1 глава. Allez!

Гасли Шел 1847 год: пятьдесят пять долгих лет и зим прошло с тех пор, как Франция освободилась от гнета монархии, и семнадцать лет – с тех пор, как она снова освободилась от новой королевской власти, выросшей, как сорняк, из могилы Бонапарта. Но на этот раз на смену королю пришел другой король, а не демократическая республика, на которую надеялись повстанцы. Это был более совершенный, более либеральный режим, как и обещали людям, и многие были с этим полностью согласны, но тем не менее это была монархия – система, за уничтожение которой многие боролись и умирали. Итак, прошло пятнадцать лет с тех пор, как парижане снова вышли на баррикады, чтобы противостоять новому королю. Пятнадцать лет с тех пор, как они потерпели неудачу. Этот неприятный привкус до сих пор ощущался во рту представителей низших классов, а затем стал привычным и вытеснил вкус еды, которая теперь дорожала и становилась всё более невкусной из-за голода, поразившего как урожай, так и экономику Франции. Этот вкус был у Пьера Гасли на языке с самого детства, когда он слушал смелые рассказы о парижских мучениках в своём бедном доме в маленьком городке Альпин. В дне пути от столицы они были в пределах досягаемости новостей, но слишком далеко, чтобы что-то предпринять, особенно тем, у кого не было коня, чтобы скакать, и был мальчик по имени Юки, о котором нужно было заботиться, как о родном брате. Пьер видел, как холера унесла жизни его родных, как Национальная гвардия расправилась с теми, кто боролся за лучшую жизнь, и он ничего не мог с этим поделать. Все остальные жители этого захудалого городка, возможно, провели эти пятнадцать лет, пытаясь свести концы с концами, но только не Гасли. Он хотел большего, как и его лучший друг Эстебан Окон, но ни один из них не знал, как этого добиться. Пока, казалось, Окон почти случайно не попал в самое сердце Парижа. И вот теперь он вернулся на каникулы и был полон энтузиазма. Раньше задорным был Гасли, а Окон был спокойнее и прилежнее, но теперь его друг говорил как революционер, которым всегда хотел быть Гасли. Они сидели в пустой гостинице без названия в центре города, и Окон говорил больше, чем когда-либо в жизни. – Говорю тебе, – взволнованно продолжил он. – В городе всё по-другому. Они организованы, у них хорошее финансирование; король запретил политические демонстрации, поэтому вместо них они устраивают банкеты. Не только крестьяне хотят перемен, это точно. – Банкеты? – Гасли нахмурился. – Как банкеты могут показать, что люди хотят перемен? – Не сами банкеты, а то, ради чего они проводятся, – Окон наклонился ближе, хотя кроме трактирщика их никто не слышал. – Они собирают деньги, ресурсы, боеприпасы... – Боеприпасы? – Гасли приподнял брови. Вот это точно могло его заинтересовать. Не то чтобы он не радовался тому, что его друг нашёл спонсора для одного из лучших университетов Парижа, или не то чтобы ему не было интересно слушать о бурной городской жизни, но с тех пор, как Окон уехал, ему было тяжело – даже тяжелее, чем обычно. Как бы ни радовал его город своего друга, Гасли не мог не испытывать неприязни к его буржуазии и роскоши, к королям и королевам, за свержение которых погибли их предки, и к банкетам, когда Гасли пропускал приёмы пищи, чтобы Юки мог нормально поужинать. Если бы не Кими и его сомнительные «дополнительные блюда», он бы вообще не ел. Месье Райкконен был одним из тех, кто рисковал жизнью на баррикадах много лет назад, когда Гасли и Окон были ещё детьми, а Юки едва мог говорить. Как знал Гасли, он потерял друзей, хотя и не говорил об этом, но всё равно это было напрасно. Баррикады пали, король остался на троне, а Кими Райкконен покинул Париж и стал владельцем ветхого старого паба в грязном захолустье, которое судьба забыла. У него было всё, что ему нужно, он бы рассказал об этом после джин, если бы его об этом спросили, но Гасли злился за него – за всех них. Подрабатывать на случайных работах и следить за тем, чтобы правоохранительные органы не помешали Кими заниматься контрабандой, было уже недостаточно. Гасли нужно было действовать. Вся Франция нуждалась в действиях. – Я же тебе говорил, – нетерпеливо ответил Окон. – Мы не единственные, кто хочет свергнуть монархию. Они... – Ш-ш-ш – резко прошипел Кими, стоявший у барной стойки и, как обычно, делавший выбор в винном шкафу. Окон тут же замолчал. В дверь постучали. – Мы закрыты, – сказал Кими дверной ручке, не потрудившись встать, чтобы поговорить с человеком за дверью. Стук продолжался. Кими проигнорировал это. Гасли и Окон обменялись неловкими взглядами. Не было ничего необычного в том, что какой-нибудь офицер останавливался здесь по пути в Париж или из Парижа, или во время патрулирования окрестных городов (а также в том, что Кими «улучшал» их напитки или Юки облегчал их карманы). Не было ничего противозаконного в том, что двое молодых людей сидели в таверне с хозяином после закрытия – то есть в любое время, которое Кими выберет в этот день – но сыр, который Гасли носил в кармане для Юки, скорее всего, был краденым, а Окон делал такое лицо, что выглядел невероятно виноватым. Гасли задумался, со сколькими ещё людьми его друг обсуждал свержение монархии и были ли они менее осмотрительными, чем Пьер Гасли и Кими Райкконен. С другой стороны двери снова послышался стук, и она со скрипом открылась. – Мы закрыты, – сказал Кими, на этот раз громче. Затем его лицо расслабилось, и на нём появилась редкая для него улыбка, когда он узнал