2 глава. Кофе

Боттас Боттас устал. Он весь день провёл на ногах: охранял, патрулировал, защищал улицы от воров, убийц и республиканцев в ботинках, подошвы которых почти стёрлись. Но даже гордая форма Национальной гвардии не вечна, а его форма к тому же была поношенной. Его ноги болели от мозолей, а глаза щипало от напряжения, ведь ему приходилось постоянно быть начеку. Но со всем этим он мог справиться –он делал это уже много лет. Что действительно мучало Боттаса, так это его настрой. Он был идеальным солдатом. Большую часть своей жизни он хорошо выполнял приказы, усердно тренировался, и к его навыкам не было никаких претензий. Это заметили ещё в юности, когда он перешёл из обычного ополчения в Национальную гвардию в звании сержанта, о чём он даже не смел мечтать. А потом об этом забыли. Не то чтобы гвардия или какая-либо другая часть режима были ему чем-то обязаны – он это знал. Ему было бы неприятно думать, что он неблагодарно относится к системе, которая помогла ему выбраться из нищеты. Он должен был – и чувствовал – что для него большая честь быть частью этой системы. Почти два десятилетия он был самым преданным подчинённым, на которого только мог рассчитывать офицер. Он усердно работал и делал всё возможное, чтобы доказать свою ценность, никогда не позволял необдуманным амбициям ставить свои нужды выше нужд страны. Эгоизм был не в его характере. Но, возможно, ему следовало бы быть эгоистом. Он вздохнул. Боттас гордился собой, но Боттас устал. – Все в порядке? Кто-то заговорил, стоя напротив грязного стола, словно не решаясь сесть. Боттас поднял глаза и сразу узнал его. Молодой Джордж Рассел был одет в такую же форму, как и он сам, – в тёмно-синее пальто с портупеей и красными эполетами, – хотя вскоре его заменят на лейтенантскую. Он был восходящей звездой, как когда-то Боттас, и привлёк внимание генерала Вольфа – повышение было неизбежным уже больше года. Боттас улыбнулся ему и жестом пригласил сесть. – Я принёс тебе кофе, – Рассел положил на стол небольшой мешочек с зёрнами и нерешительно пододвинул его к нему. На его лице читалось извинение. Боттас почувствовал себя виноватым. Ему нравился этот парень, и если он и дал понять, что хочет, чтобы тот извинился, то сделал это совершенно непреднамеренно. Расселу не за что было извиняться. Он превзошёл всех в своём звании и многих в звании выше и заслужил любое повышение, которое ему полагалось. Рассел не был виноват в том, что Боттас наскучил системе. – Спасибо, – он заставил измученные мышцы лица растянуться в благодарной улыбке. – Вам не стоило этого делать, это, должно быть, дорого обошлось. Рассел пожал плечами. – Не так дорого, как могло бы быть, – сказал он ему. – Ты знаешь Латифи? Его дядя – торговец. Просто невероятно, сколько всего он может найти для тебя по ценам ниже рыночных. Боттас усмехнулся про себя. Рассел довольно скоро поймёт, что верить в то, что такие вещи на 100% законны, – это безумие, и парень будет испытывать отвращение к себе за то, что участвует в этом, но сегодня Боттас не мог заставить себя быть таким же ярым противником этой идеи, как обычно. Контрабандисты подрывали экономику и были настоящим проклятием для законопослушных граждан, которые с трудом сводили концы с концами, но сегодня у Боттаса не было сил. А пока он будет наслаждаться подаренным ему кофе, а Рассел сможет избавиться от чувства вины, которое он вообще не должен был испытывать. Пройдет совсем немного времени, и Латифи (и все остальные, кто связан с продажей кофе по низким ценам) будут благодарить судьбу за то, что Рассел – их друг. Моральных принципов этого парня и его глубокой преданности монархии будет достаточно, чтобы заковать в цепи любого, кто поймет, что их деятельность выходит за рамки закона. Именно из-за такой преданности Боттаса никогда не приглашали в круг тех, кому сопутствовала 'удача' в торговле: все знали, что он любит мерседесовскую монархию и готов умереть, защищая её законы. Он сделал это – не так ли? Он сделал это. Он просто устал. – Тебе нужно отдохнуть, – Рассел заметил его настроение. – Утром ты почувствуешь себя лучше, особенно после этого. Да, – решительно подумал Боттас, – так и будет. Сегодня он был разочарован тем, что ему снова отказали в повышении, но завтра это уже будет в прошлом. Не то чтобы он чего-то ждал. Он был полезен на своей должности и был счастлив. Однако он не последовал совету Рассела. Возвращаться в казарму было бы как-то одиноко – ещё более одиноко, чем сидеть в одиночестве в тенистом гостинице на задворках Парижа, ковыряя комковатую кашу, пока новые посетители нервно поглядывают на его форму. Те, кто заходил сюда чаще, не обращали на него внимания. Может, он и солдат, но он здесь не для того, чтобы создавать проблемы. В последнее время он часто бывал здесь, поскольку капитану Хэмилтону было поручено подавлять мятежные настроения в крестьянских деревнях. Это занимало его и отвлекало от Парижа, а также от продолжающегося расследования в отношении банды контрабандистов, которые называли себя Red Bull и всё больше раздражали его. Если подумать... Боттас виновато посмотрел на мешочек с кофе. Если бы капитан был здесь, он бы ни за что не принял его. Но Льюиса Хэмилтона здесь не было, и это, пожалуй, было главной причиной усталости Боттаса. Капитан ценил его