. Голова сама нашла у него под грудью место, где не так сильно трясло. Пальцы разжались на луке, и лишь его рука держала её, не давая соскользнуть. Где-то на краю сознания на миг мелькнуло: «Это… как во сне. Тот большой мужчина… только тогда лица не было видно». А теперь было. С шрамом, с кислой ухмылкой, с глазами, в которых иногда мелькало то, чего не было ни у одного рыцаря при дворе. Дальше было обрывками: рысь, галоп, редкие остановки, когда он спрыгивал на землю, давал коню перевести дух, сам затягивал подпругу, заставлял её сделать пару глотков воды. Иногда она открывала глаза, видела клочок серого неба, ветку, его плечо, и снова проваливалась в мутную дрему, где шли вперемешку отец на пике и золотой доспех Джоффри, рука Клигана на талии шлюхи и та, другая рука, тяжелая, но надёжная, удерживающая её, чтобы она не свалилась в грязь. Сандор чувствовал, как она сползает. Тело девчонки было лёгким, почти невесомым, но сейчас казалось свинцовым: голова всё время норовила уйти вниз, плечи – съехать. Он держал её крепче, чем держал бы мешок с провиантом. И всё равно кое-что неизбежно просачивалось: тепло её спины через плащ, редкий тихий вздох, когда конь особенно сильно встряхивал. «Спи, Пташка, — раздражённо думал он. — Пока можешь. Потом сама узнаешь, каково это – не спать сутками и слушать, кто там шуршит в кустах». Страх за преследование, однако, никуда не девался. Он сидел в затылке, как нож. Каждый раз, когда ветви раздвигались и вдали показывался просвет, он всматривался: нет ли пыли от копыт, отблеска доспехов. Пару раз ему даже чудилось: вот они, силуэты. Сердце ударяло чаще, рука сама тянулась к мечу. Но то оказывалась стая ворон, то просто обман зрения. К полудню они уже почти не держались тракта. Сандор свернул глубже в лес, меньше скорости, зато и меньше вероятности наткнуться на патруль. Когда солнце, если оно вообще было за облаками, стало клониться к закату, он, наконец, позволил себе остановиться надолго. — Всё, — сказал он, натягивая поводья. — Дальше конь повалится. А мне эта скотина ещё жива нужна. Где-то впереди шумело. Не громко, но ощутимо, равномерный, успокаивающий плеск. Вода. Они выехали на берег реки неожиданно. Лес расступился, и перед ними открылась полоса гальки и песка, местами поросшая травой, а дальше была широкая, не слишком глубокая, но быстрая река. Вода была серо-зеленой, отражала пасмурное небо. На противоположном берегу рос такой же лес. — Река, — почти с облегчением сказала Санса, наконец до конца проснувшись. Голос прозвучал веселее, чем вчера. — Проницательно, — пробормотал он. — Слезай. На этот раз она даже не пыталась спрыгнуть сама. Просто замерла, позволяя ему снова подхватить её и спустить на землю. Ноги под ней подкосились. Если бы он вовремя не подхватил под локоть, она бы села прямо в песок. Он удержал, сжал крепче, чем надо, поставил на место. — Стой, — приказал. — Если упадёшь сейчас, я тебя поднимать не буду. Будешь ночевать там, где рухнула. Поняла? Она не поверила, поднял бы. Но спорить не стала. Слишком тяжело было просто держаться. Неведомый потащил за собой к воде, опуская голову, жадно тянулся к поверхности. Сандор дал ему попить, отогнал, чтобы не вытаптывал всё вокруг, привязал к низкому кусту. Лишь после этого вернулся к Сансе. Река шумела. Воздух возле неё был прохладнее, но и чище. Вода была почти прозрачной, если всмотреться: видно, как по гальке скользят тёмные линии течения. Санса, не отрываясь, смотрела на неё. Глаза жгло не от ветра. — Что, — хмуро спросил он, следя за её лицом. — Можно… — она сглотнула. — Сейчас? Смыть это. С волос. За день чёрная мазь стала ещё отвратительнее: пот, пыль дороги, дым костра впитались в неё. Голова зудела, словно вся кожа там покрылась язвами. Он вздохнул, по-стариковски, с одобрением. Она кивнула, даже не пытаясь скрыть облегчение. — Я… отойду чуть в сторону, — тихо добавила. — Чтобы… никто не увидел. — Тут, кроме меня и коня, никого нет, — проворчал он. — Я уйду искать еду. Мне и так забот выше крыши, чтобы ещё глазеть, как леди голову моет. Сансу на мгновение кольнули его слова. Сандор же коротко хмыкнул. Он уже отворачивался, потом добавил, не глядя: – В воду заходи медленно. Течение не сильное, но если свалишься и утонешь, вытаскивать тебя я не обещал. Она понимала, что это его обычная грубость, но всё равно кивнула серьезнее, чем требовалось. Санса осталась одна. Шум воды манил и пугал. Она никогда не купалась в такой реке. В Винтерфелле были тёплые бочки, ставили чаны, а в Королевской Гавани ванны подавали с розовой водой, горячей, почти обжигающей. Там вода пахла травами и маслом. Здесь – мокрым камнем, илом и чем-то свежим, горько-чистым. Она дошла до кромки песка, оглянулась на лес. Ветки, стволы, ни одной человеческой фигуры. Только Неведомый, жующий траву, да их седельные сумки у дерева. Она немного помедлила, потом всё же решилась. Сначала сняла плащ, аккуратно сложила его на траву. Потом развязала шнуровку платья. Узлы после дороги будто затянулись крепче, пальцы дрожали, цеплялись, но ткань всё же поддалась. Платье соскользнуло с плеч, тяжёлой складкой упало к ногам. На миг она осталась в одной тонкой сорочке и вдруг очень остро почувствовала, как ткань цепляется за соски, прилипает к животу. Эта «последняя» ткань ощущалось почти как защита, но она сама стянула сорочку через голову и положила поверх платья, накрыв всё плащом, будто крышкой сундука, в который убирают детские вещи. Воздух ударил по голой коже не меньше, чем потом вода. Холодный, живой, до смешного честный. Соски Сансы тут же затвердели, кожа покрылась мурашками, живот слегка втянулся, словно хотел спрятаться. Санса инстинктивно обхватила себя руками, прикрывая грудь, потом упрямо опустила руки вниз. Она уже не девочка, которой была два года назад, неловкой, на смотринах у портних. Она девушка, и это её тело. Даже если оно сейчас трясётся от холода, а не от уверенности. До воды было несколько шагов. Песок сменился гладкой галькой, камешки впивались в ступни, заставляя идти медленнее, чем хотелось бы. Она чувствовала себя странно лёгкой и уязвимой одновременно. Каждое движение было ощущаемым: как качаются бёдра, как тянется кожа на животе, как болтаются мокрые кончики волос на лопатках. Первый шаг в воду был как удар ножом. Холод сомкнулся на ступнях, пополз вверх. Она втянула воздух, но не остановилась. Вода поднялась до лодыжек, потом до середины голени, до колен, до бёдер. Жгли натертые раны на ногах. Холод тоже жёг, но под этим жжением было ещё что-то, странное чувство, будто река пальцами обводит каждый изгиб. Когда вода дошла до талии, она едва не выругалась. Живот напрягся, поясница заныла от внезапного спазма, в горле пересохло. Ещё два коротких шага, и вода поднялась до груди. Холод обнял со всех сторон. Тело стало тяжёлым и лёгким одновременно. Санса почувствовала, как вода гладит нижнюю часть груди, как кожа там сжимается, как соски реагируют на ледяной поток ещё сильнее. В городе, в купальнях, всё это скрывал теплый пар и толстые стены. Здесь её прикрывал