3 Побег

Небо за окном было не ночным – больным. Серый южный мрак вспыхивал зелёными приступами, точно гигант хватался за горло и начинал захлёбываться огнём. Вспышка – и над Чёрноводной рождался новый рассвет ядовитого цвета, стекал по облакам и по стенам Красного Замка, превращая всё в мертвенно-изумрудное. Потом зелень гасла, уступая место обычному пламени: оранжевым языкам пожаров, жёлтым отблескам факелов, красным сполохам горящих домов. Света было одновременно слишком много и никакого – всё сливалось в клубящуюся кашу, мигало, дёргалось, приводило глаза и без того раздражённые плачем в бешенство. Санса стояла у окна, вцепившись пальцами в холодный камень подоконника. Тело дрожало от отдалённых ударов. Где-то внизу ревели катапульты, взвывали рога, кричали люди. Запах моря сюда почти не добирался – его забивал гарь. Пахло так, будто в огромный котёл сложили рыбу, дрова, тряпьё и людей, поставили на огонь и забыли снять. Она отдёрнула штору. Ей стало хуже. «Надо лечь, – подумала она. – Лечь и заставить себя уснуть. Когда я проснусь, всё уже закончится». Мысль была детской, но другого способа перенести этот вечер у неё не было. Комната была черной, как колодец. Служанок увели вниз – в зал, к королеве. «Тебе место среди дам», – сказала Серсея, и Сансe пришлось сидеть среди чужих женщин и пить вино, пока снаружи умирали люди. Потом её отпустили: «иди молись в своей комнате». Она дошла до двери почти не помня дороги, заперлась на засов и много раз повторила, что не откроет никому. Она на ощупь добралась до кровати, села на край, стянула аккуратные туфельки. Пальцы дрожали так, что казалось – сейчас уронит не туфлю, а собственную голову. «Матерь, защити их… – пыталась молиться Санса. – Жнец, пусть будет быстро… Отец, присмотри за Роббом…» Образы путались. Вместо Матери вставала Кейтлин, вместо Отца – Нед Старк, но не живой, а на пике. Вместо Жнеца – палач. Она закрыла глаза, вдохнула глубже, попыталась отогнать это. В горле встал ком. И тут что-то сдвинулось во тьме. Чья-то рука сомкнулась на её запястье, дёрнула к себе. Вторая ударила по лицу и тут же зажала рот, грубо, до боли. Воздух вырвало из лёгких, крик захлебнулся, так и не родившись. Пальцы были жёсткие, мозолистые, липкие – от пота и крови. — Тихо, пташка, — прохрипел знакомый голос прямо в ухо. — Закричишь, перережу горло. Можешь мне поверить. В этот миг за окном вспыхнул новый изумрудный взрыв. Зеленый свет прорезал темноту, бросил в комнату уродливые тени. На миг она увидела его. Весь чёрный. Лицо – в крови, сажа размазана по шрамам так, что непонятно, где старая ожоговая кожа, а где свежие царапины. Глаза – белёсые, собачьи, светятся в зелёном свете, как у зверя. Белый плащ, заляпанный грязью, кровью и чем-то ещё, казался почти серым. Потом вспышка погасла, и он снова стал просто сгустком тьмы, пахнущим вином, потом и дымом. Как в ту ночь, с месяц назад. Когда Пес зажал девочку и заставил петь песню. С того дня она видела его лишь два раза, в тронном зале и тогда, когда он спас ее от ужасной участи. Сансе до сих пор трудно вспоминать тот момент. Если бы не он… Но потом Пес словно избегал ее. И Сансе было… обидно? Пес убрал руку от её рта, но пальцы с запястья не снял. Санса жадно втянула воздух. — Сандор… – одними губами прошептала она. Голоса почти не было. Кажется, это было в первый раз, когда она назвала его по имени. Он нащупал на столике у кровати кувшин, поднял, сделал пару долгих глотков прямо из горлышка. В темноте Санса услышала, как барабанит по горлу вино, когда он проглатывает его. — Не хочешь спросить, кто побеждает, пташка? – вино тянуло язык, но слова он складывал твёрдо. — К-кто?.. – ей было страшно перечить. Он хрипло рассмеялся, безрадостно. — Я знаю только, кто точно проиграл. Это я. Он сел прямо на край её постели, тяжело, так что матрас с её стороны поднялся, а с его – просел. Она почти съехала к нему, но он держал её за руку и не выпускал. От него тянуло таким жаром, словно он только что вышел из кузницы. Сквозь запах вина пробивалось другое – гарь, палёное мясо, расплавленный жир. И ещё – огонь. Просто огонь. Он был на нём, в нём, под кожей. — Почему… вы так говорите? – всё ещё шёпотом пролепетала Санса. — Потому что не собираюсь больше плясать по их свистку в этом пламени, – оборвал он. – Ни за золотых львов, ни за корону, ни за твоего милого принца. Он снова поднял кувшин, встряхнул – там плеснуло совсем немного – и с досадой швырнул его куда-то в сторону. В глубине комнаты что-то глухо ударилось о стену и раскололось. — Проклятый карлик, – процедил он. – Мог бы и раньше догадаться, что подожгут весь грёбаный залив… Жаль, я не свернул ему шею ещё тогда, в коридоре. — Говорят… он ранен, – вырвалось у Сансы. В зале дамы шептались: «младший Ланнистер рассечён, кровь льётся, может, и не выживет». — Ранен, убит… – он фыркнул. – Мне всё равно. Если боги справедливы, он сгорит вместе со всеми. Но я этого видеть не буду. — Вы… уходите? – язык еле ворочался. — Ухожу, – сказал он. – Подальше, в то место, которое не горит. Подальше от этого города. Подальше от вашего короля-мальчишки. На север. Он дёрнул медальон на шее так, будто хотел сорвать цепь, но передумал. — В королевском дворце вы нужны… – начала было Санса по привычке, но он оборвал: — Не начинай, пташка. Ты уже видела, что им нужно от Пса, – голос был низким, усталым. – Сжечь и ещё раз сжечь. Она молчала. В голове снова вспыхнуло: бунт. Узкий переулок. Чужие руки. Его меч. Его плащ. — Городские ворота заперты, – всё-таки сказала она. – Крепость Мейегора тоже. Королева приказала. — Для меня заперты только ограды, где огонь, – буркнул он. – У меня всё ещё белый плащ и меч. Всякий, кто попробует остановить, – мертвец. Если только не будет размахивать факелом. Он смолчал, потом хрипло усмехнулся: — Знаешь, зачем я сюда пришёл? — …За песней? – вырвалось, прежде чем она успела подумать. Вспыхнул снова в памяти тот коридор и ее дрожащий голос. — За песней, – согласился он неожиданно. – И ещё потому, что ты одна здесь, кто хоть когда-то говорила правду, даже когда лгала. Он наклонился ближе. Тень упала ей на лицо. Он поднял руку – большую, тяжёлую – и Санса на мгновение решила, что он ударит. Или поцелует… Он не сделал ни того, ни другого. Просто стиснул ей подбородок, заставляя поднять голову. — Посмотри на меня, – глухо сказал он. – Не отворачивайся. Она послушалась. В зелёной вспышке за окном его глазницы светились белым. Кровь скрывала шрам, но уродства это не уменьшало. Угол обожжённого рта дёргался. Девочке было страшно, она была одна, в комнате с мужчиной. Но тут Сансе пришло осознание. — Вы не сможете причинить мне боль, — с глупой уверенностью и надеждой произнесла рыжеволосая девочка. — Нет, Пташка. Не смогу, — согласился с ней Сандор. Прошло с пол минуты. Они смотрели друг другу в глаза. — Я бы смог тебя защитить, – сказал он вдруг, неожиданно для себя. – По-настоящему. Они меня боятся. Пусть кто-нибудь посмеет к тебе подойти, убью. Слова были грубые, но в них было то, чего она раньше от него не слышала, почти… просьба поверить. — Я не могу уйти, – выдавила она. – Мой долг… королева… они… Здесь я в безопасности. — Безопасность? Твой долг – не дать им сломать тебя до конца, – резко сказал он. – Ты уже видела, как они держат свои обещания. Отец тебе это показал. Хочешь ждать, когда они решат, что с тобой делать дальше? Он дёрнул её ближе, так, что они почти соприкоснулись лбами. Запах вина, крови, дыма ударил сильнее. — Спой, – сказал он вдруг. – Хоть раз – не для них. Для меня. Для себя. — Я… не могу, – прошептала она, и голос сорвался. – Мне