5 глава. Я и есть революция

Гасли Пока Ферстаппен прощался с ними, чтобы вернуться к Пересу и заняться настоящим делом в Париже, Гасли и Юки провели ночь, устроившись на полу в комнате Окона рядом с университетом. В его распоряжении были гостиная и спальня с настоящими пуховыми одеялами (двумя!) и мягкими коврами на полу. Жильё, которое Леклер и Сайнс, очевидно, считали примитивным, оказалось самым удобным местом для сна, которое когда-либо видел Гасли. Хотя Окон знал, что у них нет денег, он всё равно оказал им любезность, отказавшись от платы. Он настаивал на том, что они его гости, а здание принадлежит Леклерам, так что он всё равно живёт там бесплатно. В этом было достаточно смысла, чтобы перестать чувствовать себя виноватым, и Гасли с довольным видом растянулся на ковре, охотно уступив одеяло Юки. Он наслаждался тем, что толстые стены и целая крыша обеспечивали достаточное тепло, так что ему не нужно было ничего, кроме рогатки, которая всё ещё лежала у него на груди. Ну, технически ему и это было не нужно, но в этом было что-то успокаивающее, что-то, что напоминало ему о том, как он лежал под деревом, как король, бросал камешки со двора Кими в беззвёздное небо и ловил их, пока они втроём болтали всю ночь напролёт. Но на самом деле, каким бы роскошным ни было их жильё, ему не терпелось вернуться в Le Grand Prix, а Окону не терпелось отвести его туда. На следующее утро (после настоящего, полноценного завтрака!) они втроём вышли из дома, встретили Леклера и Сайнса на мосту, который вёл из студенческих кварталов, и вместе направились в таверну. Риккардо и Норрис уже были там. Они коротко поздоровались с ними и снова переключили внимание на блондинку, которая сейчас работала за барной стойкой вместо владельца. – Привет, Бритни, – Риккардо небрежно прислонился к грубо отполированной деревянной поверхности. – Где Кубица? Наверху заперто. – Он ненадолго вышел, – ответила она. – С тем парнем, который иногда приходит сюда с солдатом. Этот люк всегда заперт, когда его нет. – Да, потому что обычно мы там, – заметил Норрис. – Но сейчас мы не там. – Да ладно тебе, – взмолился Риккардо. – Ты же знаешь, что дверь заперта только для того, чтобы никто не мешал нам... учиться, – он дерзко ухмыльнулся. – Можешь дать нам ключи. – Я не могу, только с его разрешения, – неохотно отказалась она. – Я не хочу, чтобы меня уволили. Он скоро вернётся, он никогда не уходит надолго. – Ну же, – умолял Риккардо, но она уже отошла, чтобы обслужить другого клиента. – Эй, Леклер! – вместо этого позвал он Шарля, который начал объяснять что-то пожилому мужчине, стоявшему в другом конце зала. – Не мог бы ты попросить Бритни дать нам ключи, дружище? – Не нужно, – перебил его Юки. Гасли рассмеялся, когда мальчик невозмутимо достал из кармана толстый железный ключ. Он не зря был лучшим карманником в Альпине. – Юки! – воскликнул Окон. – Ты не можешь делать это в Le Grand Prix! Риккардо пожал плечами, явно впечатлённый. – Я же говорю, может. Юки просиял и бросил ключ Гасли, который поймал его одной рукой и неуверенно посмотрел на дверь, сомневаясь, стоит ли ему открывать. Он пока не решил и передал его Окуну, зная, что тот оценит эту небольшую честь. – Молодец, – ухмыльнулся он Юки, когда они пропустили остальных вперёд, дал ему пять и взъерошил его волосы. Юки увернулся и запрыгал к лестнице, радостно объявив, что доберётся туда первым. Они устроились за угловым столиком, ближайшим к списку на стене. Леклер и Окон настояли на том, чтобы Гасли выпил бесплатного вина, а Юки налил себе бокал, прежде чем кто-то успел возразить. Это приятно напоминало таверну Кими после ночи с передачей контрабанды, когда хозяин угощал их текилой Переса в баре, а Юки тайком пробирался на чердак, чтобы выпить. Этот мальчик. Гасли с добродушным весельем улыбнулся ему, потягивая вино так изысканно, как только мог, и прислушиваясь к беззаботной болтовне студентов, к которым присоединялись все новые и новые вчерашние знакомые. Они расслаблялись, потягивая свои напитки, но время от времени поглядывали в угол, готовые уделить все своё внимание, как только этого потребуют их лидеры – как только их лидеры закончат расслабляться. – Что вообще такое медоед? – Норрис поморщился. – Лучший образец мужественности и обаяния, – подмигнул Риккардо. – Милое маленькое пушистое млекопитающее, – поправил его Сайнс. – Как Ландо, только злой. – И пуленепробиваемый, – добавил Риккардо. – Это полезно, не так ли? Но пока я предпочитаю милого и пушистого, чили-бой. Норрис рассмеялся и повернулся к Леклеру. – Они думают, что изучают ботанику. – Зоологию, приятель, – поправил его Риккардо. – Ботаника – это растения. Гасли в замешательстве слушал их. Он мог поддержать шутливую беседу и поговорить о бунтах, но половины слов, которые использовали студенты, он никогда в жизни не слышал. – Я тоже не понимаю, о чём они говорят, – заверил его Леклер. – Я глупый. Я пришёл за вином и революцией. – Что за революция? – осторожно спросил Гасли. Он не хотел обижать друга Окона, но ему не терпелось заняться чем-то полезным. – Какой план? Эстебан сказал, что вы покупаете боеприпасы. – Ты умеешь стрелять? – с интересом спросил Леклер. – Он стреляет лучше Эстебана, – вмешалась Юки. – Я стреляю лучше их обоих. Окон не выглядел впечатлённым. Гасли хотел сказать ему, чтобы тот заткнулся и не морочил ему голову, но он не хотел быть тем, над кем шутят, когда они пытаются поговорить о чём-то важном. Но это не остановило Ландо Норриса и Даниэля Риккардо, которые, не теряя