только этот серый поток воды. Тряпка на голове тянула вниз, пропитанная жиром, дымом и пылью. Санса сняла её и положила на воду рядом с собой, чуть прижав ладонью. Чернота тут же растеклась мутным ореолом. Она смотрела, как пятно уходит по течению, и думала, что пусть бы так же уносило всё, что было вчера. Она набрала в ладони воды и плеснула себе на голову. Ледяные струйки побежали по шее, между лопаток, ниже. От этого движения она сама почувствовала, как у неё поднимается грудь, как напрягается спина, как вода обнимает её под разными углами. Санса вдохнула глубже и ушла под воду с головой. В реке стало совсем тихо. Только глухое ворчание течения внутри головы и собственное сердце где-то в груди. Она вынырнула, отфыркиваясь. Влажные пряди тяжёлой массой липли к плечам и груди, скользили по животу, делая прикосновение воды почти осмысленным. Она запустила пальцы в волосы и начала тереть их, как умела. С силой, без изящества. Пряди скользили, в пальцах оставалась густая, вязкая чернота. Она нагибалась, опускала лицо к воде, снова окуналась, выбрасывала голову назад, чувствуя, как волосы на мгновение распахиваются веером и снова прилипают к коже. Всё это выглядело не так, как в песнях про благородных леди, и она знала об этом. Сейчас в ней было гораздо больше прачки на берегу, чем девы из баллады. Она так увлеклась борьбой с жиром в волосах, что сначала почувствовала, а не увидела взгляд. Прямо между лопаток, несмотря на воду и холод. Будто кто-то положил ей на спину тёплую ладонь. Она медленно обернулась только головой, не разворачивая всего тела. Вода всё ещё была по плечи, но ощущение того, что она голая, от этого не исчезало. Сандор стоял чуть выше по берегу. В руке серый заяц, свисающий мягким грузом. Плащ откинут назад, грудь открыта наполовину, на лице тень от веток. Он не таращился, как пьяные рыцари в зале, не пытался подойти ближе. Но смотрел. Внимательно. Тихо. Как будто его больше интересовала не сама её нагота, а факт, что она вообще решилась зайти в воду и умыться до конца. «И как давно он смотрел? Что он успел увидеть?» Подумалось Сансе. Сандор сначала вообще не понял, что именно видит. Просто отмечал привычно: вода по плечи, течение не унесёт, дно каменистое, если поскользнётся, успеет добежать. А потом мозг догнал глаза. Спина, белая, как молоко под тонким слоем воды, линия плеч, узкая шея, волосы тяжёлым тёмным венцом, липнущие к коже. Над водой только верх груди, но ему, человеку, который видел женщин голыми не один раз, не нужно было больше, чтобы дорисовать остальное. Он знал, что на ней нет ни сорочки, ни платья, что под этой серой водой она совсем нагая, и от этого само зрелище вдруг стало слишком живым. Его злой, отточенный на резню мозг совершенно ясно понимал, во что он сейчас играет. Одно дело шлюха в борделе, которая сама садится к тебе на колени, знает цену каждому собственному вздоху и не ждёт ни рыцарства, ни пощады. Совсем другое эта рыжая девчонка в реке. Та, кого он вчера выволок из города, кого держал в седле, чтобы не свалилась в грязь. Та, которая до недавнего времени верила в принцев и баллады. Теперь она стоит голая, в воде по плечи, в двух десятках шагов от него, и делает вид, что всё это только про грязь в волосах. Он ловил себя на том, что придумывает оправдания, будто сам себе. Смотреть нужно, чтобы не утонула. Смотреть нужно, чтобы никто не подкрался. Смотреть нужно, потому что он отвечает за неё головой. Но под этими нужными словами сидело другое, простое и честное. Ему нравилось, как она двигается. Нравилось, как вода оглаживает её, где раньше он видел только ткань и шнуровку. Нравилось, как некрасиво и по правде она трёт волосы, как прачка, а не как леди из песен, и именно от этого она казалась живой, а не фарфоровой. От этого желания в нём поднималось знакомое тяжёлое напряжение. То самое, из-за которого он и разрешил себе ночь с рыжей шлюхой, избавляться от лишнего огня в крови. Он чувствовал, как тело помнит недавнее, как легко было бы сейчас шагнуть ещё на пару шагов ближе, сказать ей чтобы повернулась лицом и подошла к берегу, протянуть руку будто бы помочь выйти, а потом… Дальше фантазия дорисовывала без подсказок. Ему достаточно было представить её мокрую кожу под ладонью, вес её тела, если прижать к себе не через плащ и кольчугу. Именно это его и остановило. Он очень ясно видел, чем всё может кончиться, если позволит себе смотреть дальше, жадно, не отрываясь. Санса почувствовала, как тепло поднимается к лицу, даже сквозь леденящий холод. Ей показалось, что он видит всё, даже то, что скрыто водой, что представлять ему ничто не мешает. Она поймала себя на том, что хочет выпрямиться ровнее. Поднять подбородок, вытянуть шею, чтобы линии тела были не просто силуэтом, а чем-то цельным. Не девчонка, дрожащая от холодной воды, а женщина, которая знает, как на неё смотрят. Пальцы всё ещё были в волосах, но движения сами стали другими. Медленнее, мягче. Она больше не терла пряди, как грязную тряпку, а проводила по ним руками, как будто вычёсывала гребнем. Она провела ладонями по волосам ещё раз, медленно, с усилием. И вдруг представила, как это было бы, если бы не вода касалась её плеч и шеи, а его рука. Не грубо, не как в коридоре, не так, как когда он сжимал её, чтобы не дать упасть, а осторожно, так, как он положил ладонь ей на макушку в борделе, почти невесомо. Или как он взял бы её за руку, не как непослушную девчонку, а как ту, кого выбирают. Как всех тех леди из ее песен. А если зайти ещё дальше, в самое запретное, как он наклоняется ближе, совсем близко, чтобы губы коснулись её губ. От самой мысли у неё перехватило дыхание. Не от холода и не от воды. Щёки запекло, как будто она сунула их в жар костра. Внизу живота волной прокатилось то самое странное тепло, от которого хотелось одновременно податься вперёд и спрятаться. Это напугало сильнее, чем ледяная река. Не его взгляд, не собственная нагота, а то, что она этого захотела хоть на секунду. Она, Санса Старк, которая мечтала когда-то о поцелуе в саду с золотым принцем, теперь стоит голая в реке и думает о шрамах Пса, о его руках, о его губах. Она бросила на него ещё один быстрый взгляд. На миг ей показалось, что в его лице дрогнуло что-то. Как будто он сам не знал, отвести ли глаза или продолжать смотреть. Потом он нарочно опустил взгляд, отвернулся, занялся зайцем, будто давая ей возможность сделать вид, что ничего не было. Это странным образом только усилило ощущение близости, а не убавило его. Санса резко развернулась к берегу. Вода неохотно отпускала, цеплялась за лодыжки, обнимала колени, бёдра. Стоило выйти на воздух, холод ударил с новой силой. Кожа моментально покрылась гусиной кожей, соски сжались до боли. Она инстинктивно прикрыла грудь руками. Ходить по гальке стало ещё сложнее. Ноги затекли от холода, шаги получались вязкими. Одетую полностью, Сансу все еще преследовал шлейф стыда, смешанный с чем-то еще. *** К вечеру место у реки стало почти уютным. Солнца толком не было, но серый свет смягчился, стал тише. Ветер утих, лес вокруг шумел