страшно. — Тебе всегда страшно, пташка, – он бесцельно крутанул кинжал в пальцах. — Спой мне. Или я уйду один. А ты останешься здесь. С огнём и своим любимым принцем. Он выплюнул эти слова ей в лицо. Это было хуже угрозы перерезать горло. Клиган приставил лезвие к её шее, не сильно, но достаточно, чтобы она поняла: спорить бесполезно. Не потому, что он и правда хотел её убить, а потому, что он стоял на краю, и любое “нет” могло толкнуть. Слова из головы вылетели. Все баллады про Флориана и Джонквиль, про рыцарей и принцесс перемешались в кашу. Даже та песня про принца и рыцаря, который полюбил принцессу утонула в памяти. Осталась только одна – простая, как молитва. — Матерь, Матерь всеблагая… — слабым, дрожащим голосом начала она. — Помилуй наших сыновей… Голос вначале рвался. Потом стал ровнее, но тихим, почти детским. Она пела о щите над головами тех, кто в битве, о дочерях, о которых некому позаботиться, о безумии врагов, которое Матерь должна усмирить. На третьем стише она сбилась. В горле пересохло. Она замолкла, ожидая, что холодное лезвие вернётся. Оно не вернулось. Кинжал ушёл от её шеи. В груди Пса что-то хрипло скрипнуло, как ржавая петля. Она не видела его лица, но почувствовала, он отступил на шаг. Чутьё Сансы подсказало. Его нервы, натянуты до предела: коснись его. Она подняла руку и осторожно дотронулась пальцами до его щеки. Пальцы встретили не кожу – липкую кровь и… что-то ещё. Горячее, солёное. Там, где старый шрам превращал лицо в спёкшуюся кожу, вместо привычной сухости было влажно. Он выдохнул, как от удара. — Пташка, — проскрежетал он, сталь о камень, и резко отшатнулся. Она услышала, как рвётся ткань, он сорвал с себя плащ, наверное. Как гремит железо: меч, пряжка, шпоры. Шаги удалялись к двери. Она лежала, как брошенная кукла, смотря в потолок, разрезаемый зелёными вспышками. Только когда тишина в комнате стала почти ощутимой, она с трудом поднялась. Рука, где он держал её, болела. Плечо ныло. Страх был тяжёлым, липким. «Он уходит, – внезапно и ясно ударила мысль. – Уходит из этого города. Один. А я… остаюсь здесь. С ними». От этого стало хуже, чем от дикого огня за окном. Она вскочила. Ноги не слушались, но она толкнула засов и выбежала в коридор, даже не надев туфли. Бежала босая. Коридор был почти пуст. Где-то далеко гудели голоса, звенело оружие. Вкус дыма стоял во рту. Санса сорвалась на бег. Юбка хлопала по ногам, цеплялась за углы, она пару раз чуть не упала, но продолжала нестись вперёд, почти не видя, куда. В голове билась только одна мысль: «Он сказал – на север. Он сказал – уйдёт на север. Я не хочу оставаться здесь. Не могу». На очередном повороте она едва не врезалась в спину. Высокая, широкая фигура шла неторопливо, как человек, которого уже ничто не беспокоит. Он услышал её шаги и обернулся. Ей надлежало бы остановиться в паре шагов, сделать реверанс, говорить тихо и с достоинством. Вместо этого она почти влетела в него и, споткнувшись, рухнула на колени. Пол был холодным, каменные плиты казались живыми и враждебными. Она всхлипнула, ухватилась за его руку, поднялась, и некоторое время не могла выдавить ни слова, так её трясло. Он смотрел сверху вниз. В глазах уже не было того безумия, что в комнате, только смертельная усталость и что-то вроде недоумения. — В… возьмите меня с собой, – наконец выдохнула она. Он молчал. Просто смотрел. — Пожалуйста, прошу, – слова рвались через пересохшее горло, зубы стучали. – Я не хочу оставаться здесь. Не могу. Я хочу домой. К маме. К Арье… К Джону… Голос предательски дрогнул. Она почувствовала, что ещё немного, и она расплачется так, как плачут дети: с открытым ртом, уродливо, всхлипывая. Это было стыднее всего. Он стиснул её локоть, очень больно, и резко дёрнул. — Вставай, — буркнул он. — И рот закрой. Она решила, что он согласился. На секунду внутри вспыхнула слабая, чужая эйфория. Но он потащил её… назад. В сторону её покоев. Силы ушли. Она тащилась за ним, еле переставляя ноги. На очередном повороте сердце не выдержало. Слёзы ворвались сами: горячие, солёные. Она разрыдалась вслух, громко, как в детстве. — А ну заткнись! – рявкнул он. – Хочешь, чтобы сюда сбежалась половина замка? Ей было всё равно. Её единственный шанс, казалось, выскользнул. Он, однако, не отпустил. Дотащил её до комнаты, почти вытолкал внутрь, задвинул засов, потом развернулся и схватил за плечи. — Я сказал: прекрати, — повторил он. В глазах всё ещё был огонь злости. Рыдания захлебнулись сами. Она осталась стоять, дрожа, смотря на него, как зверёк, загнанный в угол. — Слушай сюда, Пташка, — сказал он, всё ещё сжимая её плечи. — Если я тебя возьму, назад пути не будет. Поняла? — Я… и не хочу назад, — прошептала она. — Только бы не к нему. Он на секунду замолчал. Взгляд качнулся, будто он спорил сам с собой. Потом решился. — Платье, — коротко бросил он. — Что? — она едва слышала свой голос. — Платье, говорю. То, что попроще. Потеплее. Северное. Башмаки крепкие. Плащ. Всё это - на себя. Остальное забудь. Волосы спрячешь. Я скоро вернусь. Постучу семь раз. Запомнила? Её словно окатило холодной водой. — Вы… милорд, вы возьмете меня? — выдохнула она. — Я заберу тебя оттуда, где тебя в конце концов убьют, — хрипло сказал он. — А уж куда занесёт дальше - боги разберутся. Он разжал пальцы, резко развернулся и вышел, закрыв дверь. Засов лег на место. Она ещё какое-то время стояла, не двигаясь. Потом до неё дошло. Он берёт её с собой. Санса кинулась к сундуку. О том, как леди должны складывать одежду аккуратно, она не думала – просто выдёргивала и швыряла вещи. Пальцы на мгновение задержались на грубой, толстой ткани, отложенной в сторону. То самое серое платье, тяжёлое, тёплое, с простыми деревянными пуговицами. Санса вспомнила, что положила его очень давно при сборах в Винтерфелле, и мысленно сделала себе реверанс. Теперь оно было её единственным спасением. Платье оказалось мало. За эти полтора года она вытянулась, округлилась. Рукава сидели тесно, подол поднялся выше щиколоток, шнуровка впилась в грудь. Она, не раздумывая, распустила шнур, стало легче. Главное, что было тепло и не броско. На ноги, шерстяные чулки и прочные кожаные сапожки, которые она давно уже не надевала: в южной жаре они казались лишними. Теперь же, как броня. «Плащ», – вспомнила она. Серый, с меховой опушкой, по-северному тяжёлый. Она накинула его так, чтобы капюшон можно было опустить низко. О волосах Пёс говорил отдельно. Она заплела их в тугую косу, завязала лентой, потом подумала, стянула ленту, спрятала косу под плащом. Выглянула в зеркало, рыжий всё равно пробивался. Он был слишком ярким для этого города. Прошлые месяцы научили её ещё одному: о лунной крови. Она успела запастись чистой ветошью, тогда, Шая помогла, засовывая её глубже в комод. Санса сжала зубы, сунула несколько кусков в простой узелок из старой сорочки, туда же иглу, нитки, маленький ножик. Узелок положила рядом с плащом. Время тянулось. Пламя за окном то вспыхивало, то гасло. Звуки битвы то приближались, то уходили. Ей казалось, что прошли часы. Она уже успела представить, как в дверь стучит не он, а Илин Пейн с мечом, как королева вызывает её вниз, как Джоффри надевает ей на шею цепь… Когда наконец в дверь постучали, она едва не вскрикнула. Заставила себя считать. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Она отодвинула засов. Сандор вошёл, как тень. Прежней одежды на нем больше не было, только тёмный кожаный доспех, знакомый ещё по дороге с Севера, тяжёлый кожаный жилет поверх кольчуги, грубый тёмный плащ. В руке были седельные сумки. В другой – шлем-пасть, собачья голова, от одного вида которого люди отступали. Он окинул её взглядом сверху вниз и поморщился. — Я тебе говорил, убрать волосы, — буркнул он. — Я спрятала их, милорд. Я… не нашла ничего другого, — она машинально поправила капюшон. — Бабы, — проворчал он себе под нос. — Ни одной толковой мысли. Он швырнул сумки на пол, зашёл к очагу. Там, у камина, стоял низкий кувшин – в нём обычно держали жир для смазки решёток и петель. Сейчас этот жир был чёрный – от сажи, золы и копоти, которые туда сгребали для экономии. Пёс зачерпнул его пальцами, размазал, превратив в густую чёрную мазь, пахнущую горелым маслом. Повернулся к ней. — Сними капюшон, — приказал. — Зачем это? — вырвалось у неё. — Это… это же… Он посмотрел так, что она осеклась. — Потому что рыжая леди в северном плаще бросится в глаза любому стражнику, даже слепому, — спокойно объяснил он, подойдя ближе. — А чумазая девка с засаленными волосами никому не интересна. Выбирай. — Но… вы испортите мне волосы, — глупость выскочила сама. — Лучше волосы, чем твоя отрубленная голова на пике, — резко сказал он. — Или хочешь, чтобы тебя узнали на первом же посту и вернули к твоему принцу? Она сглотнула. Медленно стянула капюшон. Он встал почти вплотную, запах жира и дыма ударил в нос. Левой рукой он сжал её плечо – крепко, но не до боли. Правой, чёрной, размазанной мазутой, вцепился в её косу и начал втирать чёрную смесь в пряди. Густая, тяжёлая мазь ложилась на медь, лишая её блеска, склеивая локоны, превращая их в жирные, грязные пряди не пойми какого цвета. Запах был ужасен. Ей казалось, что он въедается в кожу. — Не шевелись, — бросил он. — Чем хуже будешь выглядеть, тем лучше. Она стискивала зубы. Сопротивляться хотелось почти физически – отвращение к грязи было не меньше страха. Но его слова про голову на пике и посты были убедительнее запаха. — Вы правда думаете, что нас пропустят, если я буду похожа на… — она не смогла подобрать слово. — Думаю, что стража предпочитает не вглядываться в лица тех, кто может им проломить череп, — ответил он. — А я всё ещё могу. Он размазал мазь по волосам до затылка, потом пальцами прошёлся по её вискам, чернея и кожу. Наконец отступил на шаг, глянул критически и удовлетворённо хмыкнул. — Теперь хоть на леди не похожа, — сказал он. — Завязывай. Он кинул ей полоску разорваной простыни. Она связала её на голове, как делают кухарки и прачки, спрятав жирные волосы под тряпкой. Вид в зеркале был отвратительный – грязное лицо, темные круги под глазами, тряпка, плащ. Но в этом и был смысл. Он тем временем вытер руку прямо о её подол. Она только дёрнулась – сил спорить не было. — Узел возьми, плащ - на плечи, — велел он. — Всё остальное забудь. Она подхватила узелок с ветошью, накинула капюшон, перехватила плащ на груди. Сердце стучало где-то в горле. — С этого момента, — сказал Сандор, поднимая сумки, — ты делаешь всё, как я скажу. Не споришь, не задаёшь вопросов, не задерживаешься. Если говорю «молчать» — молчишь. Если говорю «смотреть вниз» — смотришь вниз. Поняла? — Да, милорд, — тихо промолвила Санса. — Не называй меня милордом и сиром, впредь, – скривился он. — Лорды носят иные штаны. Он дёрнул засов, приоткрыл дверь, прислушался. В коридоре было пусто. Он кивнул ей: — Идём. Она вышла, прижала подбородок к груди. Рука сама нашла его рукав – зацепилась, как якорь. Сансе хотелось ему верить, очень. Ей казалось, что он гремит, как кузница, но на самом деле он шёл почти бесшумно. Доспехи еле слышно звенели на его шаге, но не так, чтобы их было слышно дальше пары поворотов. Боги были благосклонны, либо просто удача была на их стороне: по пути к конюшням им никто не попался. Снаружи Красный Замок рычал. Сквозь бойницы виднелись зелёные и оранжевые сполохи. Вдалеке ревела толпа, глухо били в стену орудия. Над всем этим – рёв моря. В конюшне пахло лошадьми, сеном и страхом. Конюхи куда-то делись – то ли сидели внизу, то ли бежали, то ли прятались. В стойле Сандора его конь уже был осёдлан – он позаботился об этом заранее. Чёрный, как сама ночь, с злыми глазами, словно понимал, что за дверями творится ад. Санса остановилась в двух шагах, чувствуя, как ноги превращаются в вату. — Жить хочешь? — без предисловий спросил он. Она кивнула. — Тогда хватит дрожать. Он закинул сумки на лошадь, взял у неё узел, засунул в одну из седельных сумок, потом без предупреждения подхватил её под мышки и подсадил в седло боком. Она вскрикнула тихо. — Капюшон на глаза, — сказал он, вскакивая позади. — Лицо прячь. Говорить запрещено. Он нахлобучил на себя шлем-собаку. Она почувствовала, как его рука обхватывает её за талию – крепко, но не грубо. Конь тронулся. За дверями конюшни был восточный двор. Копыта громко цокали по камню. Где-то кричали стражники, ругались, кто-то тянул повозку. Но, кажется, никто не смотрел в их сторону. Через миг звуки изменились – конь вышел на землю мягче, похоже на утоптанный грунт западного двора. Остановился. — Пёс? — голос стражника, полный усталого удивления. — А ты кого ждал? — голос Сандора под шлемом стал привычно презрительным. — Дракона Сиракса твою мать? — Да так… — стражник всё же не удержался. — Говорили, ты с поля боя сбежал… — Брешут, — оборвал он. — Выводили принца из-под стрел. Лучше лгать с уверенностью, чем говорить правду с сомнением. — А… — стражник замялся. — Ну… Едешь… праздновать победу? В голосе прозвучала злая зависть. Стражник явно намекал на Сансу. Она за капюшоном сжалась. Победу? Какую победу? Кто вообще побеждает? — Ага, — лениво бросил Пёс. — Зальюсь вином до самых глаз. А потом, может, найду себе вторую крошку, чтобы забыть сегодняшний день. — Вижу, первую уже нашёл, — хохотнул стражник, заметив фигуру перед Псом. Тон был сальным. Сансе захотелось провалиться под землю. — Зачем покупать шлюху, если можно найти служанку, которая за пару медяков согласна на всё, — так же сально отозвался Пёс. — Отойди с дороги, у меня мозг дымится. Стражник засмеялся. Звон ключей, скрип ворот. — Ладно, катись, песик. Город держится, надо же кому-то отпраздновать победу. «Город держится…» – тоскливо отозвалось в голове. Конь рванул вперёд. Мостовая под копытами дрожала. Санса слышала только удар сердца у себя в ушах и ругань, летящую из-под шлема, когда кто-то слишком близко подходил к коню. Они шли не к воротам, ведущим за стены – туда сейчас, наверное, было не пробиться. Сандор выбирал узкие улочки, переулки, закоулки, которые знали только те, кто живёт в этом городе давно. Несколько раз конь переходил с рыси на шаг и обратно. Санса пару раз чуть не съезжала, но рука Пса на её талии не давала упасть. Наверно, он первый мужчина, который держит ее за талию. Так некстати возникло у девушки в мыслях. Наконец он остановился. Он спрыгнул первым, легко, как будто под ним был не боевой конь, а лавка. Потом почти стащил её – она успела ухватиться за его плечи, чтобы не рухнуть. Земля под ногами была мягкой, грязной. — Где мы? — не выдержала она. — Тебе лучше не знать, — усмехнулся он как-то нехорошо. Санса огляделась. Узкий, тёмный тупик. Стены домов теснились друг к другу так, что сверху проход был похож на щель. Пахло отбросами, кисло-сладкими духами, вином и чем-то ещё, от чего кровь бросалась в лицо. Он привязал коня к кольцу в стене. Неведомый зло фыркнул и лизнул железо, будто и оно было врагом. — Теперь слушай внимательно, — сказал Сандор, снова становясь перед ней, закрывая половину тупика собой. — Мы зайдём внутрь. Там люди, которые любят считать чужие монеты и закрывать глаза. Ты – моя девка. Ты молчишь. Смотришь вниз. Что бы ни услышала, ни увидела – ни звука, ни вздоха, ни слезинки. Поняла? — Да, — на