времени, беззаботно обсуждали, кто из них был хуже во время недавней охоты. Гасли и Юки переглянулись и пожали плечами, молча соглашаясь с тем, что, немного потренировавшись, они оба смогут победить богачей с закрытыми глазами. – Вы двое, – Леклерк весело покачал головой, глядя на своих однокурсников. – Хватит дурачиться и слушайте внимательно. Нам нужно кое о чём поговорить, а выпить можно и потом. Норрис поднял свой стакан с молоком, показывая, что он, по крайней мере, не пьёт, и напомнил ему, что они не единственные 'идиоты'; Леклер однажды пришёл на лекцию в костюме банана. – Что такое банан? – спросил Гасли, чувствуя себя немного глупо. – Жёлтый фрукт в форме сосиски, – ответил Риккардо, заставив Норриса хихикнуть. – Это что-то иностранное. – Неважно, – рассмеялся Леклер. – Сколько человек ты завербовал за последний месяц? Нам нужно сосредоточиться. Чем больше мы делаем, тем больше нас замечает охрана; это хорошо, но это значит, что нам нужно работать быстрее. Мои родители получают оружие от Pirelli, но они слишком осторожны; нам нужно всерьёз задуматься о том, чтобы начать действовать самостоятельно. Риккардо, твой друг-контрабандист сможет пройти мимо Маси? – Не думаю, что с Маси будут проблемы, – сказал ему Сайнс. – Ты можешь убедить его в чём угодно. – Не волнуйся так сильно, – успокоил его Норрис. – Мы справимся. – Значит, вы знаете, как вести себя с начальником полиции, который хочет, чтобы его все любили, – раздался голос с другого конца комнаты. Студенты притихли и повернулись, чтобы посмотреть на мужчину, который встал из-за стола в противоположном углу рядом с кладовой и направился к ним. Он был ниже среднего роста, но держался так, что его рост почти не был заметен. У него были тёмные волосы и пристальный взгляд из-под шрама на лице. Он сидел в тени, такой неподвижный и молчаливый, что никто из них даже не заметил его присутствия. Гасли вспомнил, что его точно не было, когда они только вошли. Должно быть, он незаметно проскользнул внутрь вместе с Чжоу или одной из других групп. Это было более чем тревожно. Окон обещал, что Леклер настроен серьёзно и знает, что делает, а бармен из Le Grand Prix присмотрит за ними, но совершенно незнакомый человек каким-то образом проскользнул внутрь незамеченным. Быстрый взгляд на Окона показал, что тот тоже обеспокоен. – Это полезно, когда у тебя небольшие проблемы, – продолжил он. – Но это один человек. Когда мы поднимем баррикады, таких будут тысячи. Ты что, собираешься улыбаться всем подряд? Он остановился у их столика лицом к Леклеру, и тогда Гасли заметил, что тот стоит немного неровно – словно была какая-то рана под повязками, которые были видны сквозь расстёгнутую рубашку. Сайнс встал, защищая своего друга. – Кто вы? – спросил он, защищаясь. – Как вы сюда попали? – Всё в порядке, – Леклер поднял руку. Он нахмурил лоб, но больше от интереса, чем от чего-либо другого. – Дай ему сказать. – Он прав, что беспокоится, – сказал ему мужчина. – В Париже есть люди, которые хотели бы вашей смерти. – Я знаю, – искренне ответил Леклерк. – Но если ты оставил нас в покое достаточно надолго, чтобы послушать нас, я предполагаю, что ты не один из них. – Ты забываешь о шпионах, – указал он. Леклерк на мгновение виновато опустил глаза, когда все остальные повернулись к нему. – Вы правы, это моя вина, – признал он, снова поднимая взгляд на незваного гостя. – Мне придется быть более осторожным. Как вы сюда попали? – Я мог бы спросить вас о том же, – ответил мужчина. – Бармен сказал, что закроет люк. Глаза Леклера сузились, когда он присмотрелся к нему поближе: шрамы, пылкое выражение лица, свежезабинтованный торс. – Кубица прячет тебя? – спросил он. – Вот почему он закрыл этаж даже для нас. Мужчина кивнул. – Не то, чтобы я должен был прятаться, – сказал он с лёгким раздражением. – Все думают, что я мёртв. Я же должен быть там и говорить им, что это не так. – Он сделал паузу и пристально посмотрел на Леклера. – Тебя зовут Леклер? – Да, – подтвердил Леклерк. Мужчина внимательно осмотрел его, обратив внимание на три банданы, красный жилет и шейный платок, а также на намеренно взъерошенные волосы. – Я слышал о вашей семье, – сказал он ему. – Ты неплохо начал, Леклер, и нам нужны такие люди, как ты, но я должен быть уверен, что ты справишься. Тебе нужно мыслить масштабнее – вам всем нужно. Его взгляд скользил по молодым лицам тех, кто сидел и стоял вокруг столов с напитками в руках, на щеках которых ещё не сошли следы смеха. – Вы же мальчишки, – продолжил он. Юки раздражённо вздохнул. – И вы богаты. Вам никогда не приходилось понимать, насколько всё серьёзно. Легко сидеть и смеяться в таверне, болтая о победе, но добиться её – совсем другое дело. Он, слегка прихрамывая, подошёл к другому столу, за которым Чжоу и Пиастри писали черновик брошюры. Они отодвинулись, когда он взял их перо и направился обратно к угловому столу, остановившись перед списком мучеников, висевшим на стене. – Вы когда-нибудь задумывались о том, что в этот список могут добавить и ваши имена? – серьёзно спросил он. – Мёртв. Они когда-то говорили так же, как вы. Я знаю – я был одним из них. Грубые пальцы перелистали бумаги и остановились на последней. Одной рукой он отодвинул предыдущие листы, а другой решительно перечеркнул имя внизу: Фернандо Алонсо. Гасли и Окон резко вдохнули. Именно Окон сам вписал это имя в список. Кими и Феттель сказали, что их друга больше нет. – Или окажетесь в Ямах, – он смело посмотрел на уставившихся на него студентов. – Я тоже там был. Глаза Леклера