уже не как чужой, а как-то ровнее, привычнее. Костёр, который Сандор развёл на сухом песке, горел небольшим, упрямым огнём. Дым шёл тонкой струйкой, не расползался. Над углями потрескивал заяц, нанизанный на зелёный прут. Пес время от времени переворачивал тушку, щурился на жир, который капал в пламя и вспыхивал короткими язычками. Пахло жареным мясом, мокрой травой и дымом. Не вином, не людьми, не псарней. Санса сидела на бревне, завернувшись в плащ, с ногами, поджатыми под себя. Они еще долго будут болеть, она знала это. Волосы ещё не успели высохнуть, тяжелыми рыжими прядями ложились на спину и грудь. Она вытерла их, чем могла, но всё равно время от времени морщилась, когда прохладная капля скатывалась по шее под ворот платья. Все равно ощущение было непривычно лёгким. Тело чистое. Кожа, хоть и ссадненная седлом, не липла от пота и грязи. Из волос ушёл тяжёлый, мерзкий запах , остался только дым да речная сырость. В животе разливалось ровное, почти забытое чувство: она хотела есть. Не от нервов, не потому что надо было делать вид, что ест, пока на неё смотрят в зале, а по-настоящему. Сандор снял зайца, разодрал тушку надвое, бросил половину ей на деревянную миску, которую отыскал в седельной сумке. Вторую оставил себе. Мяса было немного, но после голодной скачки казалось, что его вполне достаточно. Она не стала жеманиться. Горячий жир обжигал пальцы, губы, но это только делало вкус ярче. Жевала жадно, почти по-детски, потом спохватывалась, глотала, вытирала рот тыльной стороной ладони и вдруг смеялась про себя: вот уж точно не леди за королевским столом. Сандор ел спокойнее. Большие пальцы ловко отделяли мясо от костей, челюсть работала мерно. Он ни разу не спросил, сыта ли она, но следил боковым взглядом, пока не убедился, что миска у неё пустая. Тогда молча оторвал от своей порции лишний кусок и перекинул ей. Она автоматом хотела отказаться. — Я не… — начала. — Ты сегодня половину дороги на мне дрыхла, — оборвал он. — Должна хоть жрать крепко. Береги ноги. Они нам понадобятся, когда конь начнёт хромать. Она послушалась. Кусок казался лишним, но желудок принял его с готовностью. Тепло разлилось под рёбрами. Костёр потрескивал, небо медленно темнело, становилось густо-синим. Молчание было не то неловким, не то привычным. В Красном Замке тишина всегда означала либо опасность, либо оскорбление. Здесь, у реки, это было просто отсутствие слов. Только огонь, лес и шорох Неведомого, перебирающего траву неподалёку. Санса сидела, глядя на пламя, и чувствовала, как внутри поднимается что-то, с чем она уже не могла просто сидеть тихо. Весь путь, через панику у ворот, через бордель, через ночь в нише она только держалась, цеплялась. Сейчас, вымытая, сытая и в относительной безопасности, всё, что копилось, вдруг пошло наверх. Она положила пустую миску рядом, потерла пальцами край плаща, набрала воздух. — Сандор, — осторожно позвала она. Он поднял глаза от костра. Не сразу, но поднял. — Что ещё, Пташка, — хрипло спросил он. — Жареного оленя ты тут не дождёшься, сразу скажу. Она качнула головой. В горле разом пересохло. — Я… хотела сказать вам… спасибо. Он скосил взгляд, как будто от света. — За зайца? — фыркнул. — Пташка, за это не благодарят. Он тупее тебя, сам в капкан угодил. Она сглотнула. — Не только за зайца, — тихо сказала. — За всё. Слово повисло, тяжёлое. Ей вдруг стало страшно, что он оборвёт, с грубостью. Но он только чуть дернул плечом, будто пожал. — Это ещё за что, — отозвался он. — Я тебя сперва до синяков довёз, потом в ледяную реку выгнал. Благодетель. Она выдохнула чуть резче. Если сейчас промолчит, потом не скажет уже никогда. — За то, что вы тогда… ещё дома… спасли моего отца от кабана, — начала она. Сразу почувствовала, как охрип голос. — На охоте. Я слышала. Слуги говорили, что кабан кинулся, что кто-то успел… оттолкнуть. Лицо Сандора не дрогнуло. Только угол рта чуть дёрнулся. — Твой отец сам мог этого кабана зарезать, если бы ему не приходилось прикрывать королю спину, — буркнул он. — А кабаны мне никогда не нравились. Слишком похожи на людей. Она опустила глаза. — Всё равно, если бы не вы… — попробовала ещё, но он отмахнулся. — Если бы не я, его бы всё равно зарезали, — сказал он жёстко. — Его в итоге другой кабан достал, только на двух ногах и в золоте. Проехали. Сансe на миг захотелось замолчать, но внутри было уже не остановить. Она глубже втянула воздух. — За Леди, — выговорила она. — Тогда, когда велели ее убить. Вы же могли сами… Вы не стали. Вы только отпустили ее. Глаза у него на секунду потемнели. Пламя мазнуло по шраму красным, сделало обожжённую половину лица ещё резче. — Ты слишком много начиталась добрых сказок про рыцарей, — глухо сказал он. — Там, твою волчицу уже приговорили. Кто бы ни поднял на неё меч, приказ всё равно был её. Может она уже где-то дохлая валяется. Санса подняла взгляд. — Но вы могли принести её обратно, показать тело, — упрямо сказала она. — Чтобы… удовлетворить Джоффри. Вы не сделали этого. Вы не привели. Вы дали ей уйти. Для меня это важно. Он помолчал. Привычная насмешка, которой он отделывался в зале, не поднималась. Вспыхнула другая картинка. Волчица, смотрящая прямо, без страха. Её шерсть на лезвии. — Если ты хочешь сберечь мне душу, пташка, поздно, — хрипло отозвался он. — На моём мече крови и без твоего зверя хватит. Но… да. Я не люблю, когда псы убивают псов. Даже если они волки. Да и к тому же, собак я люблю больше, чем рыцарей. Собака отдаст за тебя жизнь и никогда тебе не солжёт. И смотрит прямо в глаза. Она нервно улыбнулась. В глазах защипало. Хотелось благодарить за всё. Как бы он не отпирался от благодарностей. — За то, что вы… тогда, в подворотне, — продолжила она уже быстрее, боясь, что если остановится, то заплачет, не договорив. — Когда толпа… когда они потащили меня… Вы же могли и не лезть. Он сразу помрачнел. В памяти всплыли ругань, камни, чья-то рука на её платье, хриплый смех. Джоффри, кричащий, чтобы его не трогали. Оцепенение в её глазах. То, как меч сам нашёл путь к чьей-то шее. — Мог, — коротко подтвердил он. — И что? Люблю смотреть, как таких, как ты, рвут пополам? У меня и без того зрелищ в жизни хватает. — Но вы всё равно… — язык запутывался. — Я тогда думала, что никто не придёт. Никто не… придет на помощь. А вы были. Вы всегда… были. Когда было хуже всего. Она сама удивилась последним словам. Они прозвучали признанием. Он отвёл глаза к костру. Внутри всё неприятно сжалось. Нравилось ему это или нет, но её правда была ближе к делу, чем любые его отговорки. Он слишком хорошо помнил, как в этом городе смотрят на жертву, если приказ сверху не прозвучал. Как отворачиваются. Как делают вид, что не видят. В тот день он тоже мог отвернуться. Не захотел. — Мне поручили следить за принцем, — произнёс он медленно. — Если бы тебя там порвали, дальше, королевский зад оказался бы в той самой толпе извращенцев. А мне за него отвечать. Понимаешь? Отговорка звучала хлипко, даже в его собственных ушах. Санса это услышала. Угол её губ дрогнул. — Я всё равно благодарна, — тихо сказала