больше, чем кого-либо другого, даже несмотря на то, что Боттас был всего лишь сержантом, а Хэмилтон – любимцем генерала, и одного его присутствия было более чем достаточно, чтобы сохранять позитивный настрой и смело встречать каждый новый день. Но сейчас он всё больше времени проводил за пределами городских стен, и вскоре Рассел стал помогать ему во всём остальном, так что у Боттаса не осталось веских причин для общения с человеком, которым он так восхищался. Возвращаться в казарму было одиноко, потому что Хэмилтона там не было. Весь город был одинок, потому что Хэмилтона там не было. – Валттери Боттас. Во второй раз за вечер голос раздался с другого конца стола, и во второй раз Боттас узнал его. Но обладатель этого голоса не стал извиняться, а сел поудобнее, и в его глазах светилось дружелюбие, которого Боттас не видел у солдат Национальной гвардии. На самом деле он не видел этого человека почти семнадцать лет, с тех пор как был молодым солдатом регулярной армии, а его старый друг ещё не отвернулся от тягот войны. Он часто задавался вопросом, что с ним стало и что было бы с самим Боттасом, если бы он прислушался к его просьбам сделать то же самое. – Себ! – воскликнул он в удивлении и радости. – Что ты здесь делаешь? – Ищу тебя, – улыбнулся Феттель. – Симпатичная форма. – Симпатичные... волосы, – ответил Боттас, безуспешно пытаясь найти что-то хорошее, что можно было бы сказать о его потрёпанной крестьянской одежде. Феттель рассмеялся. – Спасибо, я сам их отрастил. – Как ты меня нашёл? – живо спросил Боттас, на мгновение забыв об усталости. – Как твои дела? – Лучше, чем у многих, – ответил Феттель. – Хотя мне жаль, что я не смогу угостить тебя выпивкой. Арендная плата в Париже даже выше, чем я ожидал. – Не беспокойся об этом, – поспешно заверил Боттас и уже подозвал официантку, чтобы самому заказать напитки. – Это мой город, так что вы мой гость. – Если ты так говоришь, – ухмыльнулся Феттель. Боттас пропустил эту ухмылку. – Но я тебе отплачу. Должен тебя предупредить – боюсь, я хочу попросить у тебя не просто выпивку. – Позже, – взмолился Боттас. – Давай сначала поговорим. Ночь в таверне с Себастьяном Феттелем после долгого расставания, когда Боттас даже не знал, жив ли тот, была именно тем, что ему было нужно. Возможно, их пути разошлись много лет назад, но Феттель по-прежнему говорил с ним как с самым близким другом, и Боттас вскоре понял, что сам до сих пор считает их друзьями. На лице Феттеля не было одиночества, и это тепло передалось его собеседнику, который всего несколько часов назад чувствовал себя забытым всем миром. Рассказ о времени, проведённом в гвардии, человеку, который так рад за него, послужил напоминанием обо всём хорошем, что он сделал, и о том, как сильно он на самом деле любил свою работу. Но в то же время Феттель был достаточно внимателен, чтобы уловить горько-сладкий привкус его нынешнего положения и выразить мотивирующее сочувствие, на которое мало кто способен. Было приятно слышать, что его друг принял правильное решение – возможно, ему не хватает денег, но его душа стала богаче. Ни один из них не говорил о июне 1832 года. Хотя Боттас гордился своим участием в подавлении потенциально катастрофического восстания, он был уверен, что Феттель был бы рад не участвовать в боях против собственного народа на баррикадах. Это было наглядным примером того, почему он ушёл из армии, а Боттас остался: первый не хотел участвовать в бессмысленном насилии, а второй понимал, что иногда бессмысленное насилие повстанцев можно остановить только таким же насилием. Он был уверен, что они оба согласятся с тем, что провал восстания – это хорошо; лучше снести баррикаду, чем возвести гильотину. Но были и другие, более приятные темы, чем июнь 1832 года, поэтому ни один из них не заговорил об этом. – Кажется, ты счастлив, – заметил Боттас. Феттель, с которым они служили в армии, когда-то был вспыльчивым молодым человеком, ещё до инцидента с Уэббером, но Боттас всегда помнил его как жизнерадостного человека. Он был рад, что, похоже, ничего не изменилось. – Да, – задумчиво ответил Феттель. – Хотя у каждого свои проблемы. Боттас с любопытством нахмурил брови, когда ему в голову пришла одна мысль. – Ты смог устроиться на работу, будучи дезертиром? Я почти не сомневался, что ты где-то в тюрьме – или того хуже. – Я не хочу просить своего старого друга из Национальной гвардии притворяться, что он ничего не знает о поддельных документах, – смущённо улыбнулся Веттель. – Так что я просто скажу, что да, в сельской местности дезертиры ухаживают за животными. – Я сделаю вид, что не понял этого, – Боттас улыбнулся в ответ. – Если я и буду закрывать на что-то глаза, то только на тебя. – Я рад, – Феттель продолжал выглядеть ещё более смущённым, и теперь в его голосе слышалась настоящая нервозность. – Кстати, о тюрьмах... – У тебя ведь нет проблем, правда? – обеспокоенно воскликнул Боттас. – Неужели из-за этого я тебе нужен? – Не у меня, – поправил его Феттель. – Но да. – Не у тебя? – Боттас нахмурился. – Когда-то ты был мне как брат, но я не могу оказывать услуги всем подряд в Париже. – Я знаю, – заверил его Феттель. – И пойму, если ты откажешься. Я не хочу подвергать тебя опасности, мне жаль, что я вообще об этом прошу. Я бы придумал другой способ, если бы