вошедшего. – Себастьян Феттель, – поприветствовал его Кими. – Миротворец. Гасли и Окон тоже расслабились. Феттель был старым другом Кими, и, хотя он предпочитал пасти своих овец, а не обсуждать революции, монархию он тоже не жаловал. – Кими Райкконен, – просиял он в ответ. – Человек, чья гостиница всегда закрыта. – Только для тех, кто мне не нравится, – пожал плечами Кими и сделал ещё один глоток из бутылки. – Так ты здесь, чтобы сказать им, чтобы они прекратили строить козни, или чтобы сказать мне, чтобы я перестал пить? – Повлияет ли это на что-то? – спросил Феттель. – Точно нет. – Я так и думал, – рассмеялся Феттель и сел за барную стойку, но спиной к ней, чтобы видеть молодых людей за столиком напротив. – Эстебан, я слышал, ты сегодня вернулся из Парижа. Как жизнь студента? – Скажи ему, что он должен вернуться со мной, – тут же сказал Окон, указывая на Гасли. – Там что-то будет происходить – я это чувствую. Воздух словно гудит от напряжения, всё готово сорваться в любую минуту. Это будет нечто большее, чем деревенские потасовки; на этот раз мы действительно можем что-то изменить. Кими закатил глаза. Феттель весело покачал головой. – А я-то думал, что это Пьер оказывает на тебя дурное влияние. Никогда не видел тебя таким воодушевлённым. – Дело не в дурном влиянии, – настаивал Окон. – Шанс есть. Пьер, ты всегда говорил, что те, кто погиб в 1930 и 1932 годах, заслуживают лучшего. Я знаю, что ты не любишь высшее общество, я не буду заставлять тебя общаться с моими друзьями, но там не только студенты или те, кто устраивает банкеты, но и люди приходят послушать наши выступления – обычные люди. Я уверен, что через год мы будем строить баррикады. Феттель неловко поёрзал. – Какие боеприпасы? – настороженно спросил Гасли. – Они что, собираются их использовать? Им что нужно оружие на окраинах, чтобы кто-то возглавлял в деревнях? Теперь он начал воодушевляться. Неподалёку уже происходили стычки, но они были плохо организованы и спланированы и провалились ещё до того, как начались. Однако с подходящим оружием и средствами людей, достаточно богатых, чтобы устраивать банкеты, он мог бы собрать настоящих бойцов и двинуться на столицу. – Осторожно, Пьер, – тихо сказал Феттель, инстинктивно повернув голову к окну, чтобы проверить, нет ли подслушивающих. – Давай не будем увлекаться. – Вам стоит пойти с нами, – настойчиво предложил Окон. – Вам обоим. – Зачем мне ехать в Париж? – невозмутимо спросил Кими. Окон вздохнул. Гасли было всё равно. Он уже принял решение, и что бы ни сказал или сделал Кими, это ничего не изменит. У него была одна жизнь, один шанс в этом мире, и он собирался им воспользоваться. Ему просто нужно было понять, как это сделать, ведь в отличие от своего друга, у него не было богатого спонсора. – Ну, у них хорошее вино? – рискнул предположить Окон. – У меня есть вино, – Кими, похоже, не испытывал никакого желания и небрежно указал на грязные бутылки за барной стойкой. – Не то что вино в Le Grand Prix. Кими посмотрел ему прямо в глаза. –Ты хочешь сказать, что моё вино невкусное? – У вас отличное вино... – начал Окон, и Гасли усмехнулся. – В любом случае, – вздохнул Кими и с трудом поднялся со стула. – Гостиница закрыта. Всем спать. – Правда? – Гасли посмотрел на него без особого энтузиазма. – Правда, – повторила Кими. – Или ты хочешь, чтобы я начала брать с тебя парижские цены? Феттель – Знаешь, не стоит их поощрять, – сказал Феттель, когда Кими открыл еще одну бутылку. – Не знаю, – проворчал Кими. – Но ты же знаешь молодёжь. Они будут говорить о том, как бы им погибнуть, что бы я ни сказал. Лучше пусть они делают это в безопасном месте. – Это правда, – задумчиво произнёс Феттель. – Но Эстебан прав: обстановка накаляется. Это может быть опасно. – Пф, – пожал плечами Кими. – Я же сказал, что гостиница закрыта. – Только для тех, кто тебе не нравится, – с улыбкой заметил Феттель. – Кто сказал, что ты мне нравишься? – холодно спросил Кими, но всё же протянул ему бутылку. Феттель колебался и пил, чтобы выиграть время и собраться с мыслями. До него доходили слухи, как и до Окона: о крестьянских восстаниях в сельской местности и беспорядках в столице, да, но также... слухи о чём-то ещё – о чём-то гораздо более личном. Он не знал, стоит ли упоминать об этом, пока сам не убедился в правдивости слухов. Он даже не хотел слишком сильно задумываться об этом, чтобы не разочароваться, если это окажется неправдой. – Ты думаешь, они похожи на Фернандо и Майкла, – заявил Кими. Так и было. Так они оба думали. Хотя Кими никогда раньше этого не говорил, Феттель всегда знал, что тот думает так же. Именно поэтому прямолинейный, внешне бесстрастный мужчина позволял двум мальчикам сидеть с ним в закрытой гостинице каждую ночь в течение пятнадцати лет и просто слушать их разговоры. Именно поэтому Феттель надеялся, что щедрая поддержка, которую семья Леклер оказывала Окону в его обучении, даст мальчику немного свободы; даст им обоим немного времени, чтобы остыть. Но, похоже, Париж подстегивал Окона к действию даже сильнее, чем Гасли, и, как бы Феттель ни хотел их защитить, он был вынужден признать, что они оба были правы. Время застоя, поддержания боевого духа и попыток просто выжить подходило к концу. Он лишь надеялся, что есть способ уберечь этих ребят от роли жертвенных агнцов – что у них действительно есть хоть какой-то план. – Ты думаешь, они умрут, – заметил Кими. – Нет, – решительно покачал головой Феттель. – У них есть мы. – У Фернандо и