она. — И за то, что… не рассказали королеве про мою… кровь. Тогда, в комнате. Это ведь было не ваше дело. Вы могли отвести меня прямо к ней. Сказать, что я готова к браку. Что я женщина. Слово прозвучало почти шёпотом. Сандор неожиданно скривился. Все вернулось резким, неприятным воспоминанием. Простыня, пятно, её испуганное лицо. — Моя жизнь и так слишком тесно перемешана с чужими потрохами, — глухо сказал он. — Одной девичьей кровью больше, одной меньше. Зачем мне было тащить тебя к львице, которая только рада была бы повесить на тебя очередной ошейник. Он замолчал, потом добавил уже мягче, почти устало: — И потом, мне хватает того, что я видел, что с тобой делают при свете дня. Зачем было добавлять ещё то, что будет твориться ночью. Голос Сансы дрогнул окончательно. — И за вчера, — выдохнула она. — Больше всего за вчера. За то, что вы… забрали меня. Из этого города. Хоть как-то. Хоть куда-то. Хоть так. Глаза наполнились слезами. Она моргнула раз, второй, но слёзы всё равно потекли. — Если бы вы ушли один… — продолжила она, уже срываясь. — Я бы осталась там. С ним. С ними. С королевой. С… — она сжала плащ на груди. — Я не знаю, сколько ещё выдержала бы. И не знаю, что бы сделала. Вы дали мне шанс вернуться домой. Она замолчала, захлёбываясь воздухом, словно придушенная. Сандор сидел молча. Внутри у него всё перемешалось. Грубые слова, которыми он отмахивался всю жизнь, застряли. Вместо них поднялось что-то тяжёлое, незнакомое. Он всегда относился к своей силе просто. Меч есть, плащ есть, приказ есть. Значит, режешь тех, кого велели, охраняешь тех, кого указали. Ни благодарности, ни проклятий не берёшь всерьёз. Они всё равно быстро забывают, кто именно их вытащил из грязи или отправил туда. А она… не забыла. Всё. Даже то, о чём он сам бы предпочёл не помнить. Он помолчал, потом хрипло сказал: — Ты странная, пташка. Она вскинула на него заплаканные глаза, как будто ждала удара. — Почему… странная, — еле слышно. — Потому что благодаришь меня за то, за что больше всего должна была бы ненавидеть, — он отвернулся от её взгляда, смотрел в огонь. — Твой отец всё равно умер не от кабана. Волчица твоя всё равно не вернётся. Толпа в подворотне всё равно была моей работой раньше, чем твоим кошмаром. Из этого города я ушёл прежде всего для себя. Я сбежал, пташка. Я не герой из твоих песен. Я просто взял тебя по дороге. Он понизил голос. — Если хочешь кого-то благодарить, благодари своих богов, что в ту ночь у меня хватило смелости не оставить тебя там. Я мог. А ты тогда так на меня смотрела… будто я и правда мог что-то исправить. Она вытерла щёку ладонью. Огонь отразился у неё в глазах. — Поэтому, было бы честнее, если бы ты меня ненавидела, а не благодарила, — устало бросил он. — Тогда все карты лежали бы как надо. Санса чуть придвинулась, неосознанно. Костёр бросил на её лицо мягкий свет, скрывая углы, делая черты спокойнее. И так некстати Сандор вспомнил ее нагие плечи, затянутые водной пеленой. — Спасибо, — тихо прошептала она. Тишина на этот раз была другой. Густой. Сандор выругался тихо, почти беззвучно. Потом вытянул руку и грубо, неловко, костяшками пальцев стёр ей с подбородка солёную дорожку. — Хватит реветь, пташка, — пробормотал он. — Ты и так вся мокрая была сегодня. Ещё простудишься. Тогда мне придётся тащить тебя на коне уже не спящую, а бредящую. Это не самая весёлая работа. Подушечки его пальцев на миг задержались у неё у скулы. Не гладили, нет. Просто были тёплыми. Потом он убрал руку, будто опомнился. — И не нужно мне твоё «спасибо», — добавил он уже привычнее. — У меня от него шрамы не зарастут. Если уж хочешь отплатить, делай то, что говорю, не спорь и не лезь под мечи. Это будет лучшая благодарность. И не ной. Терпеть это не могу. Она всхлипнула, но уже ровнее, и кивнула. — Хорошо, — прошептала. — Попробую. Костёр чуть осел. Ночь окончательно вступила в свои права. Небо над рекой стало почти чёрным, усыпанным редкими звёздами. Лес вокруг темнел стеной. Из темноты доносилось уханье совы, шорох мелких зверьков. Сандор подбросил в огонь ещё пару сухих веток, проверил, чтобы пламя было низким, но устойчивым. Потом поднялся, размял плечи. — Ты очень добрая. Когда-нибудь тебя это убьет, — сказал он, невозмутимо, как будто только что озвучил факт. — С тебя на сегодня слёзы, с меня караул. Лезь под плащ. Спи. Утром снова будет погано. — А вы, — вырвалось у неё. — Вы разве… не ляжете? — Лягу, — ответил он. — Чуть позже. Сначала послушаю, не шуршит ли где кто-то умнее зайца. Не люблю, когда меня режут во сне. Особенно сейчас, когда у меня на руках ещё и ты. Она уже знала, что спорить бесполезно. И всё равно почему-то спросила: — А если… кто-то придёт, вы меня… разбудите? Он посмотрел на неё, как на дитя, спросившее, будет ли завтра снова утро. — Если придёт тот, кто сильнее меня, тебе просыпаться будет уже незачем, — просто сказал он. — А если нет, я справлюсь и так. Спи. Он вытряхнул из тюков грубое одеяло, кинул ей. Сам на землю швырнул свой плащ, потом подумал и всё-таки отстегнул ещё поддоспешник, свернул тоже, подложил ближе к её голове. — Подложи под шею, — проворчал. — А то утром завоешь, что не можешь повернуть голову. Она послушалась. Земля под одеялом всё равно была жёсткой, но стала теплее. Она легла боком к костру, спиной к лесу. Сначала хотела отвернуться совсем, чтобы он не видел её лица, но потом всё же устроилась так, чтобы, открыв глаза, могла различить его силуэт. Он сел чуть поодаль, так, чтобы меч лежал между ними и лесом. В полушаге от её ноги. Спина прямая, как у часового. Лицо скрыто тенью, только шрам блеснул раз, когда огонь поймал его. — Сандор, — снова позвала она, уже почти засыпая. — Что ещё, — вымучено произнес он. — Я… правда… не забуду, — выдохнула она. — Ничего из этого. Он фыркнул. — Это твоя беда, — сказал он. — Людям проще жить, когда забывают. Спи, пташка. Она закрыла глаза. Шорох реки смешался с треском костра, с редким шевелением Неведомого, с тяжёлым, размеренным дыханием мужчины за её спиной. Мир, впервые за долгое время, не тянул в разные стороны. Был только этот круг света и тьма вокруг. Это была их самая долгая беседа за все пару лет знакомства. *** Сначала Сансе показалось, что она так и лежит у костра. Те же угли, тлеющие ровным красным светом. Та же река, только шум у неё стал глуше, будто воду накрыли тяжёлой тканью. Лес вокруг был темнее, чем раньше, стволы сливались в одну сплошную стену. Звёзд на небе было больше, они висели низко, почти задевали верхушки деревьев. Сандор сидел там же. Спина прямая, меч под рукой. Только лицо его было виднее. Огонь освещал не только шрам, но и другую половину, не изуродованную. Глаза казались глубже и темнее. Она поняла, что уже не лежит. Стоит. Без плаща, без одеяла. Платье на ней было не то, что она надевала днём, а какое-то лёгкое, до щиколоток, почти южное. Белёсо-серое, тонкое. Ткань едва касалась ступней. Ноги сами повели вперёд. Она сделала один шаг, другой. Сначала хотела остановиться, но ноги продолжали идти. Она подошла ближе к костру, в круг света. Тень