мог, но я не знаю, сколько у меня времени. – Что такое? – спросил Боттас. – Мне нужно попасть в тюрьму, – признался Феттель. Боттас чуть не подавился своим напитком. Он ожидал многое, но только не этого. – Я знаю, – поморщился его старый друг. – Звучит не очень, да? Это глупо, мне не стоило об этом упоминать, но... В его глазах отразилась целая гамма эмоций, пока он боролся с самим собой. – Ты когда-нибудь видел, как кто-то погибает в бою? – спросил он наконец. – Не просто сослуживец – хотя это тоже ужасно, – а кто-то, кто действительно был тебе дорог. – Да, – ответил Боттас. – Мой дядя. Он умер прямо у меня на глазах. Он хорошо это помнил. Пуля попала прямо в голову, и Боттас едва успел осознать случившееся, как человек, который привёл его в армию, безжизненно рухнул на землю. Судя по выражению лица Феттеля, он тоже хорошо его помнил. Он сглотнул. – Представь, что ты узнал, что он, возможно, жив. Боттас серьёзно посмотрел на него. – Ради этого я мог бы даже в тюрьму проникнуть. – Мне нужно найти его, Валттери, – умолял Феттель. – Я должен как-то ему помочь. Возможно, ты – мой единственный шанс хотя бы поговорить с ним. Боттас колебался. Дружить с кем-то, кто настолько ужасен, что в итоге оказался в тюрьме, было не в духе Феттеля, и он не удивился бы, если бы кто-то злоупотребил его добротой. С другой стороны, простое сочувствие не вызвало бы у него таких проблем. – Почему его арестовали? – спросил он. Феттель поежился. Это был плохой знак. – Революция, – признался он. – Он участвовал в восстании в июне 32-го. Боттас нахмурился ещё сильнее. – Я не думал, что ты поддерживаешь их идеи. Я думал, ты хочешь мира для всех людей. – Для всех людей, – повторил Феттель. – Трудно сохранять спокойствие, когда тебе нечего есть. – Трудно сохранять спокойствие, когда толпа отрубает тебе голову, – заметил Боттас. – Ты же знаешь, я никогда не был поклонником мадам Гильотины, – заверил его Феттель. – Но ты проделал весь этот путь ради кого-то, кто является её поклонником? – Валттери, – он протянул руку в мольбе. – Ты уже должен знать, что мир не так прост, как мы думали. Я не прошу тебя устраивать революцию. Когда придёт время – а я боюсь, что оно придёт, – я даже не прошу тебя не выступать против. Я просто прошу тебя помочь мне найти моего друга. Тогда тебе больше не придётся со мной видеться, – он помолчал, а потом тихо добавил. – Хотя я надеюсь, что придётся. - Боттас в раздумьях смотрел на кофе, который согревал его руки, а звуки веселья Рассела и остальных то доносились до него, то затихали. Он устал, ему было одиноко, и он уже соглашался на услуги, которые оказывались в ущерб закону и порядку. И он уже погряз в предательских пораженческих мыслях о том, что режим бросил его после стольких лет преданности. Но он по-прежнему был предан. По крайней мере, Валттери Боттас был предан. Оказать какую-либо помощь осуждённому преступнику, особенно тому, кто стремится подорвать стабильность всему режиму, было бы величайшим предательством. Если бы Хэмилтон был здесь... Он оглядел офицерскую столовую. Если бы Хэмилтон был здесь, что бы он сделал? Сдал бы он Феттеля? Феттель тоже бросил его, напомнил он себе. Вот только он этого не делал – он умолял своего друга дезертировать вместе с ним. Отказался Боттас, и Феттелю, как дезертиру, ничего не оставалось, кроме как исчезнуть. Да, он мог бы попытаться найти его раньше, ради их дружбы, а не ради помощи в незаконном проникновении, и, возможно, в чём-то похуже, но всё же… он прекрасно понимал, что не многие рискнули бы жизнью ради приятной встречи. Феттель даже не знал, что он в Париже. Если бы он всё ещё служил в регулярной армии и воевал за границей, то искать его было бы бессмысленно. Боттас прочистил горло. Национальная гвардия отдавала приказы, потому что он был их солдатом. Они не доверяли ему, никогда лично не просили его о помощи и никогда не благодарили за неё – только Хэмилтон оказывал ему такую честь. Но Хэмилтона здесь не было. А Феттель был. Феттель доверял ему, даже спустя столько времени – даже когда его просьба могла привести к аресту, он всё равно доверился ему. Пока Национальная гвардия занималась продвижением молодого Джорджа Рассела и отправляла своего лучшего капитана на охоту за контрабандистами, в то время как их собственные ряды торговали контрабандой, Себастьян Феттель каким-то образом заставил своего старого друга забыть обо всём этом на несколько приятных часов. Возможно, гвардия больше не нуждалась в нём, но Феттель нуждался. Он принял решение. Допив остатки кофе и зачерпнув ложкой остатки каши, он поднялся на ноги. – Сержант Боттас? Рассел повернулся, обнажив грудь и продолжая чистить зубы. – Ночная смена ещё не закончилась. –Я знаю, – ответил Боттас. –Я вернусь до того, как она закончится. Мне нужно увидеться с другом. Это был всего лишь один человек, и он был нужен Феттелю. В конце концов, он не просил его устроить революцию. Гасли – Ты не выглядишь счастливым, – осторожно заметил Окон. Он, Гасли и Юки вернулись в таверну с раскрасневшимися лицами и мешками, полными контрабанды. Они всё ещё были в восторге от своего приключения. Однако Кими, как ни странно, это не беспокоило. Гасли замялся. – Как думаешь, может, нам стоило попытаться поторговаться с ними? Кими приподнял бровь. – Я думаю, ты