расширились от шока. – Заключённый 14, – выдохнул он. – Заключённый 14, – подтвердил он, затем посмотрел на Гасли и Окон и бросил перо на их стол. – Фернандо Алонсо. – Ты не умер, – сказал Окон очевидное, а у Гасли отвисла челюсть. Мало того, что друг Кими и Феттеля, героически погибший на баррикадах, был жив, так он ещё и оказался тем самым таинственным Заключённым 14, о котором им рассказывал Леклер; человеком, чьи слухи сеяли раздор. Алонсо сурово посмотрел на Окона. – Но ты можешь стать одним из погибших. Думаешь, кучки студентов с несколькими пистолетами хватит, чтобы победить Национальную гвардию? Леклер колебался, пытаясь одновременно оправдать доверие товарищей и развеять сомнения старшего революционера. – Возможно, до этого не дойдёт, – рассуждал он. – Дойдёт, – в один голос сказали Гасли, Окон и Алонсо. – Я имею в виду, что мы не будем одни, – заверил их Леклер с большей уверенностью. – Люди присоединятся к нам. – Не рассчитывай на это, – сурово сказал Алонсо, бросив взгляд на список, прежде чем снова посмотреть на лидера студентов. – Чтобы возвести баррикаду, нужны не только благие намерения, а чтобы застрелить человека – не только обаяние. Кто-нибудь из вас когда-нибудь стрелял в гневе? Никто из студентов не ответил. Всё было так, как и подозревал Гасли: они желали добра и были уверены в своей способности храбро сражаться, но они никогда не оказывались в реальной опасности. Что касается его самого... – Я сражался с солдатами, – сказал он, взяв себя в руки, чтобы его голос звучал так, будто он постоянно общается со старыми героями. – Я тоже, – сказал Окон. – И я, – добавила Юки. Леклер и студенты энергично закивали. Окон, должно быть, рассказал им эту историю; Гасли был настолько потрясён миром, в который попал, что даже не подумал о том, чтобы поделиться ею с ними. Алонсо был не так впечатлён, как студенты, но по его лицу было видно, что он хотя бы немного доволен. – Правда? – он приподнял густые брови. – Они преследовал контрабандистов, – объяснил Гасли. – Я замедлил одного с помощью рогатки. Он нервно усмехнулся, не зная, не опозорился ли он ещё больше; рогатка – это не ружьё. – А я напал на них с деревьев, – быстро сказал Окон. Юки открыл рот, но Алонсо уже начал смеяться. В его смехе не было ничего обидного, но Гасли рассчитывал на другую реакцию. Он немного съёжился на своём месте. – Надо отдать вам должное, у вас есть яйца, – сказал он с едва заметным одобрением, окинув взглядом их одежду, которая явно была не в таком хорошем состоянии, как у их товарищей. – Но нам нужно нечто большее. Национальная гвардия многочисленна и хорошо обучена; жители Парижа дезорганизованы и напуганы. То, что они реагируют на митинги на углу улицы, не значит, что они будут сражаться. По его лицу пробежала тень. В 1832 году он сражался с Кими и Феттелем и не понаслышке знал, к чему приводит переоценка сил противника. – Я уже проходил через это. Одной храбрости в мире недостаточно. – На этот раз мы всё спланируем, – заверил его Леклер. – Лучше подготовимся и получим больше финансирования. – Я буду заниматься планированием и подготовкой, – согласился Алонсо. – Но даже в этом случае некоторые из вас не выживут, – он снова окинул их взглядом, серьёзным и напряжённым, пытаясь заметить хоть малейший признак того, что кто-то колеблется. – Поверьте, я не говорю вам, что вы не должны сражаться; нам нужны все, кого мы сможем собрать. Но мне нужно знать, что я могу на вас положиться. Вы молоды, и некоторые из вас – а может, и все – погибнут. Вы действительно готовы к этому? – Мы готовы ко всему, сэр, – решительно поднялся на ноги Окон. Уголки губ Алонсо дрогнули в ироничной улыбке в ответ на это проявление уважения. – Вы бы умерли за свободу? Вы бы хотели, чтобы ваши имена было в этом списке? – Да, – выпалил Гасли, сидевший рядом с ним. Норрис сделал то же самое на противоположном конце стола, и остальные последовали его примеру. – Мы все бы на это готовы, – искренне сказал Леклер. – Я могу вам это пообещать. Алонсо всё ещё выглядел не до конца убеждённым. – Мы можем это доказать, – сказал ему Норрис. Он поднял брошенное перо, отошёл от стола и аккуратно подписал своё имя под зачёркнутым Фернандо Алонсо в нижней части списка. – Я зачеркну это позже, – повернулся он к товарищам, и его лицо озарилось отважным воодушевлением. – Когда мы все станем героями. – Я выпью за это, – Риччардо залпом допил остатки своей кружки, затем взял у кузена перо и тоже записал своё имя. Остальные студенты с нетерпением последовали за ними, бросая взгляды то на Леклера, то на Алонсо в поисках одобрения за свою храбрость. Выражение лица ветерана наконец-то дало им то, чего они ждали: дерзкую решимость, которая была присуща каждому из них. – Не надо, – Гасли протянул руку, чтобы помешать Юки написать своё имя под именами его братьев из Альпины. – Тебе не нужно этого делать. Юки всё равно написал. – Можешь зачеркнуть моё, – пообещал он. – Если я смогу зачеркнуть твоё. Леклер записал себя и ободряюще улыбнулся своим последователям, прежде чем вернуть перо Чжоу. – Мы готовы, – сказал он Алонсо. – Тогда тебе придётся меня выслушать, – ответил Алонсо. – Нам нужно многое сделать. Нам нужны тренировки, припасы, кто-то, кто будет следить за гвардией и полицией, кто будет знать их передвижения наизусть, предугадывать их действия и срывать их планы. Мне нужно найти людей, которые знают, что делают, и захотят сделать это снова, а также тех, кто будет координировать действия за пределами города, – он пристально посмотрел