Михаэля были мы, – коротко ответил Кими. Это задело его. Но он понимал, что задело это и его друга. – Кими... – он замялся. – Думаю, мне стоит поехать в Париж. Кими пожал плечами. – Уезжай с ним, я не против. – Я имею в виду сейчас, пока Эстебан не вернулся в университет, – поправил его Феттель. – Я кое-что... Он не мог придумать, как выразить это словами. "Я думаю, что Фернандо может быть жив." Он не хотел обнадеживать Кими – или себя самого. По крайней мере, его отъезд убедит Гасли и Окона в том, что что-то происходит, и их можно будет убедить отложить все безумные планы, которые роились в их юных головах. Он мог бы сам оценить ситуацию и увидеть ее такой, какая она есть, а не сквозь призму мальчишеского восторга Окона. Были люди, к которым он мог обратиться за помощью, – люди, которых он знал, когда они стояли плечом к плечу на баррикадах в июне 1832 года, – кто-то в Париже, а кто-то неподалёку. Если что-то действительно планировалось, они бы об этом знали, и тогда, по крайней мере, Феттель тоже был бы в курсе и мог бы сам решить, что делать. У него были причины отправиться в город, и это была не просто глупая надежда. – Думаю, мы скоро снова бороться, – признался он. – Возможно, – Кими достал ещё одну бутылку, зубами открыл её и кивнул в сторону двери. – Гостиница закрыта. – Возвращение в Париж было не тем, о чём Феттель когда-либо мечтал. Не то чтобы он был категорически против этой идеи, просто он не думал, что у него возникнет такая необходимость или желание. Сельская жизнь его устраивала: свежий ветерок, росистая трава под ногами по утрам, наблюдение за овцами и мальчиками, умиротворение от осознания того, что у него есть цель, не связанная с причинением кому-либо боли. Он сам был практически мальчишкой, когда ушёл из армии, осознав, что жизнь, полная насилия, – не для него. Сначала он сбежал в деревню Маранелло, где планировал залечь на дно и решить, что делать дальше. Именно там он познакомился с Михаэлем Шумахером. Тот заинтересовался молодым дезертиром и познакомил его с Фернандо Алонсо и Кими Райкконеном. В 1830 году они втроём сражались бок о бок, с честью свергнув старую монархию, но дом Мерседес заменил свергнутого короля одним из своих, и им показалось весьма забавным, что юный бывший солдат проповедует мир, в то время как они снова готовятся к революции. Феттель хотел быть похожим на каждого из них, но особенно на Шумахера. Он был героем предыдущей революции и так ярко рассказывал о своих мечтах о новом мире, что Феттелю казалось, будто он может протянуть руку и коснуться их. Он стал относиться к нему как к старшему брату и примеру для подражания, и именно то, как они с Алонсо разговаривали с огнём в глазах, заставило Феттеля снова взять в руки оружие, отказаться от своего новообретённого пацифизма и встать с ними на баррикады в 1832 году. Это был последний раз, когда он ступал на землю Парижа, и последний раз, когда он держал в руках пистолет. Первое должно было повториться, и он боялся, что вместе с этим скоро случится и второе. Шумахер и Алонсо погибли от рук Национальной гвардии, и следующие пятнадцать лет Феттель пытался уберечь молодых людей из Альпины от той же участи. Однако, как однажды сказал ему Шумахер, настала пора, когда одних благих намерений и чистой совести было недостаточно. Настала пора действовать. Феттель до последнего будет искать другой выход, как и раньше, но в глубине души он знал, что рано или поздно этот момент снова наступит. И на этот раз он, возможно, даже зажжёт фитиль. Себастьян Феттель продал почти всё своё имущество, чтобы оплатить проезд и аренду жилья, а не для того, чтобы услышать, как школьники говорят о революции. Был ещё кое-кто, кто говорил об этом, – тот, кто, как знал Феттель, мог воспламенить нацию. Тот, кого он пятнадцать лет считал мёртвым. – Город был таким, каким он его помнил, и в то же время другим. Улицы были тёмными и петляли в бессмысленных направлениях, которые сбили бы с толку даже самого опытного путешественника, а люди, которые там жили, были худыми и измождёнными. Баррикады давно снесли, но тротуары были настолько грязными и заваленными мусором, что казалось, будто они всё ещё стоят. Кварталы, по которым он шёл, были грязными и убогими, совсем не похожими на величественные дворцы высшего сословия. Он оставил свою сумку в убогой комнатке, за которую взяли гораздо больше, чем она стоила, и отправился в более благополучный район города, чем тот, в котором он мог позволить себе остановиться. Ему предстояло много искать и расспрашивать, и он мог остаться без денег на аренду жилья, так и не найдя ничего полезного, но нужно было с чего-то начинать, а именно он хотел увидеть этот памятник с тех пор, как узнал о его существовании. Триумфальная арка, как её называли, была построена по приказу короля в 1836 году, прах Бонапарта был перенесён туда несколькими годами позже. Феттель провёл пальцами по гладкому камню, на котором были выгравированы имена павших героев первой революции и последовавшей за ней империи. Жиль Вильнёв... Айртон Сенна... Джеймс Хант... Он знал их все – он выучил их у Шумахера. Михаэль Шумахер: его имя тоже должно было украшать величественный монумент в честь свободы, но его жестоко исключили оттуда. Шумахер и Алонсо с удовольствием приехали бы сюда, подумал он, если бы такое место существовало до того, как режим, по заказу которого оно было построено, сбил их. Ирония в том, что король, который так нагло явился, чтобы позлорадствовать