от неё легла на него. — Пташка, — сказал он, не удивляясь. — Чего тебе. Голос был как всегда хриплый, но не резкий. Она открыла рот и услышала собственные слова так, словно их кто-то другой сказал за неё: — Сандор. Сделайте это со мной. Он моргнул медленно. В углях что-то тихо треснуло. — Что сделать-то, — он даже не поднялся. — Повтори. Горло пересохло. Она сглотнула, но слова всё равно вышли. — То, что вы делали с той девушкой в доме Мизинца, — выговорила она. — Только со мной. Тишина вокруг стала такой плотной, что слышно было, как в лесу где-то упала сухая ветка. Он откинул голову назад, хмыкнул, но смеха в этом не было. — Ты совсем рехнулась, Пташка, — сказал он наконец. — Думаешь, знаешь, о чём просишь. Она сделала ещё один шаг. Теперь их разделяло всего несколько сантиметров. — Знаю, — ответила почему-то очень спокойно. — Я не ребёнок. Меня выдавали замуж. Меня хотели. Меня выбирали. Для брачной постели. Только… никогда не спрашивали, чего хочу я. Глаза у него на миг дрогнули. Она почувствовала, как горит лицо, но не отступила. — Я хочу, чтобы это сделали вы, — добавила она. — Не он. Не кто-то в шёлке. Не кто-то, кого мне навяжут в качестве мужа. Вы. Он резко поднялся, тень от него легла на неё. — Ты глупая, — сказал он, но голос у него был тихим. — Стоишь тут, смотришь, будто в песне. Ты хоть представляешь, как это будет на самом деле. Кровь, боль, пот… Никаких роз и песен. — Я видела кровь, — коротко ответила она. — Гораздо больше, чем нужно деве. Песен я тоже наслушалась. Хватит. Она почувствовала, как руки сами тянутся к завязкам на платье. Пальцы будто не её. Узел поддался. Ткань мягко соскользнула с плеч. Она не смотрела вниз, смотрела только на него. Под платьем не было ничего. Холод коснулся кожи, но не так сильно, как днём в реке. Пламя облизало её светом. Лицо Сандора сжалось, словно от удара. Он отвёл взгляд, стиснул зубы. — Надень обратно, — выдохнул он. — Сейчас же. — Нет, — сказала она. Сама удивилась, насколько спокойно. — Вы не хотели смотреть на меня там, в воде. Не хотели брать. Хорошо. Сейчас я сама пришла. Она шагнула ближе. Ещё чуть, и коснулась бы грудью его кольчуги. — Пошла прочь, Пташка, — сказал он глухо. — Не знаешь, с кем играешь. — С вами, — ответила она. — С тем, кто уже спасал меня не раз. Я не прошу песен. Я прошу… вас. Слово повисло. Он смотрел на неё так, будто пытается найти в ней хоть что-то от той девочки, что приехала в Королевскую Гавань. Пучок косичек, зелёное платье, глупый блеск в глазах. Но перед ним стояла другая. С волосами, высохшими после реки и падающими на плечи. С лицом, где усталость и упрямство перемешались. Рука у него дёрнулась первой. Он сделал шаг вперёд и резко, почти грубо, положил ладони ей на плечи. Не нежно. — Ты хоть немного себя ценишь, Пташка, — произнёс он. — Или решила, что после всего дерьма, что с тобой сделали, уже всё равно, кто первый? — После всего, что было, я хотя бы хочу, чтобы один раз выбор был за мной, — выдохнула она. — Хоть в этом. Она ожидала насмешки, грубости, чего угодно. Вместо этого он медленно выдохнул и опустил голову. — Дура, — сказал уже без злобы. — Тупоголовая Пташка. Пальцы на её плечах перестали сжимать, стали мягче. Большие ладони обхватили её полностью. Она почувствовала, как от них идёт тепло, как кожа под его пальцами становится чуткой, будто чуть тоньше. Он провёл ладонью от плеча чуть ниже, по руке, до локтя, потом обратно. Движение было осторожным, даже медленным, словно он боялся надавить сильнее. Второй рукой тронул ключицу, провёл по линии шеи. Прикосновение было непривычно лёгким для тех рук, что держали меч. Она вздрогнула, но не отстранилась. Внутри поднялась волна, от груди к животу, затем ниже, тёплая, тяжёлая. — Не так я трогал ту, в борделе, — хрипло сказал он, будто оправдываясь перед кем-то. — Там всё проще. Его пальцы дошли до щеки, большой палец слегка провёл по скуле, как тогда, когда стирал ей слёзы. Только теперь он задержался, потом большим и указательным пальцами осторожно взял её подбородок, заставил поднять лицо выше. — Посмотри на меня, — произнёс. — Если уж тебе так надо, смотри, с кем связываешься. Она подняла глаза. Шрам был совсем близко. Обычная половина лица жёсткая, другая расплавленная, но в глазах не было ни злости, ни насмешки. Только напряжение и ещё что-то тяжёлое, что она не умела назвать. Он наклонился чуть ниже. На миг ей показалось, что он оттолкнет её. Вместо этого его губы коснулись её губ осторожно, почти нерешительно. Как будто он сам не верил, что делает это. Поцелуй был не похож ни на те, что она представляла с Джоффри, ни на те, что шептали служанки. Никакой сладости. Горячий дыхание, вкус дыма, немного вина, силуэт шрама совсем рядом. И при этом в этом не было насмешки, только глухое усилие. Она ответила ему, как умела. Неловко, но честно. Мир вокруг стал ещё мягче. Звёзды будто опустились ещё ниже. Костёр потрескивал. Его ладони спустились ниже, обняли её за талию, притянули ближе. Она почувствовала под собой твёрдость его тела, грубость ткани, и ещё раз, уже острее, ту самую волну, от низа живота до горла. Он прижал её к себе крепче, но не так, как удерживал в седле, а иначе, одновременно осторожно и жадно. — Ещё не поздно передумать, — прошептал он ей в уголок рта. — Скажи «нет» и я остановлюсь. Она не сказала. Пальцы его самой обычной, не обожжённой руки скользнули вверх по спине, вдоль лопаток, потом ниже, к талии, дальше, по мягкой линии живота. Его ладонь, грубая и тяжёлая, не остановилась на её животе. Она скользнула вниз, мимо дрожащего пупка, сквозь тёплое рыжее облако внизу живота, и коснулась того самого места, которое она мысленно обозначала лишь как «там». Но сейчас не было стыда, только ослепительная, животная ясность. Его большой палец нащупал чувствительный, скрытый бугорок, уже влажный и набухший от её неосознанного желания. Санса вздрогнула всем телом, издав тихий, перехваченный стон. Он не давил, а лишь водил подушечкой пальца туда-сюда, медленно, с почти исследовательской тщательностью, наблюдая, как её глаза закатываются под веками, а губы размыкаются в беззвучном крике. Его остальные пальцы мягко, но властно раздвинули её, открывая доступ к ещё более интимной, пылающей нежности. И когда его палец, всего один, скользнул внутрь, преодолевая тугое, девственное сопротивление, это было не вторжением, а заполнением пустоты, о которой она и не подозревала. Боль смешалась с таким пронзительным удовольствием, что её сознание на миг померкло, оставив только ощущение его кожи на её коже, его дыхания в её волосах и эту невыносимо сладкую, растущую волну в самом центре её существа. Дыхание у неё сбилось. Плечи дрожали уже не от холода. Она уцепилась за него, в ткань поддоспешника, чтобы не упасть, хотя стояла на земле. Костёр вспыхнул ярче, бросив на них короткий, почти белый свет. На миг всё стало слишком явным: её голая кожа, его шрамы, их руки друг на друге. Она прошептала что-то нечленораздельное, то ли его имя, то ли просьбу. Он ответил, прижимая её ещё сильнее. Мир сузился до этих