этот раз без “милорд”. — Посмотрим, — проворчал он. Он взял её за запястье – крепко, но без той грубости, что недавно в ее комнате. Поднялся по шатким ступеням на крыльцо, постучал в тяжёлую дверь. Изнутри донёсся лёгкий лязг задвига. Дверь распахнулась. В лицо ударил тёплый, густой свет и запах дешёвых духов, жареного мяса и вина. Санса поспешно опустила глаза, как он велел. *** Это был дом, куда приличные леди не ходят. Свет ударил в глаза так резко, что Санса инстинктивно вскинула руку к лицу и опустила взгляд в пол, как велел Пёс. — О, милорд, — протянул женский голос совсем рядом, тягучий, улыбчивый, игривый. — Мы вас сегодня не ждали… Санса увидела только край яркого платья, шёлковые туфли и тонкие пальцы, на которых звякнули кольца. — Город горит, — хрипло отозвался Пёс. — Где ещё мне быть, как не у вас? Он говорил так, будто приходил сюда сотню раз. И правда – говорили же при дворе, что клигановского пса можно чаще всего найти либо в псарне, либо в борделях Мизинца, когда у него выпадал свободный вечер и лишний кошель. Теперь она стояла внутри одного из этих домов. Ее хотели выдать замуж за принца, но по меркам двора она все еще девочка. Что же было, если бы Серсея узнала про лунную кровь… Тогда она превратилась бы в девушку. От осознания, где именно она стоит, Санса почувствовала себя плохо, почти так же, как тогда, когда септа впервые бубнила о «греховных домах», куда «приличные дамы никогда не ступают». — Вам как обычно, милорд? — голос у дверей стал в разы игривее. — Рыжую бестию? Санса дёрнулась, будто её ударили. «Рыжая…» — слово полоснуло так, словно хозяйка заглянула ей под капюшон. Пёс даже не попытался сделать вид, что ему стыдно. — А как же, — ухмыльнулся он. — Рыжую сучку. И комнату наверху. Ту самую. Вашу особенную. — О, как же, милорд, — медовый смех. — Для вас у нас всё как всегда. Где-то в глубине дома раздался хлопок ладони о ладонь, крик: «Шая! Зови Элизабет, да поторопись, Пёс уже тут!» — затем шорохи, смех, звон посуды. Сандору кто-то протянул кувшин. Он коротко кивнул, не отпуская запястья Сансы. — Глаза в пол, пташка, — пробормотал он так тихо, что услышала только она. — И дыши неглубоко, а то ещё сблюёшь посреди зала. Их провели внутрь. Санса видела дом по обрывкам: расстеленные ковры, мягкие диваны, столы, заваленные кубками и костями, женские ноги в ярких чулках, мужские сапоги, чьи-то руки, цепляющиеся за чужие шеи. Музыка рвалась из дальнего угла – кто-то бренчал на лютне, фальшиво, но громко. Смех. Хриплый, пьяный, разный. Она держалась за Пса, будто это единственное спасение во всём этом вязком шуме. — Наверх, — бросил он хозяйке. — Разумеется, — её голос стал чуть тише, деловитее. — Как вы и любите. Там, где никто не помешает. По лестнице они поднимались одни. Шаги глохли в шуме. За закрытыми дверями слышались голоса – иногда смех, иногда стон, иногда сдержанный спор. Санса заставила себя не вслушиваться. Комната, куда они вошли, была просторнее, чем она ожидала. Большая кровать с тяжёлыми занавесями, низкий стол, два стула, широкое окно, зашторенное толстой тканью, чтобы свет не выдавал происходящего внутрь. У стены – камин, сейчас пустой, без огня. Вся обстановка кричала о том, для чего это место: здесь ели, пили, спали и делали всё остальное, за что платили Мизинцу. Пёс первым делом прошёлся по стене у камина, опуская ладонь по камню. Его пальцы нашли что-то – маленький железный крюк. Камень чуть скрипнул, отъезжая. Открылась узкая, почти незаметная дверца. За ней – темнота. — Мейстер Мизинец любит подслушивать, — хмыкнул Сандор. — Но иногда это играет на руку. Там, за камнем, обнаружилась маленькая комнатка – скорее ниша. Без окон. Узкая деревянная лавка, кривой столик, кувшин и миска. В одной из стен, той, что делила эти две комнаты, была крошечная щель, закрытая с их стороны узкой дощечкой: если её приподнять, можно было видеть кусок основной спальни. Не весь, но достаточно, чтобы наблюдать. Место для шпиона. Или для прячущегося. Он взял кувшин, понюхал. — Вода. Чистая, не с улицы, — констатировал он. — В миске хлеб и сыр. Повезло. Он обернулся к Сансе. — Ты будешь сидеть тут, — сказал он. — Поняла? — Здесь… — она обвела комнатку взглядом. Она была тесной, душной и чуть пахла сыростью. Но после улицы и дикого огня даже такая нора казалась убежищем. — А вы? Взгляд невольно скользнул в сторону кровати. Кровати в доме Мизинца, как говорила септа, служили далеко не только для сна. — Я буду там, — кивнул он на большую комнату. — И сделаю вид, что всё как обычно. Иначе хозяин начнёт задавать вопросы. А мне сейчас меньше всего нужны его вопросы. Она сглотнула. «Всё как обычно»… То есть – рыжая бестия, про которую говорила хозяйка. Женщина с волосами её цвета, но без её имени. Мысль ударила, как пощёчина. Она перестала быть дурой с тех пор, как увидела голову отца на пике. Он, кажется, прочитал это по её лицу. — Не думай, что ты особенная, пташка, — хрипло сказал он, закашлявшись, будто нарочно грубо. — Рыжих в этом городе хватает. И дур тоже. Слова были как нож. Это было даже хорошо: боль была понятной, обычной. Такие раны она уже научилась прятать. — Почему… мы не можем уйти сейчас? – спросила она, цепляясь хоть за какую-то ниточку, девочка не хотела оставаться здесь. – Вы же говорили… у вас доспехи, меч… — Доспехи не от всего спасают, — напомнил он. — А меч – это хорошо, пока вокруг не сотня таких же мечей и факелов. Он прислонился плечом к косяку, глядя на неё из тени. — Сейчас в замке уже подняли тревогу, — продолжил он. — Невеста короля исчезла, телохранитель принца тоже. По воротам разошёлся приказ: все рыжие девки и все здоровые мужики в доспехах, с расспросами. Если мы полезем к воротам ночью, нас там и зарубят, или вернут обратно в цепях. Повезет, если найдется тупоголовый страж, который нас завтра пропустит. Иначе придется придумывать что-то другое… Он чуть наклонился ближе. — Те, кто стоит на воротах, платят этому дому, — сказал он. — И те, кто командует золотыми плащами. Здесь привыкли закрывать глаза и рты. Ночь мы пересидим, как простая дополнительная шлюха и её хмельной клиент. Утром – когда дым осядет, стража устанет, когда все будут заняты подсчётом мёртвых и дележом добычи – мы уйдём. Но для этого нам надо дождаться утра, а не сгореть в переулке по дороге. Она понимала. А всё равно внутри что-то сжималось от слов «шлюха и клиент». Он будто смягчил голос. Вспоминая, что перед ним Северная девочка, которая не так давно обнимала свою волчицу. — Сядешь тут, выпьешь воды, что-то съешь. Попробуешь поспать, — сказал он. — Если кто-то откроет дверь и это буду не я, не откликайся. Я скажу: «Пташка, открывай». Это пароль. Любое другое слово – молчишь и сидишь тихо, как мышь. — А если… — она сглотнула. — Если за этой стеной… что-то будет… — Я сказал: в щель не смотреть, — отрезал он. — Там тебе не о чем думать. Он положил кувшин ей в руки, миску с хлебом и куском сыра – на лавку. На секунду просто смотрел, оценивая, выдержит ли. Санса уловила этот взгляд. — Я… постараюсь, — тихо сказала она. Он коротко кивнул. На секунду его рука легла ей на макушку – неловко, почти не касаясь, как касаются чужой вещи, которую всё-таки жаль бросить. Потом он убрал ладонь, вышел из ниши и потянул дверь. Доски со скрипом встали на место. Щёлкнул засов снаружи. Она осталась в темноте. Не полной – через щёлку в стене пробивалась полоска света. Слышно было всё очень чётко: как он прошёлся по комнате, как налил себе ещё вина, как поставил кувшин на стол так, чтобы тот громко стукнул – для тех, кто слушает. И обреченно приложил руки к лицу. Сандор поймал себя