над их поражением, впоследствии воздвиг такую дань революции. На третий день Феттель наконец вернулся на улицу Сен-Мартен. Он почти не спал, часами бродил по местам, где, как он знал, жили или бывали его старые товарищи, но не находил никаких следов. Никто из тех, кого он спрашивал, не слышал этих имён, а многие даже не хотели, чтобы их спрашивали. Он уныло и безрадостно брёл от своего жилища по узкой улочке, дождь мочил его волосы, пока он печально смотрел на место, где пал его кумир. Теперь он видел это: груда дерева – двери, столы, стулья, даже гроб – преграждала дорогу, а люди стояли на баррикаде и позади неё и дерзко, но тщетно стреляли в наступающего врага. Но теперь улица была пуста; в тенях, падавших вместе с дождём, не было надежды. За исключением... Он прищурился, глядя сквозь крупные капли дождя на небольшой венок из цветов, обернутый красной тканью, который лежал в нескольких метрах от того места, где раньше была баррикада. Он сделал несколько шагов в его сторону и присел на корточки, прикрыв глаза рукой, чтобы лучше его рассмотреть. – Не все забыли. Феттель повернул голову и, прищурившись, увидел высокого лысеющего мужчину, стоявшего в дверях таверны прямо у него за спиной. – Это не Конкорд и не Бастилия, – продолжил он. – Но это уже что-то. Феттель не мог придумать, что сказать, его горло уже сдавило от этого жеста. – Заходи, – предложил мужчина, указывая на очень уютную на вид таверну. Феттель покачал головой. – У меня нет денег. – Ты можешь сесть бесплатно. Феттель горячо поблагодарил его и позволил отвести себя к барной стойке, где он сел, намочив весь стул, пока его спаситель протирал стакан на противоположной стороне. – Спасибо, – повторил он, пытаясь вытереть с лохматых волос лишнюю воду промокшей курткой. Бармен бросил ему тряпку. Она была не самой чистой – ею явно вытирали стаканы, которые помыли не так хорошо, как следовало бы, – но, по крайней мере, она была почти сухой. Феттель снова поблагодарил его и стал смотреть, как бармен продолжает протирать край стакана такой же тряпкой. – На площади Конкорд всё ещё стоит мемориал? – спросил он наконец. Бармен кивнул. – А на площади Бастилии король установил колонну в память о 1830 годе. А ещё там есть Триумфальная арка. – Я видел это, – сказал ему Феттель. – Честно говоря, я такого не ожидал. Он молодец. Это не давало ему покоя с тех пор, как он впервые прочитал их имена – Сенна, Вильнёв и другие. Он думал, что режим будет против таких жестов, особенно по отношению к республиканцам; он был уверен, что помнил это с прежних времён. Возможно, он жил в прошлом и монарх действительно изменился к лучшему. Это было бы хорошо – если бы Окона и Гасли удалось в этом убедить. Бармен пожал плечами. – Некоторые революции были ему полезны. Другие – не очень, – он вдруг насторожился. – Где ты был в 1932 году? Феттель указал в окно на то место, где баррикада разделяла улицу надвое. Сейчас это место выглядело ничем не примечательным, но оно имело большое значение. – Там. Был бесполезным. Это была отсылка к предыдущим словам мужчины, но в глубине души он верил, что это правда. Даже когда он стоял рядом с теми, кто стал ему братьями, он не хотел сражаться. Пистолет Шумахера оказался в руках Феттеля, когда было уже слишком поздно. Бармен расслабился. – Я так и думал. Никто не смотрит так долго на стену, не зная, что там изображено. – А ты? – с любопытством спросил Феттель. – Я был ещё ниже, – ответил он. – На улице Сен-Денис; от меня было столько же пользы, сколько и от тебя. Он поднял руку – ту, которой не протирал стекло, и Феттель с удивлением заметил, что у него нет кисти. – Ещё меньше пользы было в том, что, когда подошёл мой черёд, меня даже не призвали в армию. Он рассмеялся, увидев выражение лица Феттеля, и протянул ему свою целую руку через барную стойку. – Роберт Кубица, – представился он. – Себастьян Феттель, – пожал он руку. – Что ж, это для тебя, Себастьян Феттель, – Кубица достал из-под барной стойки бутылку вина. – За счёт заведения. – Спасибо, – с благодарностью сказал Феттель, сделав глоток и почувствовав тепло в груди. – Похоже, тебе это нужно было, – ответил Кубица. – Что ты делаешь, бродя под дождём? – Ищу кое-кого, – ответил Феттель с лёгкой улыбкой. – Хотя я не знаю, как я рассчитывал его найти. Возможно, я всё неправильно понял и его уже нет в живых. Он грустно усмехнулся. – Может, я всё-таки ещё молодой и вспыльчивый. Он сделал ещё один глоток вина, и тут его осенило. Этот человек сражался неподалёку и остался в Париже. Если кто-то и мог знать что-то полезное, то это он. – Ты ещё кого-нибудь из того времени знаешь? – спросил он. – Романа Грожана? Дженсона Баттона? Кубица задумчиво нахмурился, но покачал головой. – Фернандо Алонсо? – предположил Феттель. Кубица снова покачал головой. – Многие уехали из города, – сообщил он ему. – Другие вернулись к нормальной жизни, как будто ничего и не было. Все лидеры были арестованы, хотя ты, наверное, и так это знаешь. – Да, – кивнул Феттель. – Я как раз его ищу. Кубица с интересом посмотрел на него. – Значит, ты здесь, чтобы навлечь на себя неприятности? Мне и одного паба с этим хватит. Он кивнул в сторону группы молодых людей, собравшихся в углу. Большинство из них были одеты в красные жилеты разной степени изысканности, а у симпатичного юноши в центре на голове были надеты три банданы, каждая из которых была своего цвета. – Студенты, – с любовью в голосе сказал бармен. – Думают, что могут изменить мир, просто