рук, грубого дыхания у уха, горячего рта, который снова нашёл её губы. Всё остальное: лес, река, погоня, золото плащей ушло куда-то за край. И как раз в тот момент, когда казалось, ещё чуть, ещё один шаг, и то, чего она просит, действительно случится, мир дёрнулся. Костёр вдруг рассыпался в чёрные угли, звёзды рухнули вниз, земля ушла из-под ног. *** Санса вырвалась из сна так резко, будто её толкнули. Она рывком села. Плащ сполз к ступням, ночной воздух вцепился в открытые руки, грудь ходила часто и неровно. В ушах ещё стоял глухой шум, как от реки подо льдом, сердце колотилось больно. Внизу живота сохранялось тёплое тянущее чувство, от которого ей стало неловко почти сразу, как только она осознала себя у костра. Над ней было обычное небо. Тёмное, редкие звёзды, чёрные кроны поверх. Костёр почти сошёл на нет. В ямке тлели несколько тусклых угольков, красные точки едва раздвигали тьму. Сандор сидел там же, где и раньше, прислонившись спиной к стволу. Меч лежал поперёк колен. Он не дремал. Глаза смотрели прямо на неё, чуть прищуренно, как будто он уже какое-то время следил за тем, как она мечется во сне. — Очнулась, Пташка, — голос прозвучал хрипло, но спокойно. — Наконец. Кошмар что-ли приснился? Санса подтянула к себе плащ, прикрываясь почти до подбородка. Пальцы дрожали, она не сразу смогла выдавить из себя хоть слово. — Что… случилось, — еле слышно спросила она. Он повёл плечом, словно ничего особенного не произошло. — Это я у тебя хотел спросить, — буркнул Сандор. — Ты спала так, будто за тобой полдюжины гончих несётся. Вздыхала, дёргалась, дыхание тяжёлое. Я уж решил, что видишь, как тебя по улицам гонят золотые плащи. Щёки у Сансы вспыхнули жаром. Она опустила глаза, испугавшись, что по лицу можно прочитать, что именно ей снилось. Образы сна ещё цеплялись за сознание, но она отталкивала их изо всех сил. Сандор, его руки, её собственная просьба. Стыд и странное тепло смешались так, что ни одно из них не получалось вытолкнуть. — Мне… наверно, приснился кошмар, — быстро сказала она. — Просто кошмар. Он какое-то время молча всматривался в её лицо, затем кивнул, будто это объяснение его устроило. — Ты меня иногда пугаешь, Пташка, — сказал он не зло, а устало. — Днём держишься, как будто тебе всё нипочём, а во сне словно от меня же и бежишь. Мысль ударила его неожиданно. Сандор очень ясно представил, как она может видеть его во сне. Не у костра, а в коридоре. Весь в крови, с мечом, уродливое лицо в тени, шрам, зубы. Она пятится, рвёт подол об камни, а он приближается, потому что таким его для неё и сделали все эти годы. Пса, которого показывают детям, чтобы пугать. От этого стало тяжело. Где-то глубоко мелькнуло, что, может быть, в королевских стенах ей и правда было проще. Там платье по сезону, постель мягкая, охрана в золоте. А здесь земля холодная, под боком река, и рядом с ней сидит тот самый Пёс, которому она, скорее всего, снится как чудовище. Он с усилием отогнал эту мысль. Возвращаться к ней не собирался. — Ложись обратно. До рассвета есть ещё немного. Если снова начнёшь дёргаться, я толкну, чтобы точно проснулась, — тихо сказал он, отводя взгляд к углям. Слова были грубыми, но голос звучал мягче, чем обычно. Он чуть поудобнее устроился у ствола, крепче перехватил рукоять меча. Санса кивнула, всё ещё не в силах встретиться с ним глазами. Тепло внизу живота медленно отступало, оставляя после себя ледяной стыд и смятение. Но где-то очень глубоко, под этим холодом, оставался тонкий, тягучий след сна, память о прикосновениях, о той невозможной мягкости, которой она никогда, никогда не ждала от него. И этот сладкий осадок был страшнее любого кошмара. Потому что он был уже не сном, а её собственным желанием. И оно никуда не делось. Санса снова задремала. *** Утро пришло тихо, без солнца. Туман лежал низко над рекой, и трава под ним блестела росой так, будто ночь оставила на земле тонкую стеклянную плёнку. Санса проснулась раньше, чем хотелось, от холода в пальцах и от того, что Неведомый переступал копытами у кустов, ворчливо выпрашивая овёс, которого не было. Сандор уже был на ногах. Он не выглядел как человек, который спал. Плащ накинут, лицо умыто в реке кое-как. Он разломил вчерашний костёр сапогом, разровнял землю, проверил, не осталось ли заметного пепла, и только потом без лишних слов бросил ей бурдюк. Санса пила медленно. Вода была холодной, резкой. Тепло сна уже растаяло, и вместе с ним ушло то странное чувство спокойствия, которое ей иногда удавалось выкрасть у ночи. Осталось только привычное напряжение и упрямое желание не показывать слабость. — Куда мы дальше? — спросила она наконец. Сандор не сразу ответил. Поправил ремень, потянул его ещё на одну дырку, удовлетворённо хмыкнул. — Корчма бы мне не помешала. Санса моргнула. — Корчма? — Ага. Нормальная. Где можно вымыться, поесть горячего и дать коню отдохнуть. — Он бросил взгляд на её рукава, на дорожную грязь у подола. — И тебе тоже. Его голос был сухой, деловой, без намёка на заботу, как будто «тебе тоже» было просто частью списка. — Но… — она запнулась, выбирая слова, — нас там могут узнать. Сандор фыркнул. — Могут. Поэтому не торчим там долго и не рассказываем, кто мы. Он закинул на плечо ремень, дёрнул его, чтобы проверить, не скрипит ли. — По дороге на Север таких мест меньше. А те, что есть, любят языки больше, чем деньги. И рыжих теперь будут высматривать особенно внимательно. Санса стиснула бурдюк сильнее, чем нужно. — Значит, мы будем ехать от корчмы к корчме? — спросила она, и надежда выдала её раньше, чем голос. Девочке просто хотелось в теплое место, как можно скорее. — Нет. Слово прозвучало спокойно, но окончательно. Он пошёл к Неведомому, похлопал коня по шее. — Это не прогулка, пташка. Одна корчма, если повезёт. Дальше снова лес. Ближайшие недели так и будет. Санса опустила глаза на мокрую траву. — Пока не начнёт холодать по-настоящему, — добавил он. — Потом станет хуже. И чем ближе к Северу, тем меньше у тебя будет права капризничать. Она горько хмыкнула – тихо, почти достойно. — Как будто у меня сейчас есть право. Фраза вылетела невольно, почти шёпотом. Сандор скосил на неё взгляд — быстрый, оценивающий. Угол его рта дёрнулся. — Вот теперь звучишь умнее. Намного умнее, чем вчера. Он протянул руку за бурдюком, забрал его и повесил обратно на седло. — Давай. Пока туман держится, нас меньше видно. Санса кивнула и поднялась. Ноги затекли, но она не сказала ни слова. Только подтянула плащ и пошла за ним к коню. Сандор, уже у стремени, бросил через плечо: — И если попадём на людей – молчишь. Я говорю. — Я знаю, — ответила она. Он коротко хмыкнул, не то согласие, не то привычка. И они двинулись дальше. *** Эти недели растворились в дороге, как вода в песке. Дни были похожи друг на друга, но не настолько, чтобы Санса перестала различать их. В одном утро начиналось туманом и холодной росой, которая пробиралась под рукава. В другом – ветром, свистящим в голых ветвях. В третьем – коротким солнцем, от которого казалось, будто мир на мгновение вспоминает, как быть тёплым. Они шли не