на каждого из них по очереди. – Дом Мерседес слишком долго доминировал. С сегодняшнего дня вы больше не мальчики, вы – освободители. Он протянул руку Леклеру, который всё ещё стоял во главе стола своих друзей. Леклер пожал её от имени всех присутствующих. Затем он на мгновение задумался, поднял руки и снял красную бандану со своего триколора, почтительно протянув её ветерану. – Добро пожаловать в революцию, – уважительно кивнул он. Алонсо кивнул в ответ и поправил бандану на лбу. – Я и есть революция. Феттель У Феттеля оставалось мало времени. Он последовал совету Кубицы немного отдохнуть, но из-за усталости короткий отдых затянулся гораздо сильнее, чем он рассчитывал. Он резко проснулся от восхода солнца и поспешно выбрался из бара на верхнем этаже, задержавшись у своего прежнего жилища ровно настолько, чтобы забрать сумку и отдать оставшиеся деньги, прежде чем отправиться на рынок, который ему указал бармен, тоже отправившийся на поиски другого. На парижских улицах царила такая неразбериха, что казалось, будто они меняются местами, чтобы помучить его, но Кубица подробно объяснил, как добраться до нужного места. Теперь нужно было найти дорогу обратно к Альпине. Когда он вышел на площадь, его взгляд привлёк стенд, установленный на краю рынка. Он с опаской направился к нему. На стенде был изображён знак парижской полиции и несколько плакатов с объявлениями о розыске. Феттель нервно просмотрел на них. На большинстве плакатов были изображены люди, которых он никогда в жизни не видел и о которых ничего не слышал, и ни на одном из них не было написано Заключённый 14 или Фернандо Алонсо. Он был удивлён, но в то же время нет. Если они действительно думали, что он мёртв, и, судя по тому, что Кубика сказал о его слухах, призывающих к восстанию, в их интересах было не привлекать к нему внимания. Заключённый 14 не подвергся мученической смерти; он просто тихо угас в забвении. У Феттеля почти возникло искушение самому нарисовать плакат. Затем его взгляд упал на что-то ещё, и он чуть не рассмеялся: если бы не подписи под изображениями, он бы ни за что не узнал неудачные копии контрабандистов, которые иногда имели дело с Кими. А человек рядом с ними... Его сердце замерло. Сержант Шумахер, – гласило описание под его портретом, на котором он был изображен в форме, в которой проник в Ямы. Его темные волосы были зачесаны назад, борода нелепо забрита и уложена, а форма лица и носа была не совсем точной, но глаза изобразили верно. Он дёрнулся, готовый сорвать объявление, но его остановил голос за спиной. – Вы его видели? Позади него стоял мужчина в такой же форме, как у него тогда, – намного моложе Гасли и Окона, с тёмными волосами и густыми бровями. Феттелю было грустно видеть, как кто-то так рано попал под влияние системы, поддерживающей режим Мерседеса, пока он не вспомнил, что они с Боттасом были ещё моложе. – Нет, – он невинно покачал головой. – Простите, сэр. Я просто хотел узнать, почему сержант Национальной гвардии объявлен в розыск. – Ничего важного, – отмахнулся от него солдат. Сержант Шумахер тоже не стал мучеником. – Просто не все подходят для этой работы. Он самодовольно улыбнулся, и пуговицы на его форме заблестели на солнце, напомнив Феттелю о тех, что он обменял. Они были совсем новыми (на самом деле вся форма выглядела безупречно) – совсем не то, что у Боттаса. Феттель слышал, что в Национальной гвардии служат в основном сыновья из богатых семей, и вдруг понял, почему сержант так молод. – Конечно, – почтительно ответил он. – Ну, если увидишь кого-нибудь из них, – важно сказал ему солдат, выпрямляясь во весь свой довольно внушительный рост. – Доложишь мне: сержанту Строллу. Я здесь главный. Феттель пообещал, что так и будет. Он продолжал бесцельно бродить по рынку, встречая множество торговцев, которые даже не собирались покидать Париж, и ещё больше тех, кто не хотел подвозить совершенно незнакомого человека, у которого почти ничего не было. Он не мог их винить, особенно учитывая, что помимо обычных стражников площадь патрулировали офицеры Национальной гвардии. Все они знали, что что-то происходит, даже если не понимали, что именно. – Лот 33! – раздался голос аукциониста с подиума на севере. – Переходит к месье Квяту! Взгляд Феттеля рассеянно скользнул туда, где что-то блестящее уносили с подиума обратно в толпу. Он не поверил своим глазам. Это был не месье Квят. Это был Макс Ферстаппен – контрабандист из Red Bull – нагло торгующийся на парижском рынке, как будто Национальной гвардии не существует. А рядом стоял Перес, и за спиной у него уже выпирал мешок с товаром. Феттель не мог поверить в свою удачу. Если кто-то и мог чувствовать себя комфортно в незаконных делах, так это контрабандисты; в этом и был весь их смысл. Он протолкался сквозь толпу, собравшуюся вокруг подиума, подошёл к двум мужчинам и, когда они его узнали, отвёл их в более тихий переулок и объяснил, в каком он оказался затруднительном положении. – Значит, мне нужно вытащить нас обоих из Парижа, – закончил он. – У меня не так много денег, но ты можешь забрать их все, и, если я могу чем-то помочь, просто дай мне знать. – Это будет непросто, – с сомнением в голосе сказал Перес. – Капитан Хэмилтон вернулся в город. На большинстве выходов стоят новые охранники, и они проверяют всех, кто входит или выходит, без исключений. Мы слышали, что сам Хэмилтон патрулирует ворота и он знает, как мы выглядим. Либо мы воспользуемся запасным выходом и оставим повозку... – Опять, – вмешался Ферстаппен. – ...