поговорив об этом. Феттель улыбнулся, вспомнив нетерпеливые лица тех, кого он оставил в Альпине. – Я знаю таких. Хотя они бы не ограничились разговорами, будь у них такая возможность. – Мир ничему не учится, – заметил Кубица, хотя по его тону можно было понять, что он не собирается никого учить. – Что ж, если вы ищете заключённого 32-го года в тюрьме, вам лучше поискать в Ямах. – Ямах? – повторил Феттель. – Судя по тому, что я слышал, это скорее трудовой лагерь, – вспомнил Кубица. – Но он охраняется военными; говорят, его контролирует сам генерал Вольф. Удачи вам в том, чтобы хоть что-то оттуда вынести до истечения срока. – Но до меня доходили слухи, – сказал Феттель. И теперь, когда он задумался об этом, название показалось ему знакомым. – Заключённый 14, – пробормотал Кубица. – Тот самый, – сердце Феттеля ёкнуло. Ему не показалось. – Как мне узнать, кто он? – Солдаты могут знать, – с сомнением в голосе ответил Кубица. – Но удачи тебе в поисках того, кто сможет тебе помочь. Ведь именно они в первую очередь и отправили их туда. – Солдаты, – задумчиво произнёс Феттель. Когда-то он был солдатом – очень, очень давно. У него были друзья в армии – возможно, кто-то из них всё ещё там. Но, будучи дезертиром, он намеренно скрывался от них. Он сомневался, что большинство из них его узнают – у него точно стало гораздо больше волос. – Ты их знаешь? – с любопытством спросил Кубика. – Когда-то знал, – ответил Феттель, напряжённо размышляя. – Ты ведь не знаешь имён тех, кто служит в Ямах, не так ли? – Прости, – Кубика покачал головой. – Нет привычки запоминать солдат. – Я не знаю насчет Ям, - раздался голос рядом с Феттелем. Он небрежно облокотился на стойку; парень с вьющимися темными волосами, теплыми глазами и широкой улыбкой. Как и те, что в углу, он также был одет в красный жилет, беззаботно расстегнутый. – Но я мог бы указать на кое-что под Вольфом, – он постучал себя по виску. – Знать такие вещи полезно. Зачем они тебе нужны? Феттель колебался. Он рассказал об этом Кубице, потому что был в отчаянии и не мог больше оставаться в своей вонючей, переполненной и дорогой ночлежке. Однако было бы не лучшей идеей сообщать каждому встречному, что он пытается найти революционера-заключённого. – Неважно, – парень пожал плечами и понимающе ухмыльнулся. – Ты выглядишь достаточно подозрительным, чтобы быть на нашей стороне. Он повернулся к Кубице и бросил на стойку монету. – Дружище, принеси-ка мне пива с собой. Бармен налил пинту из бочонка и протянул ему. – На этот раз пей из стакана, – предупредил он, словно родитель, в сотый раз говорящий ребёнку не играть в грязи, или словно Феттель, говорящий Гасли и Окону не донимать солдат, а Кими – не добавлять в напитки странные компоненты. – У тебя, наверное, уже закончилась обувь. Гасли Хотя это было гораздо лучше, чем спать под открытым небом, и Гасли не забывал об этом, но чердак в гостинице Кими был не самым роскошным местом для ночлега. Во время шторма вся левая сторона крыши обвалилась, и, хотя под протечки ставились вёдра, которые пытались защитить гниющие балки верхнего этажа, у Кими не было денег, чтобы починить крышу. Несмотря на то, что контрабандисты поставляли товары по более низким ценам, которые, как он клялся любому встречному стражнику, были приобретены легально, гостиница с небольшим количеством постояльцев получала не такую уж большую прибыль. Гасли сам неустанно трудился, чтобы привести заведение в порядок, и был очень доволен своей работой, пока очередной трёхдневный ливень не свёл все его усилия на нет. По крайней мере, они с Юки согревались, прижавшись друг к другу в самом сухом углу, и тепло их тел под старым шерстяным одеялом помогало бороться с холодом гораздо лучше, чем их поношенная одежда. Когда летнее небо было ясным, а на нём сияли звёзды, это даже могло быть приятно: оставаться под открытым небом, смеяться и играть, как будто они оказались на улице по собственному желанию. Иногда к ним даже присоединялся Кими, хотя "присоединялся" – пожалуй, слишком громкое слово. Он сидел в их тёплом уголке с напитком в руке, и на его лице не отражалось ничего, кроме случайной полуулыбки. Это было похоже на то что они делали вместе с Оконом время назад, когда работы было достаточно, чтобы они втроём могли снимать небольшую хижину на окраине города и они выходили из дома, чтобы увидеть небо. Теперь у Окона была собственная комната в другой гостинице, за которую семья Леклера платили до конца каникул, а Гасли был слишком горд, чтобы признаться, что они с Юки живут у Кими бесплатно. Они решили остаться там, как решили смеяться под звёздами – потому что им нравился хозяин гостиницы и его компания, а не потому, что они ночевали в сараях и подворотнях, пока Кими не вмешался. Однажды они смогут вернуть ему долг; голод не может длиться вечно, цены стабилизируются, и работа вернётся. Но до тех пор... Гасли неохотно выбрался из-под одеяла. Ночной воздух обжигал его грудь и ноги, пока он натягивал на них рубашку и ботинки. На всякий случай он засунул под рубашку рогатку, державшуюся на тонкой верёвке, которую закрепил на шее, а затем подкрался к люку, ведущему в главный зал гостиницы, и с благодарностью завернулся в тяжёлое пальто с капюшоном, которое Кими оставила рядом с большим мешком из-под зерна. – Пьер, – остановил его Юки. Гасли подпрыгнул. Он думал, что спит. Он приложил палец к губам и шикнул на него. Вряд ли их кто-то услышал бы, но было бы правильно вести себя тихо. – Иди