дурак. – О, –Гасли разочарованно вздохнул. – Прости. В следующий раз... – В следующий раз я сама схожу, – перебил его Кими. –Что? – воодушевление улетучилось, просочившись сквозь неровные половицы в темноту. Он больше не чувствовал себя Давидом, сражающимся с Голиафом; он был просто бедным молодым человеком, который не мог стать контрабандистом, а теперь, возможно, даже не сможет с ними встретиться. –Почему? Я могу пойти – я всегда ходил. Я буду лучше торговаться! – Иди куда хочешь, – проигнорировал его Кими. – Но не вини меня, если ты будешь драться с солдатами. Гасли нахмурился. – Так вот почему ты злишься? Из-за того, что мы дрались с солдатами? – Я не злюсь, – пожал плечами Кими. – Я просто считаю тебя глупым. – Ты тоже дрался с солдатами, – напомнил ему Гасли. – Все когда-нибудь бывают глупыми, – небрежно сказал он. – Только после этого ты извлечёшь из этого урок, если не умрёшь. – Ну, мы же не умерли, – заметил Гасли. –Могли бы, –ответил Кими. – Тогда бы Себ ударил меня и забрал весь мой алкоголь. Так что ты не будешь собирать для меня деньги, пока я не буду уверен, что ты способен на это. – Ты бы всё это потерял, если бы мы этого не сделали, – попытался вразумить его Окон, протягивая мешок, который он так и не поставил на землю. – Мне всё равно, – ответил ему Кими. – Мы могли потерять Макса и Чеко, – добавил Гасли. – Мне всё равно. –То есть ты хочешь, чтобы Национальная гвардия разгуливала здесь и забирала всё подряд? – Гасли начал терять терпение. – Кто их остановит, если не мы? – Мне всё равно. – А как же революция? – выпалил Юки. Кими и глазом не моргнул. – Мне всё равно. – Тогда на что тебе не всё равно?! – взорвался Гасли. Кими на мгновение замолчал, разглядывая их троих. – Ты наказана, – сказал он наконец. – Что? – Гасли был слишком ошеломлён, чтобы злиться. – Ты не можешь нас наказать, мы тебе не дети. – Ну сам смотри, – проворчал Кими. – Хочешь оставаться в моей гостинице? Оставайся. – Он перевёл взгляд на Окона. – Ты тоже. –Он даже не живёт здесь! – Мне всё равно, – ответил Кими. На самом деле трактирщик мог ничего не делать, чтобы остановить Окон от возвращения в свою комнату, и у Гасли почти возникло искушение пойти за ним, но это было бы неразумной тратой денег, даже если бы они у него были. Положив тяжёлое пальто обратно за дверью Кими и спрятав мешки на место в подвале, он с унылым видом поднялся обратно на чердак. Это ничего не изменит, – сказал он себе, хотя в тот момент ему казалось, что всё потеряно. С благословения Кими или без него, с местом среди контрабандистов или без него, он собирался выбраться отсюда и что-то изменить. Любым образом. – Тебе не стоит спорить с Кими, – тихо сказал Юки. – Я знаю, – вздохнул Гасли. Ему было невероятно неприятно из-за этого –хозяин редко указывал им, что делать, а если и указывал, то всегда по веской причине. – Но всё же... Я просто хочу, чтобы он не обращался со мной как с ребёнком. Юки бросил на него взгляд. – Вы все обращаетесь со мной как с ребёнком. – Это другое, – сказал ему Гасли, наверное, уже в сотый раз. – Я должен защищать тебя – я обещал. – Может, Кими тоже хочет защитить тебя, –предположил Юки. – Сомневаюсь, – усмехнулся Гасли. – Он просто намеренно усложняет ситуацию. И я не нуждаюсь в защите. – Я тоже, –Юки снова бросил на него тот самый взгляд. – Но это тебя не останавливает. Гасли в задумчивом раздражении потёр виски. Было приятно осознавать, что упрямый хозяин гостиницы действительно заботится о нём так же, как он о Юки, но это не помогало ему в сложившейся ситуации и заставляло чувствовать себя ещё более виноватым за то, что он накричал на него. Он лежал без сна, глядя на звёзды через дыру в потолке. Феттель продал несколько безделушек, которые у него были, чтобы заплатить за аренду жилья в Париже и за поездку в одной из повозок торговцев. Возможно, Гасли встретит на дороге такого же торговца, который будет достаточно щедр, чтобы предложить ему то же самое в обмен на его куртку или даже рубашку – дни становились всё жарче, и в столице наверняка найдутся места, где можно укрыться от дождя. Он устало потёр глаза. Кого он обманывает? Эти вещи до сих пор у него, потому что никому другому они не нужны. Это хорошо; идти пешком не проблема – по крайней мере, для него. И идти будет только он. Он виновато посмотрел на спящего Юки, который издавал странные звуки, когда видел сны. Гасли надеялся, что снова встретит Окона, когда тот вернётся в университет, но если с этим мальчиком что-нибудь случится, он никогда себе этого не простит. Ему было бы лучше остаться в Альпине, где Кими и Феттель могли бы присматривать за ним. Если подумать, ему было интересно, остался ли Феттель в Париже; сможет ли он встретиться и с ним, или же этот миролюбивый человек просто попытается отправить его домой. Скорее всего, второе. Если бы действительно кто-то планировал восстание, Феттель попытался бы отправить домой всех, и богатых, и бедных. Он бы не хотел нарываться на неприятности. На самом деле это была ещё одна причина, по которой Гасли следовало уехать как можно скорее: когда фермер вернётся и узнает, что он напал на солдата, пусть даже с рогаткой, ему придётся несладко –гораздо хуже, чем если бы его задержала Национальная гвардия. Он был готов к аресту, боли, даже к смерти. Он предпочёл бы избежать