или мы останемся здесь на какое-то время, пока шумиха не уляжется. Гораздо проще затеряться в городе, чем пройти через ворота. – Капитан Хэмилтон? – переспросил Феттель. – Офицер охраны, который нас преследует, – объяснил Ферстаппен, и на его лице появился намёк на веселье. – Должно быть, на этот раз мы его сильно разозлили. Это в него Гасли стрелял из рогатки. – Что сделал Гасли?! – в ужасе воскликнул Феттель. Оставьте этого парня в покое хоть на минуту, и он начнёт нападать на солдат! – Это было круто, – рассмеялся Ферстаппен. – Я хочу посмотреть, как он будет стрелять. – Ты оказываешь на него самое негативное влияние, – отчитал его Феттель, а потом вспомнил, что сам оказался здесь из-за того, что спровоцировал побег из тюрьмы, в результате которого погибли по меньшей мере три человека. Возможно, он и сам был не лучшим примером для подражания. – В любом случае, – вернул их к теме Перес, – босс не хочет, чтобы мы рисковали и уходили слишком рано. Хэмилтон знает, что мы здесь или скоро приедем, и на этот раз он не даст нам уйти. – Он так думает, – пожал плечами Ферстаппен. – Мы можем немного переждать, а потом генерал Вольф снова отправит его за город, и все остальные расслабятся. Феттель обеспокоенно нахмурился. Он не был с ними близко знаком, но знал, что Кими на них полагается, а Гасли мечтает однажды присоединиться к ним. Кроме того, Феттелю не хотелось даже думать о том, что кто-то может быть пойман генералом, который стреляет в своих солдат. – Почему вы участвовали в торгах на рынке? – спросил он. – Если там бегает солдат, который вас знает? – Мы осторожны, – заверил его Перес. – Нам нужны настоящие товары, чтобы выглядеть законно. И у нас есть свои люди, которые сообщают нам всё, что нужно знать. Хэмилтон стоит у южных ворот, а Маси следит за студентами, которые создают проблемы. Мы уйдём отсюда до того, как они появятся. – А потом? – А потом мы будем делать, что захотим, пока не придёт время уезжать, – беззаботно сказал им Ферстаппен. – А ты... – Он на мгновение задумался. – Кажется, я нашёл новое место, где можно остановиться и где можно расплатиться текилой и шоколадной пастой. Вы можете поехать с нами, если у вас есть чем расплатиться. Услышав последнее предложение, Перес сурово посмотрел на него. – Или нет, – пожал плечами Ферстаппен. – Если ты тоже против Хэмилтона, можешь остаться бесплатно. Гасли – Фернандо? – раздался знакомый голос из люка на нижнем этаже. – Кубица сказал, чтобы ты не высовывался! – Феттель! – удивлённо воскликнул Гасли. – Пьер? – Голубые глаза Феттеля расширились. – Эстебан? Юки! Они уставились друг на друга, не ожидая увидеть друг друга в компании Заключённого 14. – Что ты здесь делаешь? – Гасли и Феттель спросили одновременно. – Кто ты? – Леклер с интересом нахмурил брови, переводя взгляд с Окона на Алонсо и Феттеля. Феттель замялся. – Это Феттель, – сказал ему Окон, всё ещё выглядя таким же растерянным, как и Гасли. – Он живёт в Альпине, я, наверное, упоминал его. – Это он вытащил меня из Ям, – добавил Алонсо. – Себастьян, это наши новобранцы. – Что?! – воскликнул Гасли, уставившись на человека, которого Кими называл миротворцем. – Ты проник в Ямы?! – Он отчитывает нас только за то, что мы говорим о бунте! – объяснил Окон Леклеру, который был не менее шокирован. Алонсо усмехнулся. – Это похоже на Себа. – Вы все должны быть в Альпине, – тихо сказал Феттель. – Они уже здесь, – ответил Алонсо, прежде чем Гасли, Окон или Юки успели возразить. – Фернандо, – Феттель умоляюще посмотрел на него. – Не все парни... – Они старше, чем ты был тогда, – напомнил ему Алонсо. – Они могут сами решать. – Пьер... – взмолился Феттель. – Я не вернусь, – твёрдо сказал ему Гасли. – А если ты врываешься в тюрьмы, то даже не думай мне указывать. Феттелю нечего было на это ответить. – В любом случае. Только когда он это сказал, Гасли заметил присутствие Ферстаппена и Переса рядом с ним. – Риккардо, – контрабандист привлёк внимание студента. – Мне нужно с тобой поговорить. Тебе нужно уговорить своего друга-бармена предоставить нам место для ночлега. Риккардо, Леклер и Сайнс долго его уговаривали, но в конце концов Кубица уступил и разрешил Феттелю, Алонсо и Red Bull ночевать у него на верхнем этаже столько, сколько им будет нужно. Как и сказал Окон, у студентов были лица, к которым люди прислушивались, а у контрабандистов было достаточно денег, навыков и связей, которые могли пригодиться для революции Леклера. Тем не менее Кубице это не доставляло радости. – Леклер, – он отвёл его в сторону, пока Юки настойчиво уговаривал Феттеля добавить его имя в список, а Ферстаппен категорически отказался от своего имени и имени Переса. – Не слишком ли это? У меня в баре студенты, крестьяне, беглые заключённые, но контрабандисты? – Только на верхнем этаже, – напомнил ему Леклер. – Дело не в этом, – бармен бросил на него взгляд. – Ты же знаешь, я рискую жизнью, потому что вы все здесь. – И мы это очень ценим, – искренне сказал Леклер. – Правда. – Когда это закончится? – спросил Кубица, с любовью и отчаянием качая головой. – Когда мы выиграем, – решительно ответил Леклер. Кубица раздражённо улыбнулся. – Что ж, тогда тебе лучше поскорее победить. – Мы стараемся, – пообещал Леклер. – И мы как никогда близки к победе; теперь у нас есть он. Он указал на Алонсо, который откинулся на спинку стула и разговаривал с Оконом. – Заключённый 14, – произнесли они в унисон: Кубица – с интересом, а Леклер – с благоговением. – Этот венок снаружи будет что-то значить, – поклялся студент. Кубица обнял его за