на том, что пальцы помнят её макушку – тонкий череп под кожей, мягкие волосы под грубой ладонью. Даже будучи в грязи, ему понравилось трогать их. Это и бесило сильнее всего. Он всю жизнь убеждал себя, что для него люди бывают только двух сортов: те, кого надо охранять по приказу, и те, кого надо рубить по приказу. Никаких «своих» и никаких «бережно». А сейчас он только что собственноручно спрятал королевскую невесту в шлюхарне, где сам привык топить собственную грязь, и сказал ей ждать, как будто мог дать ей что-то вроде обещания. Он не ожидал от себя такого. Не ожидал, что будет считать чужую девчонку важнее собственной шкуры. Не ожидал, что станет выбирать не то, как проще уйти одному, а то, как вытащить двоих. Не ожидал, что в борделе, где обычно он покупал забытьё, вдруг станет играть в рыцаря – того самого, над кем всегда плевался. От этого внутри было гадко, как будто проглотил уголь: наполовину стыд, наполовину злость. Но мысль «оставить её там, наверху, в замке» всё равно казалась хуже. И это он простить себе не мог ещё больше, чем все резни, что совершил. Снизу доносился смех, приглушённый полом. Где-то хлопнула дверь, кто-то закричал что-то неприличное, женский смех ответил более высоким тоном. Музыка сыграла пару фальшивых аккордов и оборвалась. Санса села на лавку. Кувшин в руках был прохладным. Она сделала глоток: вода показалась вкуснее любого вина. Хлеб был чёрствым, сыр был солоноватым, но желудок, перепуганный, вначале принял только пару крошек. Она пыталась думать о хорошем: завтра, утро, ворота, дорога на север. Но мысли всё равно возвращались к тому, что за стеной. К «рыжей бестии», о которой говорили, как о чём-то привычном. К Псу, который «как обычно» заказывает её. К тому, что именно этим он прикрывает сейчас её, Сансу Старк, пряча её в норе борделя. В какой-то момент послышались шаги – лёгкие, женские. Скрипнула дверь в большую комнату. — Ну, здравствуй, милорд, — мурлыкнул голос, с еле уловимым невинным оттенком в интонации. — Скучали? — Проходи, — буркнул Пёс. Санса прикусила губу. Она знала, что не должна… но рука сама потянулась к дощечке на стене. Она только чуть приподняла её – совсем немного. Ох, если бы септа узнала об этом… Как хорошо, что она не узнает. В щёлку было видно не всё. Кусок комнаты: край стола, часть кровати, тёмный плащ Пса, брошенный в кучу, и девушку. Рыжей она и правда была. Не такой огненной, как Санса, волосы темнее, медные, но всё равно бросались в глаза. На ней было что-то лёгкое, свободное, больше похожее на занавеску, чем на платье. Она сидела на краю кровати, поджав ноги, лениво двигая стопой. На щеке – веснушка. Лицо – обыкновенное, даже доброе. Не чудовище, как думала по началу Санса. Сандор стоял у стола, спиной к щели. Он налил себе вина, залпом выпил, потом налил ещё. Девушка на кровати кокетливо вздохнула: — Что, милорд, совсем день не задался? Может, я вас… — Сиди и молчи, — оборвал он. Голос был усталым, без привычной злой усмешки. — Я заплатил за ночь. За твой язык никто доплачивать не будет. Она дернулась, но промолчала, лишь пожала плечами. Повернулась боком, в сторону, к которой виднелась щель – и Санса, спохватившись, опустила дощечку. Её одновременно обожгло и облегчением, и чем-то похожим на укол. Он не хотел её голоса. Не хотел её ласки. Просто хотел, чтобы кто-то был в комнате, чтобы снаружи всё выглядело так, как всегда. Снаружи послышался глухой стук: похоже, Пёс скинул сапоги. Щёлкнула пряжка ремня – доспехи. Потом — скрип кровати. Санса задержала дыхание. Но вместо ожидаемых звуков до неё донёсся лишь тяжёлый выдох и глухое бурчание: — Если захочешь уйти – дверь не заперта, — сказал он девушке. — Заплачу так же. Мне всё равно. — Как скажете, милорд, — вполголоса ответила женщина. Спустя какое-то время из-за стены донёсся тихий, ни на что не похожий звук: совсем не стон, не смех – просто равномерное, тяжёлое дыхание. Санса отодвинулась от щели и крепко зажмурилась. И, кажется, у нее получилось заснуть. *** Проснулась она среди ночи от звука смеха. Той самой девушки. Санса замерла, прильнув к щели, не в силах оторваться, даже понимая, что это – самоистязание. Её пальцы впились в край дощечки, побелев от напряжения. Рыжая бестия, та самая, не просто стояла между его колен. Она медленно, как змея, опустилась на них, обвивая его ноги руками. Её платье из шелка зашелестело, скользя по его кожаным штанам. Затем она привстала. — Вам не надо быть сильным прямо сейчас, милорд, — прошептала она, и её губы почти касались его обожжённого уха. — Можно просто… забыться. Сандор не ответил. Но его дыхание, которое Санса слышала даже сквозь стену, стало глубже, прерывистее. Его большая рука всё ещё лежала на её талии, но теперь пальцы впились в тонкую ткань, сжимая её. Но не отталкивая, а притягивая. — Ты знаешь правила, — хрипло вырвалось у него, но в голосе не было ни отказа, ни угрозы. Была усталость. И что-то ещё, такое грубое, живое напряжение. — Знаю, — она улыбнулась, и Санса увидела, как её зубы белеют в полумраке. — Платите за ночь – значит, ночь моя. Чтобы сделать её приятной… или просто тихой. Выбирайте. Она сместилась, и её рука скользнула вниз, по его груди, животу. Движение было опытным, без тени стыда. Санса поймала себя на мысли, что так бы не смогла. Сандор резко втянул воздух. Его другая рука метнулась вверх, сжала её запястье. Казалось, сейчас он швырнёт её прочь. Санса затаила дыхание, втайне надеясь, молясь. Но он не швырнул. Его пальцы лишь сильнее сжали тонкие косточки, удерживая её руку на месте, но не убирая её. Это было… позволение. — Чёрт с тобой, — пробормотал он сквозь стиснутые зубы, и в этих словах была капитуляция. Он сделал это не потому, что ему особенно хотелось именно этой женщины, именно этого борделя или именно этой ночи. Причина была проще и грязнее. Он трезво понимал, что впереди – дорога. Долгая. Наедине. Он, рыжая Пташка и ни одной стены Красного Замка между ними. Никаких королев, никаких советов, никакого Джоффри, за которым нужно следить. Только дорога, огонь в лагере, темнота, лошадь, тишина и она. В плаще, рядом, в пределах вытянутой руки. И он уже знал, что смотрит на неё не как на ребёнка. Не как на чужую дочь, даже не как на жалкую пленницу. В ту ночь в коридоре это встало в нём во весь рост. С грудью, с бёдрами, с голосом, который иногда дрожит, как у девочки, а иногда звучит так, что хочется закрыть глаза и просто слушать. И этот взгляд ему самому не нравился. Он слишком хорошо знал, что такое мужчина, который не держит себя в руках. Видел это на брате с детства. Видел на каждом пьяном рыцаре, что «берёт, что хочет», потому что броня и герб дают ему на это право. Он презирал таких и до тошноты боялся однажды увидеть то же самое в зеркале. Он не был дураком. Он понимал: если уйти с ней в ночь, с этим нарастающим, тупым напряжением в теле и в голове, с этой навязчивой мыслью «она рядом, она моя ответственность», то рано или поздно он может сорваться. И однажды поймать её взгляд, в котором будет не только страх перед миром, но страх перед ним. Ему это было хуже смерти. Он был готов к тому, что его будут бояться. Не был готов к тому, что когда-нибудь начнёт бояться сам себя рядом с одной конкретной рыжей девчонкой. Он отпустил её запястье. И закрыл глаза. Он был уверен, что Санса уже дремала. Девушка не стала медлить. Санса тем временем, заворожённая ужасом, видела, как ловкие пальцы расстёгивают кожаные шнуровки. Видела, как Сандор откидывает голову назад, и жила на его шее напрягается, как тетива. Видела, как что-то тёмное, скрытое до сих пор тканью, освобождается. И тогда