разочарования в глазах того, кем он восхищался. Поэтому он не стал бы ждать возвращения Феттеля и не стал бы ссориться с Кими по этому поводу. Он бы с удовольствием провёл несколько последних дней с Юки, а потом уехал бы глубокой ночью, без неловких прощаний. Феттель Это была таверна у старой баррикады, где Феттель договорился встретиться с Боттасом. Он не мог прийти в офицерскую столовую, а в его собственном жилище было слишком много сомнительных личностей, чтобы чувствовать себя в безопасности. Владелец этой таверны был ветераном 1932 года, как и он сам, а посетитель, который подсказал ему, где лучше искать людей Вольфа (студент постарше по имени Даниэль Риккардо), похоже, совсем не нервничал, вступая в разговор о получении информации о печально известной тюрьме. Именно студенты, как Валттери рассказал ему во время их совместной прогулки по Парижу, установили памятник на баррикаде, и в пабе часто бывали люди, разделявшие их взгляды. Было бы глупо полностью доверять этому месту, но в его нынешнем положении это казалось лучшим вариантом. Он тепло поприветствовал Боттаса, когда тот вошёл и выглядел неуверенным в том, стоит ли ему здесь находиться. Кубица настороженно наблюдал за ними из дальнего конца бара, как и двое студентов в красных жилетах, которые подошли поздороваться с ним. – Гвардия? – более смуглый из них облокотился на полированное дерево. – Я думал, мы здесь все друзья. – Это общественная таверна, – заметил бармен, хотя сам, похоже, был не в восторге от этой идеи. – Я не могу отказывать платежеспособным клиентам из-за того, что они в форме. Его товарищ – тот, что помоложе, с трёхцветной банданой, – снова бросил на Боттаса беспокойный взгляд. – Даже в Le Grand Prix? – тихо спросил он. – Даже после того, что произошло? – Я знаю, что произошло, – напомнил ему Кубица. – А почему, по-вашему, я позволяю вам, детишкам, занимать половину моего паба и обсуждать опасную политику? Первый студент пожал плечами. – Мы покупаем много вина. – Но это довольно опасно, – согласился другой. – И мы не сможем купить вино, если будем в Ямах. Бармен вздохнул, как человек, который наконец уступил давнему требованию. – Я не позволю никому подняться наверх, – пообещал он. – Всё в вашем распоряжении, если вы пообещаешь не занимать весь этаж и не пытаться пропагандировать свои идеи моим клиентам. Продолжайте болтать там, наверху, и солдатам не придётся вас беспокоить. Студенты торжествующе переглянулись. – И тебе лучше продолжать покупать много вина, – добавил Кубика. – Так и будет, – заверил его первый студент, плавно подмигнув одним из своих тёмных глаз. – Сейчас мы возьмём ещё несколько бутылок. – Норрис и остальные скоро будут здесь, – вспомнил его друг. – Можешь их позвать к нам? Кубица согласился, и двое студентов ударили кулаками, прежде чем взять четыре бутылки и подняться по узкой шаткой лестнице, которая вела от бара. – Ты очень убедителен, Леклер, – крикнул им вслед бармен. – Надеюсь, однажды ты применишь это умение с пользой. Парень в бандане повернулся и улыбнулся ему, его глаза блестели. – Я уже это делаю. Он подмигнул Кубице, получилось не так удачно, как у его друга, но всё равно очаровательно, а затем продолжил подниматься по лестнице. Феттель поймал взгляд Кубицы, и бармен снова переключил внимание на него и Боттаса. – Леклер? – с любопытством спросил Феттель. Он знал эту фамилию: богатая семья, с которой Окону посчастливилось познакомиться в нужное время, чтобы воспользоваться их альтруизмом. Значит, это был один из друзей, о которых Окон так оживлённо рассказывал, – тех, кто говорил о революции. – Он хороший парень, –осторожно сказал бармен. – У него большие мечты. – Мы не представляем опасности, – заверил его Феттель. – Валттери – мой друг. – Он понизил голос, чтобы говорить в том же тоне, что и Леклер. – Он знает Ямы. Я не знал, где ещё мы могли бы поговорить об этом, иначе мы бы не стали беспокоить вас своим присутствием. – А, – Кубица понимающе приподнял брови. – Ну, вам, наверное, нужен вон тот столик. Он указал на дальний угол, где в первый раз, когда Феттель оказался в этом месте, собрались студенты. Этот угол был немного обособлен от остальной части таверны: большая опорная балка отбрасывала тень и частично прикрывала тех, кто сидел у стены. Здесь было достаточно уединенно, а в Le Grand Prix было достаточно голосов, сливающихся в болтовню, чтобы это соответствовало их целям. – Ну? – Феттель наклонился над маленьким столиком. – Ты что-нибудь выяснил? Боттас кивнул, нервно оглядываясь на людей, которые так же нервно смотрели на него. – Ты был прав, – ответил он. – Заключённый 14: Ф. Алонсо. Сердце Феттеля подпрыгнуло так высоко, что могло бы вылететь из груди. – Он жив! –воскликнул он. Он изо всех сил старался не верить в это, не давать себе надежды с тех пор, как впервые услышал расплывчатое описание заключённого, который распускал слухи о восстании. Это мог быть кто угодно, говорил он себе. Но это не мог быть никто другой. Только Алонсо мог так долго сдерживать себя, не теряя запала. Только Алонсо мог так далеко планировать, сеять инакомыслие по крупицам, пока не наберётся достаточно заключённых, чтобы его семена начали прорастать. Если бы сейчас было подходящее время для обсуждения революции, Феттель не удивился бы, узнав, что