плечи и слегка сжал их. – Надеюсь, что так, парень. Я хочу сам вычеркнуть все ваши имена из этого списка и сжечь его, а потом мы все сможем встретиться за бокалом вина как друзья, а не как сообщники. Леклер улыбнулся ему той неуверенно-очаровательной улыбкой, которая осветила его глаза. – Мы можем быть и теми, и другими. Феттель Не считая себя обладающим той чарующей харизмой, которая помогала студентов выступать перед толпой, Окон с удовольствием помогал Леклеру раздавать брошюры, которые они писали о монархии и её недостатках, обращаясь к прохожим более личностно, чем в речах с бочек. А теперь он мог с удовольствием использовать эту возможность, чтобы показать своим друзьям Париж, и был явно доволен тем, как успешно ввёл Гасли в свой мир. Увидеть памятники вместе с ними – значит увидеть их новыми глазами. Они по-прежнему впечатляли – особенно сейчас, когда не было облаков, – но не вызывали у молодых людей из Альпины ни боли, ни ностальгии, только благоговение. Глаза Гасли сияли, когда он смотрел на обелиск на площади Конкорд и на имена, увековеченные на камне Триумфальной арке; Феттель видел, что он представляет среди них и своё имя. Юки напевал себе под нос и вприпрыжку бежал по периметру площади Бастилии, наслаждаясь солнечными лучами на своём лице. Гасли напевал и бежал вместе с ним, дразня его выдуманными историями и смеясь, когда Окон запинался, пытаясь рассказать что-то правдивое. Эти трое всегда умели улыбаться, несмотря ни на что, но Феттель редко видел их такими беззаботными. Он с радостью наблюдал за тем, как они мчались к колонне в центре, опережая Окона, у которого не было ни единого шанса догнать своих друзей, весело пререкавшихся о том, чья рука первой коснулась колонны. Их так воодушевляла мысль о планах, которые вполне могли привести к их гибели, но, видя своих ребят такими радостными, Феттель почти забывал о своих тревогах. Леклер улыбнулся и поравнялся с ним, позволив Окон вести их за собой. – Хорошо, что твоя семья так поступила, – сказал ему Феттель. – Привела сюда Эстебана. – Он этого заслуживает, – честно ответил Леклер. – Хотел бы я сделать больше. – Ты и так многое делаешь, – так же искренне ответил Феттель. – Я впечатлён. Леклер посмотрел ему в глаза со скромным удовольствием, которое озарило его лицо. – Спасибо. Но всегда есть куда стремиться. Алонсо прав: мне предстоит долгий путь. – Ты отлично справляешься, – заверил его Феттель. Леклер открыл рот, чтобы ответить, но тут его взгляд упал на что-то на другой стороне площади. Вся неуверенность исчезла с его лица, он нахмурил брови и в мгновение ока превратился из полного надежд студента в сосредоточенного активиста. Феттель проследил за его взглядом и увидел, как с другой стороны площади к ним приближаются пять лошадей, на которых восседают ещё более величественные всадники. Молодой человек, возможно, чуть моложе Леклера, возглавлял отряд. Он важно хмурился, глядя на всё свысока, сидя в богато украшенном седле. За ним развевался плотный белый плащ, а копыта его скакуна с гордостью стучали по земле. Остальные члены отряда следовали за ним на некотором расстоянии. Двое из них были одеты так же богато, как и он, а те, что ехали по бокам, выглядели чуть более сдержанными, как слуги или телохранители. Леклер решительно сдвинул бандану на лоб (он купил новую красную, чтобы заменить ту, что отдал Алонсо) и вышел на их путь, твёрдо встав в нескольких шагах впереди центральной фигуры. Юноша резко натянул поводья, и лошадь взбрыкнула, угрожая сбросить его, и развернулась на месте, чтобы не столкнуться с внезапно возникшим на её пути человеком. – Мазепин, – спокойно поприветствовал его Леклер. – Я как раз думал, когда же мы с тобой встретимся. Мазепин бросил на него сердитый взгляд и попытался объехать его, но Леклер отошёл в сторону, преградив ему путь. – Отойди, Леклер, – приказал он. – Мы не хотим с тобой разговаривать. – Мы не видели твоего отца на нашем банкете, – Леклер стоял на своём. – Это потому, что он не хотел идти, – прошипел Мазепин. – А теперь уйди с дороги. Если бы наши семьи не были так тесно связаны, он бы и думать забыл о твоих родителях-предателях, а я бы прикончил тебя прямо сейчас. – Это заставляет меня задуматься, – Леклерк понизил голос, но по-прежнему не двигался с места. – Если он считает нас такими предателями, то почему усыновил сына революционера? – Уходим, – прорычал Мазепин, снова разворачивая коня. Существо встало на дыбы, и его копыта взметнули пыль там, где за мгновение до этого была голова Леклерка. Он пригнулся и пропустил мимо себя сына лорда. Именно тогда Феттель по-настоящему обратил внимание на спутников Мазепина. Тот, что был справа от юноши, явно приходился ему отцом: у него были такие же светлые волосы и манера держаться свысока. Тот, что был слева... У Феттеля перехватило дыхание. Мальчик тоже был блондином, но не таким ярким, и сидел на своём гнедом коне как-то неуклюже, словно не был уверен, что ему здесь место. На его груди был такой же герб, и он был одет в такую же красивую одежду, которая превосходила даже наряд Леклера, но не это заставило сердце Феттеля остановиться. Это лицо – он узнал бы его где угодно. – Михаэль, – выдавил он. Феттель не заметил, что произнёс это вслух, но, должно быть, сделал что-то, чтобы привлечь внимание мальчика. Проходя мимо, тот повернул голову и с любопытством посмотрел на него сверху вниз, а затем снова устремил взгляд вперёд. Феттель сглотнул. Этого не могло быть. Это было невозможно. Но Леклер сказал... – Феттель? – студент