она увидела это. Даже в полутьме, даже с такого расстояния было понятно – служанки не лгали. Не преувеличивали. Далекая от полного понимания, но уже не совсем невежественная, Санса застыла в леденящем изумлении. Оно было огромным. Грозным. Воплощением грубой, животной силы, так контрастирующей с её детскими представлениями о «мужеской любви» из романтичных баллад. Ни один стих, ни одна завуалированная шутка при дворе не подготовили её к такому зрелищу. Это не имело ничего общего с «цветами рыцарства». Это была плоть. Плоть воина, привыкшая брать. В ужасе и магическом притяжении она не могла отвести взгляд. Рыжая бестия ахнула, с низким, восхищённым стоном, в котором смешались восторг и вызов. — Ох, милорд… — её голос стал густым, как мёд. — Вот это… сокровище. И оно всё для меня сегодня? Сегодня вы особенно хороши. Она не стала ждать ответа. Её рука обхватила его, движение уверенное и властное. Сандор вздрогнул всем телом, как от удара током. Из его горла вырвался хриплый, нечеловеческий звук, рычание, полное агонии и наслаждения. Он дышал медленно. Его руки впились в её бёдра, в грубую ткань её платья, готовые разорвать её. Санса почувствовала, как по её щекам бегут горячие слёзы. Они текли сами, без рыданий, от бессилия и острой, режущей боли где-то глубоко внутри. Она видела, как эта женщина, делает с ним то, на что она, Санса, никогда не осмелится. О чем она никогда не думала, до сегодняшнего дня. Видела, как он откликается, как его маска безразличия и ярости трескается и разлетается в прах, обнажая простую, голодную мужскую потребность. Но Санса не знала, что Сандор принадлежал не шлюхе в этот момент. Девушка ухмыляясь, отстранилась на мгновение и быстрым движением стянула с себя сиреневый шелк. Под ним не было ничего. Её тело было роскошным, зрелым, с полной грудью и широкими бедрами, телом женщины, знающей свою силу. Она снова прильнула к нему, уже кожей к коже, направляя его, принимая его внутрь себя с тем же властным, уверенным движением. Кровать глухо заскрипела под их весом. Сандор, казалось, на миг полностью потерял контроль. Его руки обхватили её, прижали к себе так, будто хотел сломать. Его лицо утонуло в медных волосах у её шеи. Он двигался, и каждое его движение было тяжёлым, животным, лишённым всякой изысканности. Это была ярость. Ярость, обращённая в плоть, в попытку затопить в этом грубом акте всё: и огонь, и страх, и неизвестность завтрашнего дня, и тяжёлый, невысказанный груз ответственности за рыжую пташку, спрятанную в стене. Звуки становились громче, ритмичнее. Хриплое, прерывистое дыхание Сандора. Приглушённые стоны девушки, в которых не было притворства, только чистая физиология и доля профессионального восторга. Скрип дерева, сливающийся в один навязчивый стук. Сансе казалось, что комната вокруг неё качается. Она чувствовала жар в собственных щеках, странную, унизительную слабость внизу живота, которую отказывалась признать. И тогда он издал звук. Глубокий, гортанный, переходящий в рык, звук окончательной капитуляции. Его тело напряглось, застыло в судороге, вцепившись в женщину над ним, как тонущий хватается за соломинку. Потом он рухнул на спину, тяжело и безвольно, заслонив собой в щели всё, кроме его широкой, блестящей от пота спины. Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым, хриплым дыханием. Женщина медленно поднялась с него, её тело гибкое и усталое. Она потянулась, как кошка, и Санса снова увидела её во всей неприкрытой наготе, увидела довольную, ленивую улыбку на её лице. Она наклонилась, подняла с полу свой сиреневый шелк и небрежно накинула его. — Ну что, милорд, — сказала она, и её голос снова стал привычно игривым, но с новой, интимной ноткой. — Не так уж и плохо, да? Чтобы забыться. Сандор не ответил. Он лежал, закинув руку на лоб, глядя в потолок. Его лицо было пустым. Потухшим. Казалось, в нём не осталось ни ярости, ни страсти, ни даже усталости. Только пустота. Пустота и тяжесть. — Можешь идти, — наконец пробормотал он, не глядя на неё. — Деньги твои. Всё твоё. — Спасибо, милорд, — она наклонилась, быстро и деловито поцеловала его в неповреждённый угол рта. — Возвращайтесь. С такими… сокровищами скучать не приходится. Она выскользнула за дверь, мягко прикрыв её за собой. Сандор ещё долго лежал неподвижно. Потом с усилием поднялся, сел на краю кровати, опустив голову в руки. Его плечи, такие мощные, теперь казались согнутыми под невидимой тяжестью. Он сидел так несколько минут, потом резко встряхнул головой, словно отгоняя мух, и потянулся за кувшином с водой. Пил жадно, прямо из горлышка, вода стекала по его подбородку и груди. Санса медленно, как в кошмаре, опустила дощечку. Щелчок показался ей невероятно громким. Темнота конуры сомкнулась над ней, но образы продолжали плясать у неё перед глазами. Ярче, чем зелёные вспышки дикого огня. Она сидела в полной тишине, обхватив колени. Слёзы высохли, оставив на щеках стягивающие дорожки грязи и соли. И теперь она знала и видела его нужду. И это знание было страшнее любого шрама, оно изменило её. Изменило то, как она будет смотреть на него завтра, и послезавтра, и всю эту долгую, страшную дорогу на север. Она больше не была пташкой, она стала свидетелем. И это было началом конца её невинности. *** Утром, когда тусклый свет пробился сквозь щели ставен и голова ныла тупой, знакомой болью, первая мысль была не о городе, не о погоне, даже не о дороге. О ней. О рыжей пташке за стеной. Сандор сидел на краю постели, протирая лицо ладонью, и вдруг, как удар, поймал себя на вопросе: видела ли она? Слышала ли, как скрипела кровать, как тяжело он дышал, как хихикала эта рыжая шлюха, так похожая на неё издалека? Могла ли разглядеть через щель, что он делает, с кем он, во что превращается, когда ему наконец всё равно? Эта мысль раздражила сильнее, чем похмелье. Он фыркнул, словно отгоняя муху: не её это дело. Он не обещал ей ни чистоты, ни верности, ни оправданий. Он и так сделал больше, чем должен был: вытащил из города, где её могли растоптать в грязи, спрятал, поделился водой, едой, дал шанс на дорогу домой. Для лордов такой подарок стоил бы мешка золота, а он даже платы не потребовал. Чего ей ещё? Пускай радуется, что жива. Так он сказал себе. Но когда поднялся, потянул ремень и взял с пола плащ, где-то глубоко, под слоями злости, вина и привычного презрения к самому себе, кольнула коротко и мерзко: если всё-таки видела, он добавил к её кошмарам ещё один. И от этого было гадко так, как не бывает после вина. Он разбудил её коротким стуком, три удара, небольшая пауза, ещё четыре. — Пташка. Открывай. Голос звучал хрипло, но уже трезво. Санса вздрогнула, распрямилась на лавке. Тело затекло, шея ныла, спина болела так, словно она провела ночь замурованной в каменную стену. На секунду она не поняла, где находится: темнота, теснота, запах сырости и засохшего вина. Потом всё вернулось. Ниша. Щель. Кровать за стеной. Дверца приоткрылась, хлынул свет: тусклый, утренний. Сандор навис в проёме, заслоняя половину комнаты собой. На нём снова был кожаный доспех, плащ, на боку был меч. Волосы сбились в спутанные пряди, лицо казалось ещё мрачнее на фоне усталости. — Жива? — спросил он без намека на вежливость или нежность. Она кивнула, не сразу найдя голос. — Д-да… — Тогда выметаемся, пока весь этот клоповник окончательно не проснулся, — буркнул он. — Воды хлебни и давай. Времени нет. Она торопливо сделала пару глотков из кувшина – теплая уже, но всё равно лучше густого воздуха ниши. Желудок скрутило, стоило только подумать о еде. Выбираясь из тесноты наружу, Санса на миг почувствовала, как между ними