спать, – сказал он мальчику, которого считал своим младшим братом с тех пор, как болезнь и голод унесли жизни их семей. Юки протёр глаза. – Я знаю, что ты занимаешься контрабандой. – Не совсем, – честно ответил Гасли. – Просто помогаю Кими. Это было меньшее, что он мог сделать, и это приносило ему несколько драгоценных монет. С первого дня, когда хозяин гостиницы посвятил его и Окона в свой секрет, он твердил себе, что однажды он действительно "займётся контрабандой". Он уедет далеко от полей, окружавших Альпины, и пересечёт границу, как Ферстаппен и Перес, и вернётся с товарами, которые будут гораздо доступнее легальных аналогов, и при этом получит завидную прибыль. Такова была цена предметов первой необходимости. Но до сих пор эта обнадеживающая мечта ускользала от него. Он был уверен, что он такой же быстрый, сильный и умный, как Ферстаппен, но по какой-то причине они, похоже, не сходились во мнениях. Поэтому лучшее, что он мог сделать, – это собрать контрабанду Кими, избавив трактирщика от риска быть замеченным с контрабандистами, а контрабандистов – от риска попасть в город. Они обменивались деньгами, которых у него самого никогда не было, на окраинах сельскохозяйственных угодий Альпин. – Я скоро вернусь, – пообещал он. – Там нет ничего опасного. – Давай я пойду с тобой, – Юки приподнялся на локтях, готовый встать. – Нет, – твёрдо сказал Гасли. – Почему? – возразил Юки. – Ты же только что сказал, что там нет ничего опасного. Гасли смущённо поморщился. Он сам себя загнал в ловушку. – Для меня – нет, – попытался он выкрутиться. – Я делал это сотни раз. Юки нахмурился. – Не надо меня опекать. Я не ребёнок. Гасли хотел сказать ему, что для него он всегда будет ребёнком, и теперь, когда Окон сам прокладывает себе путь в этом мире, он – единственное, что у него есть, но Юки был прав: покровительствовать ему было бы несправедливо. – В следующий раз, – поклялся он. – Я обещаю. Но Макс и Чеко не ждут тебя сегодня – они могут запаниковать при виде двух человек. По сути, это было правдой. С ростом недовольства среди крестьянства увеличивалось и военное присутствие в тех местах, где контрабандисты раньше чувствовали себя в безопасности. Перес и Ферстаппен имели полное право сбежать – или выстрелить – в неожиданный второй силуэт. Но не поэтому он не хотел, чтобы Юки приходил. И не это он сказал Окуну, когда его друг встретил его на дороге с рюкзаком за спиной и тёмной тканью, закрывающей рот и нос, как в старые добрые времена. – Я увидел свет, – ухмыльнулся Окон в качестве объяснения, имея в виду свечу, которая всегда горела в верхнем окне постоялого двора Кими в ночь сбора пожертвований. – Allez? – Тебе не обязательно было приходить, – улыбнулся Гасли в ответ, ускоряясь, чтобы не отставать от Окона. Но он был рад, что тот сделал это. Благодаря тому, что его друг снова был с ним и они вместе пробирались по неглубоким оросительным каналам и высокой траве на обочинах, всё казалось почти нормальным. В темноте пшеница не выглядела такой унылой и больной. Его друг уже не был похож на студента: старая поношенная куртка, которую Феттель бесчисленное количество раз латал, снова заменила дорожное пальто, предположительно купленное Леклерами. Он не ревновал, в тысячный раз напомнил он себе. Учёба никогда не была его целью, и он искренне радовался здоровому румянцу на щеках Окон. Он просто был рад, что тот вернулся, пусть и ненадолго. На горизонте показалась небольшая рощица, и они повернули в её сторону. Гасли немного замедлил шаг, вспомнив, что он сказал Юки. – Ты же знаешь, Макс и Чеко тебя не ждут, – сказал он Окон. – Может, тебе стоит подождать здесь? Окон посмотрел на него. – Ты думаешь, я не справлюсь с Максом? – Думаю, если они когда-нибудь позволят мне сбегать с ними, мне не стоит спорить с ними, – ответил Гасли, но он весело посмотрел на друга, и они оба поняли, что возражать он больше не будет. Он сложил ладони рупором и издал в тихом ночном воздухе уханье совы. Никто не ответил. Гасли подождал немного, нахмурился и снова издал крик. По-прежнему ничего. Он обеспокоенно посмотрел на Окона, когда они вошли в рощу, которая была на удивление пуста. – Как ты думаешь..? – начал Гасли. – Нет, – покачал головой Окон. – Макс и Чеко не настолько глупы, чтобы попасться. Ну, Чеко точно не настолько глуп. Гасли уже собирался снова прикрыть рот рукой, но его прервал залп выстрелов где-то на севере. Они с Оконом встревоженно переглянулись. – Ну, думаю, это значит, что их не поймали, – прокомментировал Окон. – Пока нет, – мрачно добавил Гасли. Он бросил мешок, натянул шарф повыше, а капюшон – ещё ниже, оставив лишь щель для глаз, и его друг сделал то же самое. Гасли наклонился, чтобы положить в карман несколько камней, и проверил, на месте ли рогатка, висевшая у него на груди. Возможно, разумнее было бы убежать или спрятаться в роще, пока то, что там было, не пройдёт мимо, но разумность ещё никого не спасала. Они бросились прочь от деревьев, пригибаясь к земле, чтобы не попасть в один из оросительных каналов, пролегавших через заражённые поля. На горизонте показались силуэты: двое мужчин верхом на лошадях скакали во весь опор, чтобы держаться на расстоянии от более многочисленной группы позади них. – Они их догоняют, – заметил Окон. – Чёрт. Гасли последовал примеру друга и слегка приподнял голову над краем. Он насчитал пятерых: солдаты в синей форме с винтовками, направленными на убегающих контрабандистов, и мускулистый бульдог, бегущий позади