Алонсо с самого начала планировал именно это. – Недолго осталось, если генерал Вольф услышит то же, что и ты, –прокомментировал Боттас, но потом увидел выражение лица Феттеля. – Я шучу. Я до сих пор о нём не слышал; тот, кто рассказывает об этом таким, как ты, умалчивает об этом от таких, как я. Феттель вздохнул с облегчением, хотя и знал, что рано или поздно ситуация выйдет из-под контроля – Национальная гвардия не дураки. – Я могу передать ему сообщение, – предложил Боттас. – Полагаю, он умеет читать? Феттель задумался. Это было разумное решение, а он обычно поступал разумно, но, зайдя так далеко, он не хотел, чтобы всё закончилось на письме. Он пятнадцать лет думал, что его друг мёртв, – он хотел увидеть его лицо, поговорить с ним. Письма можно написать и позже. – Можешь провести меня в Ямы? –серьёзно спросил он. Это не было бы штурмом Бастилии, но если слухи могли просочиться сквозь запертые тюремные двери, то Феттель каким-то образом мог бы найти способ проникнуть внутрь. У него не было плана, но он был у Алонсо. И если у Алонсо был план, то он включал в себя нечто большее, чем просто воссоединение Кими и Феттеля с их другом. Гасли После этого на удивление легко было сохранять бодрость духа. Следующие пару дней пролетели как во сне; это была светлая, неземная пауза перед началом реальной жизни. Приближалась середина лета, и с изменением погоды в гостинице Кими появилось несколько столь необходимых постояльцев, направлявшихся в Париж или из Парижа, а также капитан Хэмилтон в поисках Ферстаппена и Переса, из-за чего у солдат иногда возникала жажда. Впрочем, Ферстаппена и Переса это особо не беспокоило. Гасли и Окон стояли за барной стойкой, пока Юки подметал пол (его обычная невинная уловка, чтобы обчистить карманы), когда вошли два гонщика Red Bull. Перес проводил Кими в подсобку, а Ферстаппен небрежно прислонился к барной стойке, как будто он и не подозревал, что является одним из самых разыскиваемых людей во Франции. – Текила? – спросил Гасли. – Не сейчас, – отказался контрабандист. – Мы ненадолго, нам просто нужно было попросить Кими одолжить нам его повозку. Эти придурки прострелили колесо нашей, а нам нужно кое-что доставить в Париж. – Удачи тебе в попытках его переубедить, – ответил Гасли. –Я даже не могу уговорить его вернуть мне обувь. Окон усмехнулся. – Это не смешно, – упрекнул его Гасли, но, решив не останавливаться на достигнутом, всё же согласился, что это довольно забавно. Ферстаппен пожал плечами. – Полагаю, миром правят деньги. – Кими не интересуют деньги, – возразил Окон. – Кими всё равно, – согласился Гасли. – Тогда, может быть, его не волнует и его повозка, – предположил Ферстаппен. Гасли и Окон переглянулись. Может, его и не волновала его повозка, но его волновали люди, которые предъявляли к нему требования. Понятное дело, именно поэтому Перес был в подсобке, а Ферстаппен – здесь. В старшем контрабандисте было что-то располагающее, чего не было в его дерзком напарнике. Что-то такое, что помогало заключать сделки и притворяться невинным. – Что ж, если ты это понял, – прокомментировал Гэсли. – Я бы не возражал, если бы меня переправили контрабандой. На самом деле это была не шутка. Кими делал вид, что ему всё равно, но он знал, что, как только он попытается улизнуть, хозяин гостиницы будет следить за ним, как ястреб. В конце концов ему придётся уйти, но было бы приятнее просто исчезнуть, не споря с человеком, которому он практически обязан жизнью. Однодневная поездка с Red Bulls была бы гораздо комфортнее, чем ночёвка на обочине или пеший поход после наступления темноты – даже если его ботинки не исчезнут таинственным образом в ту ночь, когда Кими решит, что тот никуда не уйдёт. Ферстаппен задумался. – Это будет стоить тебе денег. Гасли закатил глаза. – Меня это не удивляет. – Почему бы тебе просто не попросить его богатого друга заплатить? – Ферстаппен указал на Окона, который всё ещё добросовестно мыл стаканы, хотя и не был помощником Кими. Гасли вздохнул. Это было заманчиво – очень заманчиво. Судя по тому, что сказал Окон, семья Леклера была достаточно добра и богата, чтобы с лёгкостью оплатить проезд в карете для друга своего подопечного. Но он был слишком горд, чтобы принять милостыню от тех, кого он мечтал свергнуть, и поэтому неохотно решил, что лучше пойдёт пешком. – Стал бы ты просить денег у богатого парня, пока у тебя ещё были ноги? –спросил он, прекрасно зная, что Ферстаппен не стал бы – у него тоже была гордость. – Думаю, нет, – согласился контрабандист. – Что ж, – Гасли улыбнулся ему уголком рта. – Увидимся в Париже. Возможно, нам понадобится эта тележка для баррикады. Он с трудом подавил желание настоять на своём и напомнить Ферстаппену, что тот у него в долгу. Он уже знал, что собирается сделать, и в этот список не входило выпрашивание денег у контрабандистов. – Чеко сказал, что ты собираешься устроить революци», – прокомментировал Ферстаппен. Гасли усмехнулся. – Не думаю, что я настолько важен, чтобы действительно её устроить, но я точно к ней присоединюсь. Ферстаппен замялся, оценивающе глядя на него. – Как ты обращаешься с оружием? – спросил он наконец. – Я могу быть хорош в этом, – ответил Гасли, заинтригованный вопросом. – Ты вообще когда-нибудь держал его в руках? – Фертаппен выглядел сомневающимся. Теперь