повисло что-то тяжёлое, невидимое. Она боялась поднять глаза, только видела край кровати, скомканное покрывало, брошенный на стул его ремень. Пахло потом, вином и ещё чем-то, от чего кровь приливала к лицу. Она знала, чем именно. И от этого хотелось провалиться сквозь пол. Он, казалось, вообще не смотрел в её сторону. Проверил ремни на седельных сумках, сдёрнул с крюка свой шлем, нахлобучил на голову. — Капюшон надень, — коротко бросил он. — И голову ниже. Здесь любопытных хватает. Она послушно натянула капюшон до самых бровей, руки сами нашли край его плаща. Внизу бордель ещё только просыпался. Вчерашний хохот сменился сиплым кашлем, ленивыми переговорами. По лестнице навстречу им поднималась какая-то девица в накинутом впопыхах халате; волосы спутаны, глаза опухшие. Она окинула Сандора профессиональным взглядом, хмыкнула, скользнула глазами по капюшону Сансы и, не задерживаясь, прошла мимо. У стойки внизу уже стояла другая девушка, как боец на стене: волосы собраны, на лице, спокойная, чуть холодная улыбка. При их появлении она расплылась в более широкой. — Уж вы-то точно встаёте с первыми петухами, милорд, — пропела она. — Надеюсь, ночь стоила своих монет? — Ночь как ночь, — отрезал Пёс, бросив на стойку тяжёлый кошель. — Остальное не твоё дело. Звон монет прозвенел особенно громко. Девушка мгновенно сменила ухмылку на вежливую нейтральность. — Как пожелаете, милорд. Входы и выходы, как всегда, никто ничего не заметит, — мягко произнесла она. — Все для… постоянных клиентов. Санса сглотнула. Её передёрнуло от слова «клиент». Она прижала подбородок к груди ещё ниже. Они вышли через заднюю дверь, ту самую, что вела в тупичок. Утренний воздух ударил в лицо резкостью: пахло углём, сырым камнем и чем-то гарью, но после душного борделя всё равно казалось свежим. Неведомый стоял, как вчера, привязанный к кольцу. На морде была белёсая пена, бока влажные, но глаза ясные. Конь фыркнул, завидев хозяина, и зло цокнул зубами. — Ишь ты, ещё и недоволен, — проворчал Сандор. — Тебе-то хоть кто-то ночью корм в стойло кидает. Он быстро отвязал повод, проверил подпругу. Потом резко развернулся к Сансе: — Лезь. Она попыталась взобраться сама, но ей было неудобно, в тяжёлом плаще, с дрожащими ногами. Он, чертыхнувшись, подхватил её под локти и почти подкинул в седло. Боль пронзила уже натруженные мышцы, она едва не зашипела вслух. Сандор взгромоздился позади. Его рука легла ей на талию так уверенно. Как будто ничего не произошло, как будто ночи не было. — Голову вниз, — напомнил он. — Если увидишь, что кто-то смотрит в твою сторону, то делай вид, что спишь или пьяна. Она молча кивнула. До стены они добрались без происшествий. Утренний город гудел глухо: где-то тушили ещё тлеющие развалины, где-то считали трупы, где-то уже спорили о доле добычи. Люди были заняты собой. Это было лучшей маскировкой. У ворот стояла очередь повозок, торговцев, горожан, которые хотели покинуть город, пока его не закрыли окончательно. Стражники на стене выглядели помятыми, под глазами – тени бессонной ночи. — Держись, — пробурчал Пёс, словно сам себе. — Сейчас главное это смотреть вперёд, будто у нас тут всё по обычаю. Они двинулись к воротам по стороне, где очереди почти не было, здесь держали проход для «своих»: тех, кто платит вовремя и знает, кому кивать. Плащи у створок стояли помятые, со сбившимися ремнями, с глазами, воспалёнными от дыма и бессонной ночи. Один, привалившийся плечом к столбу, лениво повернул голову и выпрямился почти мгновенно, узнав собачью морду. — Пёс… — вытянул он, скривившись. — Сандор Клиган собственной персоной. Вам-то что за надобность за стену, милорд? Вас, между прочим, велено держать в городе. С самого утра клич дали. Разыскивается гвардеец, сбежавший с поля. И девка рыжая пропала, невеста короля, тоже ищут. Глаза его быстро скользнули к фигуре перед Клиганом: худенькая, в плаще с капюшоном, голова опущена. — Вон и шлюху себе подцепил, — пробормотал другой плащник у створки. — Совпаденьице. — Случаем не леди Санса Старк у вас там под тряпкой? — уже громче, настороженно добавил первый. — Нам за такую голову сдерут, если выпустим. Санса сжалась, вжимаясь в седло, пальцы побелели на луке. — Видишь ты тут леди? — спокойно, даже лениво спросил Сандор, чуть наклонив голову, чтобы плащник получше разглядел эмаль на его нагруднике. — Перед тобой - кухонная девка, которую я вытащил из-под члена солдата. Королева велела зачистить улицы от лишнего мусора, вот я и вывожу. Хочешь спорить, иди, спроси у неё самой, чего Псу можно, а чего нет. Плащник сглотнул. — Приказ был ясный, — упрямо буркнул второй. — Всех в доспехах – проверять. Всех рыжих девок, лучше всех девок – к мейстеру, сверять приметы. Про Сансу Старк нам утром трижды напоминали. — У тебя на это время есть? — Сандор чуть подался вперёд в седле. Голос стал тише, но тяжелее. — Вон там, он кивнул куда-то за спину стражников, к дымящемуся городу, — половина гарнизона ещё трупы с набережной не стянула, вторая половина за мародёрами бегает. Хочешь бросить пост и тащиться ко дворцу выяснять, кого я вывожу? Хочешь, чтобы я разбудил королеву, чтобы она из-за тебя слушала сказку про кухарку и Пса? Он паузу выдержал нарочно, давая им представить эту сцену. — Я вывожу то, что мне надо вывести, — отчеканил он. — И если кому-то в замке это не по нраву, то они знают где меня искать. Сейчас ты открываешь ворота. Или сам объясни Королеве Серсее, почему задержал её гвардейца. Плащник поёжился. Вид у Клигана был такой, что было ясно: если он решит проложить себе дорогу мечом, остановить его смогут разве что баллиста да ведро дикого огня – и то не факт. — Клянусь Семью, с нас и так кожу дерут, — пробурчал, наконец, первый, отводя взгляд от капюшона девочки. — Ещё не хватало спорить с псами… Он махнул напарнику: — Открывай. Клиган выезжает. Створки тяжело заскрипели, раздвигаясь. Холодный, серый просвет за ними вдруг показался Сансе невероятно широким. Сандор тронул коня вперёд, не оглядываясь. Стражники инстинктивно расступились, провожая их взглядом. С облегчением, в котором было поровну суеверного страха и усталого уважения. Санса даже не поверила сначала, что всё так просто. В голове ещё стоял образ Илина Пейна с голым мечом, Джоффри, кричащего и указывающего на неё, стражи, хватающей её за волосы. Ничего этого не было. Только утренний свет, дорога и ветер, ударивший в лицо, когда Неведомый перешёл на рысь. Они миновали стену. Сначала она почти не чувствовала тела. Слишком сильно стучало в висках от страха, от облегчения, от того, что сегодня ей не придётся снова надевать зелёные шёлка и жемчужные ожерелья, сидеть на помосте и улыбаться, пока Джоффри рассказывает, как на площади вывесили очередного человека. Сегодня была дорога. Север. Где-то там. Неведомый шёл уверенно, тяжело, будто сам знал путь. Сандор держал поводья так, как будто мог делать это во сне. В какой-то момент Санса поймала себя на том, что перестала вжимать подбородок в грудь и просто смотрела вперёд из-под капюшона. Город остался позади. Сначала были задворки, лачуги, огороды. Потом, редкие усадьбы. Потом, дорога, вьющаяся между холмов, и лесная полоса вдали. Ветер уносил с собой запах гари, заменяя его запахом сырой земли и прошлогодней листвы. Час, другой, третий – все они слились в один. Сначала болели руки от того, как она цеплялась за луку седла. Потом плечи. Потом начала болеть нежная дивичья спинка. К полудню внутреннюю сторону бёдер и ступни охватило тупой, жгучей болью: казалось, что кожа там содралась до живого. — Я не могу… — выдохнула она, когда очередная рысь заставила её