обеспокоенно нахмурился. – Всё в порядке? – Эти люди, – пробормотал он. – Мазепины, – вздохнул Леклер. – Я уже не знаю, что о них думать. Никита всегда был таким – он никогда не изменится, – но его родители были близки с моими. Они, конечно, за монархию, но старик однажды проявил сочувствие – до того, как решил поставить на первое место свою должность. – Он усыновил ребёнка? – спросил Феттель. Он не мог позволить себе поверить в это. Сначала Алонсо оказался жив, а теперь у Шумахера появился сын? Это было уже слишком. Но этот мальчик... он был так похож на него. – Мик, – сказал ему Леклерк. – Я был слишком мал, чтобы помнить, но, судя по всему, он забрал его из трущоб в 1833 году. Его мать болела холерой, а отец погиб на баррикадах. Она сказала, что он даже не знал о её беременности. По словам моего отца, таким образом маркиз раскаялся и смог вернуться к королю без чувства вины. – Мик, – Феттель с трудом выдавил это имя из-за кома в горле. Он мог быть примерно того же возраста – мальчик с голубыми глазами. Беспокойство Леклерка усилилось. – Серьезно, ты в порядке? – Он не знал, что у него есть сын, – прошептал Феттель. – Мы даже не знали, что у Михаэля был любовница. – Ты его знал? – Глаза Леклерка тревожно расширились. – Мы видели, как его сбили, – вспоминал Феттель, и на его глазах выступили слёзы. – Он размахивал флагом... тот упал и накрыл его тело, как саван, – он сделал паузу и глубоко вздохнул, чтобы взять себя в руки. – Он знает? Мик? – Не связывайся с ними, – серьёзно предупредил его Леклер. – Мне всё сходит с рук. Тебе – нет. Но это было не из тех предупреждений, к которым легко прислушаться. В ту ночь Феттель не мог уснуть, снова и снова представляя лицо мальчика, который с любопытством обернулся, услышав имя, так похожее на его собственное. Он был так похож на своего отца, что ошибиться было невозможно. В каком-то смысле он был рад, что Алонсо не видел его. Феттель был знаком с Михаэлем всего несколько лет, но он до сих пор остро переживал эту потерю – Алонсо и Кими были его самыми близкими друзьями. И хотя хладнокровие Кими сдерживало его, Феттель сомневался, что Алонсо был бы столь сдержан. С другой стороны, он жалел, что рядом нет пылкого друга, который мог бы немедленно забрать мальчика. Михаэль Шумахер был для них героем и кумиром; несправедливо, что его сын стал пленником буржуазии и не знает, за что боролся и погиб его отец. По крайней мере, мальчик должен знать. Мик Шумахер. Феттель прокрутил это имя в голове. Или, как он предположил, теперь это Мик Мазепин. Это неправильно. Он как можно осторожнее откинул люк и тихо накинул на плечи поношенное пальто, которое взял из Альпины. Он подумывал о том, чтобы попросить Леклера организовать встречу, но здравый смысл подсказывал ему, что это было бы неразумно. Шарль Леклер и так рисковал быть арестованным; ему не хватало только приказа от самого маркиза де Мазепина за то, что он позвал своего подопечного на встречу с крестьянским бунтарём. Мазепины, должно быть, известная семья, а жители Парижа голодали – не составило бы труда найти кого-нибудь, у кого можно было бы спросить дорогу в обмен на что-нибудь из кухни Le Grand Prix. – Себ? Он вздрогнул, когда в темноте раздался голос Переса. – Чеко? – Контрабандист всегда знает, когда кто-то собирается проникнуть в подвал, – понимающе улыбнулся Перес. Феттель поморщился. Он не собирался красть у Кубицы – только позаимствовать. Уже не в первый раз он с любовью и раздражением задавался вопросом, во что его превращает влияние Алонсо. – И, – продолжил Перес. – Контрабандист знает все закоулки Парижа и всех стражников, которые не прочь выпить текилы во время дежурства – даже когда следят за советниками короля. Феттель начал. – Откуда ты узнал? Перес посмотрел на него так, будто только что догадался. – Я не знаю почему, и мне это не нужно, – просто ответил он. – Но если ты хочешь подкрасться к Мазепину, тебе больше повезёт со мной. – Спасибо, – с облегчением вздохнул Феттель. Во всём этом жизненном хаосе ни на кого нельзя было положиться так, как на Серхио Переса. – Нам стоит немного подождать, – посоветовал он. – Не всем нравится моя текила, но через несколько часов... – Он вытянул шею, чтобы посмотреть на ночное небо через окно. Контрабандисты тоже умели определять время по звёздам. – Через несколько часов Латифи и Албон будут у задних ворот. Я их знаю, мы можем быть уверены, что они будут молчать, если мы скажем, что дело в контрабанде. В жизни своей Феттель ещё никогда не был таким нетерпеливым, и к тому времени, когда они наконец пробирались по улицам, он был уверен, что его грудь вот-вот разорвётся. Его сердце бешено колотилось, когда они подошли к изысканным задним воротам дворца и уставились на величественное здание за ними. Он мог только догадываться, что подумает Михаэль, если узнает, что его сын живёт в таком месте. – Прикрой лицо, – велел Перес, указывая на шейный платок, который он посоветовал Феттелю взять с собой, а затем тихо свистнул, подзывая одного из двух охранников. – Чеко? – осторожно приблизился мужчина. – Это ты? Перес подтвердил, что это он, и мужчина расплылся в приветливой улыбке, подзывая своего товарища. – Кто это? – более настороженно спросил второй мужчина, более высокий и менее уверенный в себе, указывая на Феттеля. – Он мой друг, – ответил Перес. – Что случилось с Максом? – Ничего, – спокойно заверил его Перес. – Он взял выходной. – Ты рано, – прокомментировал первый мужчина. – У меня не будет шоколадной пасты как минимум