по дорогам. Сандор то и дело уводил их в сторону, туда, где меньше следов, меньше человеческих голосов и меньше шансов наткнуться на тех стражу. Иногда они пересекали тракт на рассвете, быстро, не задерживаясь. Иногда обходили деревни широким полукольцом, ночуя в низинах и старых лесных прогалинах. Санса привыкла к тому, что её день теперь измеряется не часами и распорядком дворца, а простыми вещами: вода, тепло, еда, безопасность. Дворцовая жизнь казалась другой жизнью, почти чужой легендой, которую кто-то рассказал слишком давно. Сандор заставил её учиться простым вещам, сначала почти из вредности, потом уже спокойно, как будто решил, что это часть их пути, такая же неизбежная, как дождь или голод. Первый раз он дал ей кремень и сухой трут вечером, когда начали сгущаться тени. Они остановились у оврага, где ветви прикрывали место от ветра, а земля была достаточно сухой, чтобы не превращать всё в мокрую кашу. — Сегодня делаешь огонь сама, — сказал он, словно отдавал приказ оруженосцу. Санса покорно кивнула и присела у заготовленной им кучки веток. Она знала, что это должно быть несложно. В замке огонь всегда был. Это должно быть не так трудно. Искры летели, но гасли почти сразу. Трут срывался с места, ветер глотал мелкое тепло, пальцы быстро замёрзли, а терпение кончилось ещё раньше. Сандор сидел чуть в стороне, молчаливо наблюдая, как будто смотрел на тренировку. Когда у неё начали дрожать руки от злости и бессилия, она подняла голову. — У меня не получается. Он даже не сменил позы. — У тебя получается ныть, — спокойно сказал он. — Это тоже навык. Но бесполезный. Санса вспыхнула, но возразить было нечем. Сандор всё-таки подошёл ближе, присел рядом, не слишком, чтобы показаться мягче, чем хотел выглядеть. Просто так, чтобы его руки могли работать на её глазах. — Сначала гнездо, — сказал он. — Не сам костёр, а место для искры. Он показал, как собрать тонкие сухие веточки, как нащипать кору, как смешать её с травой, чтобы вышел лёгкий, почти пушистый ком. Его пальцы были грубыми, привычными к мечу и ремням, но двигались неожиданно аккуратно. Он не делал лишних жестов. — Не дави на кремень всем телом, Пташка, — буркнул он. Он показал короткое движение. Искры посыпались ровно и густо. Потом отступил на полшага, будто возвращая ей право на ошибку. Санса повторила. Сначала неуклюже, потом осторожнее. Ещё раз. Ещё. Когда трут, наконец, взялся слабым огоньком, у неё внутри вспыхнула такая странная гордость, что она почти улыбнулась. Это была не улыбка для принца. Не улыбка для одобрения королевы. Это было что-то другое. Что-то грубое и настоящее. Что-то, что испытывали ее братья на охоте с отцом. Сандор хмыкнул. — Не радуйся раньше времени. Теперь научись его не выдать. Он заставил её выкопать маленькую ямку, показать, как экранить огонь камнями, как выбирать место так, чтобы дым уходил вверх между деревьями, а не стелился низко и не выдавал их следом на расстоянии. — Увидят дым – увидят тебя, — сказал он. — А потом будут думать, что с тобой делать. Этого было достаточно, чтобы она запомнила урок. На пятый или шестой день она уже делала это почти без подсказок. Он всё равно проверял – разравнивал землю, смотрел на выложенные камни, нюхал воздух, будто по запаху мог определить её ошибку. — Сойдёт, — бросил он однажды вместо похвалы. И это прозвучало почти как признание. Потом были растения. Сандор называл всё грубо и просто, не тратя слов на красивое объяснение. — Вот это поможет от жара, если отварить. — Вот это убьёт желудок быстрее меча. — Вот это снимет воспаление, если промыть рану и приложить чистой тряпкой. — А вот это трогать не вздумай, если хочешь прожить дольше мухи. Он показывал листья на уровне её глаз, заставлял её повторять отличия: форма, прожилки, запах, как ломается стебель. Он учил её не доверять первому впечатлению. — В лесу всё умеет притворяться, — сказал он. — Особенно то, что хочет тебя прикончить. Её это раздражало. Но она слушала. Однажды она всё-таки ошиблась. День был сырой и серый. Они остановились у ручья, чтобы набрать воды. Санса увидела листья, которые показались ей знакомыми, похожими на те, что он показывал днём раньше. Она по привычке потянулась к ним, уже представляя, как принесёт добычу и докажет, что учится быстро. Сандор перехватил её руку резко. Жёстко. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья так, что она почти вскрикнула. — Хочешь проверить, как быстро Пташку выворачивает наизнанку? — спросил он спокойно, но очень холодно. Санса замерла. — Я думала, это то же самое. Он отпустил руку не сразу. Будто хотел, чтобы она успела почувствовать цену ошибки. — В лесу думать на глаз опасно. Тут ты не в королевской оранжерее. Он не ругался громко. Не повышал голоса. Это было хуже любой вспышки гнева, потому что звучало как приговор неосторожности. Санса опустила глаза. — Я поняла. Он посмотрел на листья, отодвинул их кончиком сапога. — Запах другой. И края чуть зубчатее. Учись видеть мелочи. На таких мелочах люди и выживают. Этот урок остался с ней сильнее, чем любой из предыдущих. С каждым днём она становилась тише, её шаги стали внимательнее. Она перестала вляпываться в грязь так беспомощно. Научилась держать плащ так, чтобы не цеплялся за ветки. Научилась молча пить воду маленькими глотками, чтобы растянуть запасы. Сандор, казалось, замечал это только в те моменты, когда переставал поправлять её. Иногда он всё же говорил что-то почти похожее на одобрение. — Нормально. — Не мешкаешь. — Ноги стала ставить умнее. Санса не знала, стоит ли улыбаться на такие слова. Но каждый раз тепло поднималось внутри, коротко и неуместно, как огонёк на ветру. В один из вечеров, когда они стояли на сухой опушке, а костёр был настолько мал, что его могли принять за случайные угли, она вдруг спросила, не поднимая глаз от своих рук: — Вы учите меня так, будто я… важна для вас. Санса сама испугалась своих слов. Сандор молчал долго. Потом бросил сухо: — Я учу тебя так, будто не хочу тащить на руках труп. Это было сказано в его манере: грубо, прямолинейно. Но Санса уже научилась слышать под этим слоем другое. Перед сном она лежала, завернувшись в плащ, слушала, как лес дышит вокруг, и понимала, что впервые за долгое время в ней появляется не только страх. *** Затем они нашли берлогу. Не медвежью, слишком маленькую. Скорее лисью или барсучью: сухую, глубоко вдавленную под корни упавшего дерева, с узким лазом и настом, истоптанным мелкими следами. Вокруг пахло сырой корой, прошлогодней листвой и тёплым звериным дыханием, так близко, что Санса остановилась сама, ещё до того, как Сандор поднял руку. Он молча отодвинул ветки. Слишком осторожно для человека его размеров. Заглянул первым, и только потом позволил ей подойти. Внутри копошились крошечные детёныши: слепые, тёплые, плотными комками прижавшиеся друг к другу. Их тонкие писклявые голоса напоминали шорох травы под ветром. Мать явно ушла на охоту и должна была вернуться. Санса присела на корточки. Движение вышло тихим, почти благоговейным. На секунду её плечи перестали быть теми