них. Копыта их коней взрыхляли землю, поднимая вокруг себя облако пыли, словно они поднимались из дыма. Гасли нахмурился. Солдатам из Национальной гвардии здесь не место. Он пополз дальше, вглядываясь в длинную пожелтевшую траву, растущую вдоль дороги, и стараясь не высовываться. Контрабандист, в котором он узнал Серхио (или Чеко) Переса, развернулся в седле и открыл ответный огонь по ногам лошадей, в то время как его собственная лошадь в знак протеста встала на дыбы. Он удержал её под контролем и снова развернулся, чтобы прикрыть спину своего товарища, направлявшегося к лесу со стороны Гасли и Окон. – Бросай груз! – услышал он его крик и швырнул свои седельные сумки позади себя, чтобы помешать преследователям. Ферстаппен не обратил на него внимания и погнал свою тяжело нагруженную лошадь дальше, в сторону относительной безопасности. Но первый из солдат не просто не отставал от него. – Им нужна помощь, – Гасли вскочил на ноги и поспешно стряхнул землю с брюк, чуть не упав в неё лицом. – Мы можем добраться до леса, – размышлял вслух Окон. – Отвлечь их там. Гасли покачал головой. – Нет времени, он первым поймает Макса. Ты иди, я его задержу. Окон на мгновение замешкался, его взгляд упал на добычу, которую оставил Перес и которую теперь собирали двое солдат. – Оставь это! – крикнул ему Гасли, у которого при мысли о такой еде заурчало в животе. – Это уже не сможем вернуть! Окон кивнул ему в ответ, развернулся и побежал в сторону деревьев, в то время как Гасли мчался сквозь поникшую пшеницу к наездникам. Он знал, что до них осталось совсем немного. Окон был намного ближе к лесу, но он бежал медленее. Даже если лошадь Ферстаппена доберётся туда раньше нападающего – что было маловероятно, – он может не успеть прийти ему на помощь. Если только Гасли не сможет притормозить вторую лошадь. Он не задумывался о том, насколько сложной может оказаться эта задача, пока не оказался у всех на виду – даже те, кто следил за Ферстаппеном, заметили бы его. Пути назад не было. С бешено колотящимся сердцем он на бегу сорвал рогатку с шеи и стал рыться в кармане в поисках одного из камней, которые взял с собой. Он добрался до дороги и остановился как раз вовремя, чтобы пропустить мимо себя контрабандиста, чьи подковы сердито сверкали в лунном свете. И тут появился солдат. Гасли прищурился, тяжело дыша под каплями пота, стекавшими по его волосам под капюшоном, но не дрогнув, выстрелил в приближающегося врага. – Целься в лошадь! – крикнул Перес, который кружил на своём ржущем жеребце, сойдясь в поединке с одним из противников. Вместо разряженных ружей они выхватили мечи. Гасли сделал так, как ему было велено. Следующий камень с силой влетел в шею животного как раз в тот момент, когда человек, сидевший на нём, резко натянул поводья, чтобы не врезаться в этого неожиданного противника. Животное фыркнуло и заржало, а Гасли увернулся и скатился с дороги на обочину, сопротивляясь желанию остановиться, чтобы перевести дух, прежде чем перезарядить рогатку и выстрелить снова. Это был не меч и не винтовка, но он добился желаемого. Сбитый с толку конь фыркнул и снова встал на дыбы, и, хотя всадник удержался в седле, Ферстаппен успел уйти. – Нет! – крикнул мужчина солдатам, которые не были заняты дуэлью с Пересом и обернулись, чтобы помочь ему. – Преследуйте Ферстаппена! Он бросил сердитый, но заинтригованный взгляд на Гасли, который поспешно втянул голову в плечи, а затем ударил лошадь пятками в бока и продолжил путь. Собака ещё немного постояла на месте, прежде чем ответить на свист хозяина. Гасли уронил голову на колени, тяжело дыша и благодаря небеса за то, что солдат не остановился. Феттель – и даже Кими – сказали бы ему, что он поступил безрассудно и глупо и мог погибнуть, но, чёрт возьми, он чувствовал себя живым. Он поднял руку, чтобы вытереть пот со лба, и смотрел вслед удаляющимся спинам, пока Ферстаппен не скрылся за деревьями. Перес в последний раз бросился на своего противника, а затем он отпустил Чеко и присоединился к своим товарищам, которые следовали за своим лидером – самым быстрым наездником из всех, кого когда-либо знали контрабандисты Red Bull. – Гасли? – он осторожно приблизился, спешился и протянул руку, чтобы помочь ему подняться. Гасли не сводил глаз с тропинки, ведущей в лес. – Может, пойдём за ними? – спросил он. – С Максом теперь всё будет в порядке, – заверил его Перес, вытирая пот со лба. – Мы знаем эти деревья, а Хэмилтон – нет. Но они вернутся за нами, так что нам лучше поторопиться. Перес отправил свою лошадь в ночь, сказав Гасли, что тот знает, где её найти, и они вдвоём поспешили обратно в рощу. Они залегли, Гасли приготовил рогатку, а Перес положил руку на рукоять меча. Они прижались спинами к узловатым корням дерева и стали ждать. Гасли почувствовал, как грубая кора царапает его обнажённую кожу, и с чувством вины осознал, что порвал куртку Кими. – Чёрт возьми, – раздался в темноте разочарованный голос. – Кому-то из нас следовало остаться. Один Red Bull лучше, чем ни одного. – Только если это Макс Ферстаппен, – раздражённо ответил лидер. Гасли нахмурился, глядя на Переса – тот заслуживал такого же признания, как и его товарищ по команде, – но контрабандист, похоже, не возражал. Это была одна из многих черт Серхио Переса, которыми можно было восхищаться: его преданность команде и верность. – Нам нужно разделиться, – приказал офицер. – Проверьте поля, живые изгороди, всё, что только можно. Они не могли уйти далеко. Гасли и