неделю. – Отлично, Латифи, – сказал Перес, доставая бутылку своей фирменной красной текилы. – Можешь пока считать, что это мой долг. Сегодня я здесь ради своего друга. Латифи и высокий мужчина, которого, как предположил Феттель, звали Албон, снова обратили на него внимание, и он нервно откашлялся. – Мне нужно увидеться с Миком Ш... – начал он, но поспешно исправился. – Мик. Мне нужно увидеться с Миком. Мазепиным. – Зачем? – Латифи нахмурился. – Не только тебе время от времени нужна помощь, чтобы что-то найти, – заметил Перес с дерзкой улыбкой. Альбон усмехнулся. – Что у тебя? Я могу отнести это ему. – Вообще-то, – рискнул сказать Феттель. – я надеялся... отдать это ему самому. – Совершенно секретно, – добавил Перес. Латифи задумался. – Придётся повысить стоимость этого шоколадной пасты. – Временно, – со смехом согласился Перес. – Ты жёсткий торговец. Похоже, это удовлетворило охранника. Он посмотрел на Албона. – Можешь привести ребёнка? – спросил он. – Мне нужно обсудить с Чеко ещё на счёт цен. Албон замешкался, неуверенно взглянув на Латифи и Переса. Затем он повернулся, видимо, решив довериться их мнению, и направился к маленькой двери, которая, как предположил Феттель, вела в помещения для прислуги. Это было самое долгое ожидание: он с тревогой вглядывался в темноту за воротами, вздрагивая от каждого движения в тени, и не сводил глаз с маленькой двери. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она открылась, и у Феттеля сердце ушло в пятки. Вот он идёт за Албоном с растерянным выражением лица, которое становится всё более явным по мере его приближения. Боже, он даже ходит как Майкл. – Привет? – с любопытством произнёс он. – Привет, – слова застряли у Феттеля в горле. Он тоже говорил как он. Феттель стянул шейный платок до подбородка, и Мик наклонился вперёд, чтобы лучше рассмотреть его через решётку ворот, а затем огляделся по сторонам, проверяя, нет ли поблизости слушателей. Перес и Латифи дружелюбно беседовали неподалёку, словно давая им возможность поговорить наедине, а Албон стоял ближе и следил за тем, чтобы этот странный друг контрабандиста не причинил вреда молодому человеку, которого он защищал. – Кто ты? – тихо спросил он. – Я видел тебя сегодня с Шарлем Леклерком, но ты не похож на студента. – Я не студент, – ответил Феттель. В этот момент он понял, что был настолько поглощён мыслью о том, чтобы заговорить с ним, что совершенно не подумал о том, что скажет. Мик наклонился ещё ближе, практически прижавшись лицом к металлу. – Значит, ты революционер? Феттель с трудом сглотнул. – Я знал твоего отца. Мик явно этого не ожидал. Его глаза расширились, и он инстинктивно отпрянул от ворот. Албон крепче сжал пистолет. – Никто не знает, кто мой отец, – потрясённо прошептал Мик. – Мой отец – я имею в виду маркиза де Мазепина – нашёл меня в детстве. Феттель сглотнул. – Тогда ты не знаешь. – Не знаю чего? – спросил Мик. – Ничего, – выдавил Феттель. – О том, кем был твой отец и за что он умер. – Я думал, он умер от холеры, – Мик в замешательстве нахмурил лоб. – Разве в то время не было много заболевших? Феттель слабо улыбнулся. – Михаэль Шумахер умер не от холеры, – сказал он ему. Затем он сделал паузу. Зная, что Леклер знаком с ним, мальчик спросил, не революционер ли он. Он не выглядел недовольным такой перспективой, но и не подтверждал, что поддерживает её. – Ты согласен со своим... братом, я полагаю? – осторожно спросил он. – Ты считаешь Леклерка предателем? Мик задумался, а Феттель ждал, и у него в животе всё переворачивалось. Он разговаривал с точной копией своего старого друга, а парень даже не знал, на чьей он стороне. Это было мучительно. С того момента, как он увидел это лицо, он почувствовал, что должен защищать его – даже больше, чем Гасли и Окона, – но от чего защищать? Мик не был Гасли или Оконом. Он вырос в роскоши, вдали от мирских проблем. В своей эгоистичной ностальгии Феттель не подумал о том, что для него самого было бы лучше остаться там, в безопасности и довольстве. Затем он вспомнил, как Майкл в последний раз встал на баррикадах – как гордо он размахивал этим флагом, как его цвет скрывал кровь, – и вспомнил, как неловко его сын сидел на этом прекрасном коне, хотя его всю жизнь учили ездить верхом. Он был одним из них. Он никогда не стал бы своим среди невежественных богачей и, наверное, не хотел бы этого. – Я не считаю Леклера предателем, – сказал он наконец. – Я думаю, мне просто повезло. Мой отец – маркиз – очень хороший человек, и я не думаю, что он сделал что-то плохое, но и Леклер, по-моему, тоже. Есть много людей, которым повезло меньше, чем мне, и им нужен кто-то, кто будет говорить от их имени. Феттель не смог сдержать облегчённую улыбку и понадеялся, что она будет воспринята как улыбка. – Твой отец говорил за них, – хрипло прошептал он. – Себ, – Перес появился у него за плечом. – Нам нужно идти. – Ещё немного, – взмолился Феттель и повернулся к Мику. – Ты знаешь о июньском восстании 1832 года? Мик кивнул. – Немного. – Твой отец умер там. – Себ, – настаивал Перес. Феттель натянул шейный платок обратно на нос, но не двинулся с места. – Он был солдатом? – Спросил Мик. – Нет, – Феттель покачал головой. Ему хотелось перелезть через эти ворота, обнять этого невинного ребёнка и не отпускать его, пока он будет рассказывать ему героические истории о его отце и друзьях, но Албон предупредил их, что кто-то идёт и Мику нужно вернуться в дом. Феттель схватил озадаченного мальчика за руку и бросил на него последний отчаянный взгляд. – Он был революционером.