настала очередь Гасли колебаться. Ответ был отрицательным. Но в какой-то момент так было со всеми, даже с этим опытным контрабандистом. – Я быстро учусь, – пообещал он. – Да ладно тебе, ты же сам когда-то был на моём месте, помнишь? Ферстаппен снова посмотрел на него. – Попасть в Париж становится всё сложнее, – задумчиво произнёс он. – Этот капитан Хэмилтон – настоящая заноза в заднице, и у них ещё появился новый старший инспектор. Смена власти могла бы значительно облегчить ситуацию, – он серьёзно посмотрел на Гасли. – Если ты действительно готов, революция может пойти на пользу всем нам. – Тогда ты поможешь? – с надеждой спросил Гасли, понизив голос до возбуждённого шёпота. – Мы контрабандисты. Предполагается, что нас не должна волновать политика; мы вмешиваемся, только если это окупается. Но.. – Ферстаппен решительно кивнул. – Мерседесу слишком долгое время было легко. Встретимся сегодня вечером в дороге; я проверю тебя. Если ты вполне способный, чтобы того стоить, я доставлю тебя в Париж бесплатно. Гасли чуть не подпрыгнул от радости. Затем взгляд Ферстаппена устремился вверх, и он внезапно напрягся. Гасли проследил за его взглядом и увидел, что дверь таверны распахнулась и в проёме появились двое мужчин в синей форме. Ферстаппен нырнул за барную стойку, опрокинув стаканы Окона и сильно ударившись головой о голень Гасли. Из задней комнаты вышел Кими, явно не впечатлённый происходящим. Он встретил вошедшего мужчину – солдата, которого Гасли, как ему показалось, видел несколько дней назад, – на середине комнаты, решительно встав между этим незваным гостем и более желанным гостем, лежавшим на полу у ног Гасли. – Ты видел этих людей? – солдат ткнул в лицо Кими ужасно плохо нарисованными изображениями Ферстаппена и Переса. Гасли фыркнул от смеха. Кими отпрянул, возмущённый вторжением в его личное пространство. – Нет, –честно ответил он. – Они буквально только что были в твоём пабе, –раздражённо ответил солдат. –Как ты мог их не заметить? Кими пожал плечами. – Я был в туалете. – Что? Гасли с трудом сдерживал смех. У него вырвалось что-то вроде хихиканья, и он старался не смотреть на Окона. Солдат перевёл на него взгляд, но ничего не вспомнил. В ту ночь было темно, и он хорошо спрятал лицо от лунного света, пробивавшегося сквозь облака. Для этого человека Гасли был просто ещё одним выскочкой-крестьянином, который только усложнял ему работу. – Ладно, – процедил он сквозь зубы. – А что насчёт этого? Он поднял ещё одну фотографию. Гасли не узнал его, но он был до боли похож на Иисуса. Кими снова пожал плечами. – Это был долгий поход в туалет. Гасли потерял самообладание. Он поймал взгляд Юки, сидевшего в другом конце комнаты, и они оба расхохотались, чем рассмешили и Окона. Солдат раздражённо отбросил бумагу. – Не смей дерзить мне, Райкконен, – предупредил он. Кими это не смутило. – Ну и ладно, тогда не задавай мне глупых вопросов. Так ты собираешься купить выпивку или уходишь? Он повернулся к мужчине спиной и прислонился к барной стойке. – Не понимаю, что тут смешного, – сказал он, косясь на Гасли. – Я правда был в туалете. Это снова заставило их хохотать. Гасли был рад, что выбрал этот день для своего последнего дня в Альпине. Светило солнце, и они были счастливы; они смеялись над Кими, над солдатами и друг над другом. Ему очень хотелось вернуться в это время после того, как они выиграют войну, и это придавало ему сил, когда он заканчивал писать письмо (скорее на ощупь, чем глядя – сегодня луна скрывалась за облаками) и убирал рогатку под рубашку. Если повезёт, он сможет поймать на завтрак кролика или другое мелкое полевое животное –или любого солдата, который попытается встать у него на пути. Он усмехнулся про себя и осторожно откинул люк, спустившись сначала по лестнице на первый этаж, а затем по ступеням в главную таверну. В конце концов, это был не сон, а реальность. Фигура у барной стойки заставила его подпрыгнуть от неожиданности, но Кими, похоже, спал. Он замедлил шаг, чтобы не разбудить его, и бесшумно подкрался к двери. Но тут его выдала скрипнувшая половица. Гасли поморщился. Это было слишком громко, чтобы остаться незамеченным. – В Париже воняет дерьмом. Разумеется, из сгорбленного силуэта донёсся сонный голос. – Я собираюсь туда идти не для того, чтобы нюхать этот запах, –напомнил ему Гасли. – Потому что там полно дерьма, – проигнорировал его Кими. – Ты хочешь за это бороться? – Да, –ответил Гасли. – А за что ещё бороться? Кими поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. – Именно. На этот раз Гасли не стал с ним спорить. Он подумал, что человек переживёт лишь столько, сколько сможет вынести, прежде чем отвернётся от мира, а Кими потерял своих ближайших друзей, казалось бы, ни за что. – Людям всё равно, – продолжил трактирщик. – Они не помогут. Они не стоят того, чтобы за них умирать. – А некоторые стоят. Даже если бы только Юки, Окон, Кими и Феттель заметили, жив он или мёртв, этого было бы достаточно. Особенно если хозяин гостиницы уже сдался – Гасли пришлось бы сражаться за них обоих. Эта перспектива была слишком заманчивой, чтобы омрачать её тёмной ночью и сорванным тайным побегом. – Это будет твоей победой тоже, – сказал он Кими. – Что бы мы с Эстебаном ни сделали, именно ты сохранял нам жизнь достаточно