Перес замерли, не смея даже вздохнуть, когда две пары сапог прошли прямо мимо их укрытия, прощупывая кусты и ветви деревьев. К счастью, они, похоже, были не так увлечены поисками, как их командир, и лишь мельком взглянули на сплетение корней, скрывавшее их добычу. Гасли с облегчением выдохнул, но тут же замер в панике, услышав сопение и увидев блеск глаз в темноте – собака офицера была рядом. Он с любопытством принюхался к его ногам, а затем издал тихое хрюканье. "Нет, нет, нет, нет, нет", – Гасли отчаянно замотал головой, когда пёс снова заскулил и открыл пасть, чтобы залаять. – Хороший мальчик, – гораздо спокойнее сказал Перес и потянул животное на себя, издавая успокаивающие звуки. Лай прекратился и сменился скулежом и фырканьем, похожим на чихание, когда пёс принюхивался к пальцам Переса. – Хороший мальчик, – снова сказал контрабандист и погладил пса по голове. Он радостно заскулил и плюхнулся Пересу на колени. Гасли недоумённо посмотрел на него. Перес лишь пожал плечами и продолжил гладить собаку. – Я ему нравлюсь, – он почесал довольное животное за ухом, и оно село, чтобы облизать его лицо. – А теперь будь хорошей собакой, Роско, и не говори своему папе, где дядя Чеко, хорошо? Собака тихо хрюкнула, как будто всё поняла. Гасли ещё больше растерялся. – Роско! Собака навострила уши, услышав голос своего настоящего хозяина. Она в последний раз лизнула Переса, неуклюже спрыгнула с его колен и убежала. – Что за?.. – Это капитан Хэмилтон, – прошептал Перес в качестве объяснения.– Лучший офицер Национальной гвардии, судя по репутации и нашему собственному опыту. Он нас раскусил, это точно. Гасли уже собирался снова спросить про собаку, но в листве снова послышались шаги, и Перес поспешно приложил палец к губам. – Здесь никого нет, – пожаловался голос. – Они снова ушли. – Не навсегда. Гасли осторожно вытянул шею, чтобы разглядеть капитана, который сидел верхом на коне на краю рощи. Лунный свет освещал его решительное лицо. – Пойдём дальше, – решил он. – Они где-то здесь. Роско. Он похлопал себя по ноге, и собака потрусила за ним. Перес и Гасли молчали, казалось, ещё несколько часов, не желая оказаться теми, кто совершит ошибку и будет пойман. Затем звук приближающихся торжествующих шагов возвестил о прибытии Ферстаппена и Окона, которые выглядели напыщенными, но очень довольными собой. До Гасли всё сразу дошло. Он оттащил того капитана от Ферстаппена. Он сражался с солдатами. Он сражался с солдатами – и победил. Он вскочил на ноги и радостно бросился на Окона. – Боже мой! – воскликнул он, чувствуя головокружение от переполнявшего его восторга. – Что мы только что сделали?!? Мы только что спасли чёртовых Red Bull!! – Ты что, только что выстрелил в офицера из рогатки? – Окон ответил с таким же восторгом. – Я не знаю! – выпалил Гасли. – Что мы только что, чёрт возьми, сделали?! Боже мой! – Ты молодец, – сказал ему Перес, похлопав его по спине с гораздо большим самообладанием. Для печально известных контрабандистов Red Bull это, вероятно, был просто ещё один день. Для Гасли это была самая большая победа в его жизни. Она укрепила его в мысли о том, что он всегда знал как истину: он мог это сделать. Он хотел большего. – Ты в порядке, Макс? – спросил Перес своего товарища по команде. – Ни царапины, – невозмутимо ответил Ферстаппен. – Но он становится хитрее. – Он ткнул пальцем в сторону, куда направлялся капитан. – И мы потеряли больше половины груза. – Нет, не потеряли, – раздался тихий голос из-за деревьев в роще. – Юки? – Гасли и Окон от неожиданности чуть не уронили друг друга. Мальчик вышел из рощи, волоча за собой наполненные мешки размером вдвое больше его самого, и бросил их к их ногам. – Они чертовски тяжёлые, – пнул он одну из них, раскрасневшись от напряжения. – Юки! – снова воскликнул Гасли. Он был слишком мал, чтобы ругаться матом. – Эти придурки чуть не поймали меня, – продолжил он, не обращая внимания на его слова. – Но я слишком быстр для этих слабаков. Ферстаппен одобрительно хмыкнул. – Тебе бы в Red Bull. Гасли и Окон переглянулись. Гасли должен был вступить в Red Bull, а Юки был его младшим братом, которого нужно было защищать и который должен был находиться в безопасности в гостинице Кими. – Он слишком молод, – быстро сказал он, прежде чем Ферстаппен успел что-то придумать. Юки нахмурился, а Гасли сделал вид, что ничего не заметил. – Но я могу вам помочь! – продолжил он. – Особенно если этот капитан всё усложняет. – Я пошутил, – Ферстаппен нахмурился. – Какая ему разница, поймает ли он ещё одного контрабандиста? – Ты что, не видел на что мы способны?! – недоверчиво спросил Гасли. – Это решать боссу, – напомнил ему Перес. – Может, ты и смог бы справиться с ними в деревнях, но я сомневаюсь, что ты получишь разрешение пересекать границы, и уж точно не Париж, – он отечески положил руку ему на плечо. – Мы не хотим, чтобы тебя подстрелили. Гасли было всё равно, что в него могут выстрелить. Ему были дороги Юки и Кими, а также все те, кому он мог отплатить за их доброту; все те, кому он был должен, и все те, кому он мог помочь. – Никто не знает меня в лицо, – настаивал он. – Так мне будет проще. Ферстаппен пожал плечами. – Скоро узнают. Да, подумал Гасли с железной решимостью. Они это сделают. Потому что он собирался последовать совету Окон, даже если ему придётся идти босиком и ночевать на улице. Он собирался в Париж. Он собирался присоединиться к Сопротивлению. Он собирался сделать что-то такое, о чём будут говорить.