непроизвольно вскрикнуть. — Терпи, — отозвался он коротко. — Ещё немного. За тем перелеском дадим коню передохнуть. И тебе, тоже. «Ещё немного» растянулось на вечность. Каждый шаг коня отдавался у неё в позвоночнике. Дорога расплывалась перед глазами. Несколько раз ей казалось, что она вот-вот выскользнет из седла, если бы не его рука на талии, словно железный обруч, который не давал провалиться. Наконец он сдержал слово. — Хватит, — сказал он. — Иначе ты свалишься, а я себе лишнего веса поднимать не нанимался. Они свернули с тракта в сторону, под кроны деревьев. Там запах был другой: влажная земля, хвоя, прелые листья. Пёс остановил коня в небольшой прогалине, спрыгнул сам, потом осторожнее, чем утром поднимал на коня, снял Сансу. Ноги не послушались, она почти рухнула ему на грудь. Он удержал, поставил на землю, не отпуская пару мгновений, пока она не нашла равновесие. — Дыши, — сказал он. — Это только первый день. Дальше будет хуже. — Я думала, хуже… уже некуда, — еле выговорила она, чувствуя, как горят бёдра и поясница. — Значит, мало думала, — фыркнул он, отводя коня к кустам. — Привыкай. Ты не хотела к своему принцу. Теперь придётся жить, как невестам не положено. Она хотела возразить – сказать, что она не жалеет. Что лучше эта боль, чем другая, которая ждала её в Красном Замке. Но слова застряли. То, что она видела ночью, меж стеной, всё ещё стояло перед глазами, как Пёс запрокидывает голову, как чужие руки скользят по его груди, как он рвёт простыни пальцами. Грудь сжало. Она опустилась на поваленное бревно, которое он указал, и сжала пальцами колени. До вечера они ехали рывками. Чуть отдохнув, снова вставали в седло. Каждый раз садиться было больнее. Но мысль о том, что где-то, позади, в городе, сейчас заметили её исчезновение, толкала вперёд сильнее усталости. — Стража не догонит нас сегодня, — бросил Пёс ближе к закату, когда они, наконец, свернули далеко от тракта, в глубь леса. — По крайней мере, не должна. У них своих дел по горло: трупы, раненые, пожары. Ночью никто не рискнёт гнать отряды далеко от стены, мало ли что в темноте подстерегает. Так что день у нас есть. Может, полтора. Потом начнут считать: кого не досчитались, кто мог помочь, кто виноват. Он говорил так ровно, будто речь шла о чьей-то чужой судьбе, а не о его собственной голове на плахе. Сансе от этого становилось ещё холоднее. К ночи он нашёл маленькую ложбину, укрытую деревьями со всех сторон. С одного края журчал тонкий ручеёк, почти пересохший, но всё же вода для питья была. Земля была сухой, не вспаханной. Следов людей ни рядом, ни дальше не было видно. — Тут, — решил он. — Дороги не видно, дыма отсюда тоже не увидят, если костёр делать с умом. — Костёр? — она вскинула голову. — Но если кто-нибудь… увидит? — Опасно, — согласился он. — Но замёрзшая и простуженная Пташка мне нужна ещё меньше. Да и коню нужно отогреться, суше быть. Мы достаточно отъехали, чтобы никто из золотых плащей не шарил тут этой ночью. А разбойники, если и есть поблизости, на дым на такой после Чёрноводной не кинутся, животы сыты трупами. Так что риск есть, но не самый худший. Он говорил сухо, по-походному, выбирая между разными видами опасности. Клиган собрал ветки, быстро, ловко, как человек, который делал это десятки раз. Костёр получился маленьким, аккуратным; он развёл его почти без дыма. Неведомого привязал чуть поодаль, дал ему мешанину овса с чем-то ещё из мешка. Конь фыркал, но ел. Санса сидела ближе к огню, поджав под себя ноги, в плаще, который казался теперь мало пригодным для настоящей дороги. Запах гари с её собственных волос тоже усилился от жара. Ей внезапно стало нестерпимо, что эта чёрная мазь всё ещё на голове. Как будто каждое пятно это напоминание о борделе, о той комнате, о рыжей женщине и ее зрелом теле. — Можно… — тихо прозвучала она, когда он сел напротив, положив меч рядом, на расстоянии вытянутой руки. — Чего? — он поднял взгляд, прищурившись от огня. — Можно… я смою это? — она не решилась назвать вслух. — То, что вы намазали. С волос. Оно… пахнет. Он фыркнул. — Ты видишь здесь где-нибудь реку, Пташка? — резко отозвался он. — Озеро? Купальню королевскую? Указатель с надписью «здесь для леди тёплая ванна»? Тот ручеек годен лишь для питья. Она едва заметно дёрнулась. Слова ударили больнее, чем сам тон. Горло сжало, она опустила глаза в огонь, чувствуя, как даже невесть откуда берутся предательские, горячие слёзы. Пёс, кажется, заметил. Огонь высветил её лицо: грязь, сажа, солёные дорожки, которые так и не удалось стереть. Губы чуть подрагивали. Он выругался себе под нос, потёр шрам на щеке. — Ладно, — голос стал грубым, но уже без насмешки. — Не реви. Смоешь. Но не сегодня. Завтра найдём нормальный ручей, ты снимешь тряпку, промоешь, сколько влезет. Волосы не отвалятся. Она кивнула, всё ещё не поднимая головы. — Спасибо, — выговорила почти неслышно. — Не благодари, — отмахнулся он. — Это не ради тебя. Ради моего носа. Пахнешь сейчас как старый котёл с салом. Сказано было с привычной грубостью. Но она всё равно ухватилась за «завтра», как за обещание. Завтра она вымоет из волос и этот жир, и запах борделя, и… образы. Хотя последние вымыть вряд ли получится. Какое-то время они молча смотрели на огонь. Треск сучьев был единственным звуком. Санса чувствовала, что ведёт себя не так, как раньше. Ещё сутки назад она задавала бы вопросы: куда они идут, далеко ли до первого постоялого двора, что скажет мать, Арья, Робб, если увидят её с Псом, как добраться до Винтерфелла. Она пыталась бы говорить так, как должна леди. Или хотя бы что-то говорить. Сейчас слова застревали. Между ней и Сандором стояла невидимая стена, куда более плотная, чем та, каменная, в борделе. Она украдкой взглянула на него через огонь. Он сидел, опершись локтями о колени, смотрел в пламя. Лицо было закрыто тенью, лишь белок глаза иногда ловил отблеск. Ей хотелось спросить. Хотелось сказать: «Я видела». Хотелось, чтобы он объяснил. Может быть, даже извинился. Хоть чуть-чуть. Сандор, со своей стороны, тоже чувствовал эту тишину. Слишком уж тихо, как для рыжей девчонки, которая ещё вчера бежала босиком по коридору за ним, задыхаясь от слёз и умоляла взять её с собой. Сейчас не было ни вопросов, ни попыток заговорить. Только редкое «да» и «спасибо». Он почти не сомневался, в чём дело. Щель в стене была слишком удобной. Любопытство ее слишком сильным, наверняка. Даже северные девки не сделаны из камня. И если она и правда видела… Губы скривились. Разговаривать об этом он не собирался. Ни сейчас, ни завтра. Во-первых, не умел. Во-вторых, знал: стоит только тронуть и всё, что он тщательно загнал в бордельной постели под кожу, поднимется снова. А ему нужно быть мечом и плащом. А не человеком, который что-то объясняет чужой девочке о своих грехах. — Ешь, — коротко бросил он, кивая на ломоть хлеба и кусок вяленого мяса, которые подвинул к ней. Она послушно взяла. Жевать было тяжело, но тепло в животе разлилось облегчением. Ночь опустилась незаметно. Лес вокруг стал чёрным. Костёр светил тускло, не выше колена. Где-то далеко ухнула сова. — Тебе надо поспать, — сказал он. — Я посижу. Потом, если будет тихо, тоже лягу. Но один глаз открою, не бойся. — Я… не боюсь, — выдохнула она. Это было почти правдой. Он хмыкнул, не споря. Она легла на сухую землю, подложив под голову свернутый плащ. Огонь грел лицо, спина уже остывала. Глаза закрывались сами. В голове всё ещё мелькали лица: отцовское, Джоффри, медно-рыжие волосы девушки… и его. Сандора. А потом Санса провалилась в сон, слушая, как с той стороны костра тяжело, ровно ходят его шаги и потрескивают дрова.