долго, чтобы мы смогли это сделать. – Тогда никому не говори, – проворчал Кими. – Я не хочу быть героем, – он поднялся со своего места, положил руку на плечо Гасли и бросил к его ногам пару поношенных ботинок. – Давай, проваливай. Теперь ты оставищь меня в покое. Гасли просиял, и в его голубых глазах отразилось радостное облегчение. – Ты так не думаешь. Но спасибо. В ответ он сжал плечо Кими, а затем наклонился, чтобы обуться, и поспешно удалился, пока хозяин гостиницы не передумал. Кими смотрела ему вслед, скрестив руки на груди. Да, знаю. Феттель – Джордж Рассел, – объяснил Боттас, открывая сумку и доставая полный комплект униформы, лежавший на угловом столике Le Grand Prix. – Сержант, которого только что повысили. Ему это больше не понадобится. Феттель не мог поверить в свою удачу. С первого взгляда на одежду было понятно, что молодой лейтенант был немного выше его, но он привык подгонять одежду под себя и под мальчиков Альфины, а также под Кими, если тот ему позволял. – А он не заметит, что их нет? –уточнил он. – Я думал, их заберёт кто-то другой или он сможет их продать? – Он не будет скучать по ним одну ночь, – заверил его Боттас. – Он всё равно редко носит одежду. – Одну ночь? – удивлённо спросил Феттель. Это давало ему значительно меньше времени на то, чтобы внести временные изменения, необходимые для того, чтобы форма выглядела более реалистично. Боттас виновато переступил с ноги на ногу. – Извини, что не смог предупредить вас раньше, но генерал Вольф хотел, чтобы сегодня вечером несколько донесений были переданы ответственному стюарду. Я вызвался добровольцем. Сомневаюсь, что кто-то обратит внимание на ещё одного сержанта, который придёт со мной. – Не извиняйся, – Феттель протянул руку и крепко сжал его плечо. – Всё идеально. С таким умом ты однажды станешь великим генералом. Его сердце разрывалось от грустной улыбки Боттаса. Когда-то он был в это полностью уверен, ещё когда они оба были подростками, мечтавшими покорить мир. Феттель отказался от этой мечты. Боттас не отказался, но был близок к тому, чтобы сдаться. - – Набор для шитья? – с любопытством спросил Кубица. – И укромное место, чтобы им воспользоваться, – добавил Феттель. Бармен продолжал с опаской поглядывать на Боттаса, хотя уже трижды видел его в компании Феттеля. – Ямы, помнишь? – приглушённым голосом напомнил ему Феттель. – Это ты сказал, что мне понадобится солдат. – Я не говорил, что тебе понадобится набор для шитья, – заметил Кубица, но в его голосе теперь было больше веселья, чем подозрения. Феттель открыл рот, чтобы объяснить, но бармен поднял отсутствующую руку, чтобы остановить его. – Чем меньше я знаю, тем меньше у них оснований меня осуждать. Но да, у меня есть швейный набор, и моя комната пуста, – он весело покачал головой. – Студенты строят планы на моём втором этаже, солдаты шьют в моей спальне, а я-то думал, что управлять таверной будет просто. Феттель смущённо рассмеялся. – Поверь мне, я тоже этого не хотел. - Луна ярко освещала огромное каменное сооружение, известное как Ямы. Оно находилось немного в стороне от шумного центра Парижа, но всё же в пределах городских стен. Это было громоздкое здание размером с две небольшие фабрики, отбрасывавшее огромную тень, которая закрывала свет луны на улицах, которым не повезло оказаться рядом с ним. Хотя ночь была тёплой, а из фабричных труб поднимались клубы дыма, Феттель никогда не видел такого холодного места. – Единственный вход – с той пристани, – Боттас указал на платформу, выступающую в Сену у основания тюрьмы. – Попасть внутрь или выйти оттуда можно только на лодке или вплавь. Феттель рассматривал его с их точки обзора, стоя ниже по течению реки. Капюшон его дорожного плаща пока скрывал старую форму лейтенанта Джорджа Рассела. Она действительно была ему велика (на самом деле ботинки были ему огромны, и он оставил их в надежде, что никто не обратит особого внимания на его ноги), но он не осмеливался вносить в неё необратимые изменения, чтобы парень не заметил их по возвращении. По крайней мере, из-за неправильной формы его было сложнее узнать, и он был не так похож на себя настоящего – а также угольная пыль, которую он взял из камина Le Grand Prix, чтобы сделать темнее и серее свои обычно светло-каштановые волосы и бороду, а непослушные кудри были зачесаны и убраны под головной убор Национальной гвардии. Он прислонился к перилам рядом с Боттасом и прищурился в темноте, когда облако закрыло луну. Такое мрачное, неприветливое место не подходило его другу – не подходило никому. В животе у него завязался новый узел, на этот раз не из-за вероятности быть пойманным. Что, если Алонсо тоже неузнаваем? Что, если пятнадцать лет плена всё-таки сломили его? – Нам не стоит плыть на одном корабле, – понял он. – Если что-то пойдёт не так и меня раскроют, не должно выглядеть так, будто ты в этом замешан. Боттас нахмурился. – Это должна быть та же лодка, – рассудил он. – Иначе ты не сможешь держаться достаточно близко ко мне. – Тогда нам придётся сделать вид, что мы пришли с разных сторон, – решил Веттель. – Мы оба направляемся к лодке, встречаемся и решаем плыть вместе. Стражникам у ворот не нужно знать об этом, когда они будут нас впускать, но гребец может поручиться за тебя, если понадобится. – Хорошо, – кивнул Боттас. – Вперёд.