напряжёнными плечами девочки, которая училась выживать рядом с Псом и чужим миром. Она просто стала ребёнком, который познает мир. Сандор стоял над ней, как тень от дерева. Чуть опершись ладонью о ствол, так, будто это место вдруг потребовало от него невидимой дисциплины. И снова его кольнула раздражающая мысль, которую он гнал с первой недели пути: как она вообще умудряется быть такой изящной после грязи, холода и бессонных ночей. Как её голос всё ещё звучит мягко. Как движения остаются осторожными. И как в этом всём есть женственность, которую не скрыть ни плащом, ни усталостью, и при этом невинность, будто она до сих пор верит, что мир способен отвечать добром на добро. Он поймал себя на том, что взгляд скользнул ниже, чем следовало. На линию её шеи, на ткань платья, которое натянулось, когда она наклонилась, и на ровное, спокойное дыхание, грудь поднималась и опускалась медленно, будто лес на миг перестал для неё быть опасностью. Сандор резко отвёл глаза, раздражённый не ею, а тем, что заметил это вообще. — Они совсем крошечные, — прошептала она. — И совсем не твои, — сухо сказал он. — Смотри, но руками не лезь. Иначе мать их не признает. Она не дотронулась. Только наклонилась ближе, вглядываясь, будто могла по одному дыханию угадать, какой из них смелее, а какой спрячется за остальных. И в этом было что-то болезненно знакомое: кучка маленьких тёплых тел, мир, который держится только на том, что мать обязательно вернётся. Сандор заметил её лицо. И, вопреки собственным словам, всё же сделал шаг ближе. — Пойдём, — сказал немного тише. — Пока мамаша не решила, что ты пришла воровать её детей. Санса кивнула и поднялась. И тут она оступилась. Корень под сапогом оказался влажным и скользким. Она упала бы назад и ударилась бы о дерево, но Сандор поймал её без раздумий, рукой поперёк талии, другой за локоть. Это было резкое, крепкое, слишком близкое прикосновение, и от него у неё перехватило дыхание. Руку не убрал сразу. Санса быстро выпрямилась, будто сама себя пристыдила. Она хотела отступить на шаг, но его ладонь на её локте задержалась на лишнее мгновение, как у человека, который всё ещё убеждается, что она стоит ровно. Они отошли от берлоги на несколько ярдов. И когда Санса всё-таки обернулась, будто проверяя, не тревожат ли они малышей, Сандор перехватил её за плечо. — Глаза от неё оторви, — сказал он. — Если мать вернётся, она не будет слушать, кем ты была при дворе. Его пальцы на секунду сжались сильнее. Потом он резко отпустил. Санса замерла, неожиданно ощутив на своей коже тепло от его руки: странное, неловкое, почти неприличное для их молчаливых правил. Ей хотелось возразить, что она и не собиралась лезть туда, что она не ребёнок… Но сказала другое: — Она вернётся к ним. Сандор посмотрел на неё очень внимательно. — Должна, — ответил он. — Это и отличает зверей от некоторых людей. Санса не уточнила, о ком он говорит. И он тоже. Они пошли дальше. Неведомый шел впереди. Сандор держался на полшага впереди, как привык. Но когда лес стал гуще, а под ногами вновь потянулись корни и мокрая трава, он вдруг без слов положил ладонь ей на верх спины и направил в обход зарослей: короткое, ровное прикосновение, будто указывающее путь. Санса не отстранилась. И это было, пожалуй, самым неожиданным из всего. *** Одна ситуация всё таки напомнила им о том, что они не в милом походе. Сандор и Санса увидели дорогу издалека, когда объезжали лесной край. Пыль, металлический блеск, тянущийся звук копыт. Небольшой отряд, не больше десятка людей. Серые плащи, двое в золоте. Санса замерла. Сандор без слов стянул её с травяного пригорка в низину и прижал ладонью к плечу так, что она сразу поняла, что дышать надо тише. Они молчали, пока отряд не прошёл. Слышали обрывки разговоров. Снова про рыжих девок. Снова про награду. Снова про Пса, как будто он был не человеком, а удобной мишенью для разговоров. Когда звуки растворились, Санса выдохнула. — Их стало больше. — Станет ещё больше, — ответил он. — Пока им не надоест или пока они не поймут, что искать бесполезно. Он сказал это спокойно, но пальцы у него всё ещё лежали на её плече. Как у человека, который не хочет проверять снова, насколько хрупкой может быть удача. Ночами ей больше не снился Сандор. Сны стали другими. В них был Винтерфелл и запах горячего хлеба. Её отец, ещё живой, строгий и спокойный. Арья, которая смеётся и убегает от септы. Робб, который держит меч слишком серьёзно для своего возраста. Даже Санса из прошлого, в красивом платье, которая ещё верит в красивые баллады о любви. Иногда снилась Леди. Она шла по снегу рядом с ней, бесшумная и гордая. Не раненая, не изгнанная. Такая, какой должна была быть. Санса просыпалась после таких снов с комом в горле и странным чувством, что волчица всё ещё где то рядом, просто в другой части мира. Сандор замечал её утреннюю тишину. — Опять Север снился. Она не спрашивала, откуда он знает. — Да. — Значит, хоть не я тебя пугаю во снах, — усмехнулся он. В этом было нечто почти дружеское. Настолько, насколько он вообще умел. Но Санса покраснела. *** Этот разговор случился под вечер, когда лес наконец стих, а дорога за день вымотала даже Неведомого. Они остановились на сухой поляне, где трава была примята ветром, а деревья стояли достаточно густо, чтобы прикрыть огонь. Сандор развёл костёр быстро и молча. Санса уже умела помогать: принесла тонких веток, разложила трут, не суетясь и не спрашивая лишнего. Потом села напротив, поджав ноги под плащ. Некоторое время они ели в тишине. Похлёбка была простой, горячей, и от неё впервые за день стало легче дышать. Санса смотрела на огонь так долго, что слова вышли сами. — Что будет, когда мы приедем в Винтерфелл? Сандор не поднял головы. — Если приедем, — уточнил Сандор. — То вручим тебя твоей семье. Она ждала продолжения. Его не было. — А вы? Он откинулся назад, будто вопрос был слишком очевидным. — А я уйду. — Куда? Сандор пожал плечами. — Куда глаза глядят. Санса нахмурилась. Внутри тихо поднялось упрямство – взрослое, выстраданное дорогой. — В Винтерфелле много места, — сказала она. — Там есть стены, люди, работа. Вы могли бы остаться. Он наконец посмотрел на неё. Взгляд был привычно тяжёлым, но без злости. — Ты предлагаешь мне жить у твоей семьи в долгу? — Я предлагаю вам жить там, где вас не будут гнать. Сандор усмехнулся коротко и сухо. — Псам место на псарне. Эти слова прозвучали грубо, как удар сапога по углям. Но в них было что-то ещё, привычка заранее отрезать себе путь к теплу. Санса опустила взгляд на огонь. — Вы не пёс, — тихо сказала она. Сандор не ответил. Только подбросил в костёр ветку и смотрел, как пламя берёт её без колебаний. А потом, будто ставя точку: — Ешь. Завтра встанем рано. Санса кивнула. И больше ничего не сказала. Но, глядя на огонь, она вдруг ясно поняла: он не отказывается от Винтерфелла, он отказывается от мысли, что ему вообще можно где-то остаться. Она не стала спорить. Только решила, что если дойдут, не будет уговаривать его словами. Просто откроет для него дверь и даст самому выбрать, пройти или уйти.